Жанр: История
Донесённое от обиженных
...ете. Марат, его помощник по фамилии Шаликин, а
также Вакер расположились в доме председателя сельсовета, человека в прошлом
городского, направленного в село партией. Его жена была известна тем, что умела
готовить по-городскому. Житорова снедала своя страсть, далёкая от радостей приёма
пищи, Шаликин казался человеком малоразборчивым в еде - зато журналист оценил
по достоинству рагу и соусы.
В четверть седьмого утра Марат, за которым поспевали спутники, молодцевато
взбежал по ступенькам сельсовета и, полный злой нетерпеливой энергии, шагнул в
комнату, где на брошенном на пол тулупе провёл ночь Сотсков.
- Встать!
Аристарх и без того уже торопливо поднимался. "Ни минуты не спал", - отметил
Житоров, всматриваясь в напряжённые, с багровыми прожилками, глаза.
- Ты крепко подумал?
На лице Сотскова появилось подобие улыбки, что вызвало у Вакера мысль:
"Юродствует?"
- Всё зависит от тебя! - говорил Марат казаку. - Два слова о Нюшине - и иди
домой к жене, к детям. Ведь как обрадуются!
Сотсков смиренно-сожалеюще развёл руками:
- Я бы рад всей душой, но не врать же...
- Нет! Мне нужна правда!
- Дак всё уже сказал.
Житоров произнёс неожиданно мирным тоном, со странным безразличием:
- Сволочь ты. Не жалко тебе семьи. Иди в машину и потом не жалей, если не
вернёшься!
Сотсков без суеты надел полушубок и вышел. Дверца "чёрного ворона"
захлопнулась за ним. Марат, идя к эмке, приостановился и, вспоминая, поглядел по
сторонам:
- Дом хорунжего тогда, я знаю, отдали бедняку...
Один из милиционеров услужливо пояснил:
- Ну да! Потом он сгорел. На том месте построили дом, где вы ночевали.
13
Хорунжий с женой с утра собирались в дорогу. Станицы не поднялись общей
дружной силой - через несколько дней сюда беспрепятственно придут красные
каратели. Нетрудно представить, что Прокла Петровича Байбарина ожидает смерть не
из лёгких. Это его послушались самые обстоятельные, умные казаки, каких набралось
в Изобильной и в ближних местах до полутысячи... Побитые ими отрядники свалены в
наспех выкопанную яму.
Не одни Байбарины уезжают; тут и там грузят на возы поклажу. Станичники,
которые оружия в руки не брали, глядят на отъезжающих со вздохом: какие тех ждут
скитания по чужим бесприютным краям... Что самим впору бежать - не понималось.
Весной 1918 революция ещё не приучила к истине: у нагана своя арифметика, а чтобы
перед его дулом невиновным оказаться, - на то замечательное требуется везение.
Хорунжий запряг в тяжело гружённую телегу двух рослых рабочих коней. В
возницы подрядил работника из иногородних - неженатого, склонного к перемене
мест малого лет под сорок Стёпу Ошуркова, любившего, чтобы его звали Степуганом.
Сам Прокл Петрович с женой поместился в крытой коляске; впряг буланого жеребца и
неприхотливого меринка с сильной примесью ахал-текинских кровей. С обозом шли
три запасных лошади, несколько коров и отара овец.
Байбарины встали на колени на крыльце, неотрывно глядя в проём распахнутой
двери. Прокл Петрович с непокрытой головой, крестясь двуперстием, прочитал
короткую молитву. Жена Варвара Тихоновна плакала в безысходном мучении, слёзы
лились неостановимо. Оба поклонились зияющей пустоте дома, на добрых три минуты
прижались лбами к доскам крыльца. Потом Прокл Петрович быстро взял жену под
руку, с усилием помог ей подняться, грузной, ослабевшей, повёл к коляске и усадил
под кожаным пологом.
Во дворе толпились люди, беспокойные, подавленные - смущённые сомнением в
собственном завтра. С разных сторон раздалось:
- Прощай, родимый!
- Храни тебя Богородица!
- Счастливо возвернуться!
Байбарин, стоя в таратайке на передке, растроганный и горестный, крикнул:
- Прошу за нас молиться! А я за вас буду - я всех, всех помню... - голос
пресёкся, хорунжий заслонил от людей лицо рукой в рукавице.
Лошади взяли с места машистой рысью - он пошатнулся, но продолжал стоять в
повозке. Работник щёлкнул кнутом, погнал со двора овец, их блеяние походило на
человеческий стон. Коровы не поспевали за повозками, и коней пришлось придержать,
хотя и очень хотелось сократить минуты расставания.
Байбарин направлялся в станицы, которые не признали комиссародержавие, и там,
по слухам, собирались антибольшевицкие силы. Первые дни путники держались
Илека, на котором ноздревато припух, приобрёл оттенок серы подтаявший сверху лёд.
Потом стали забирать севернее, и вот по правую сторону завиднелись придавленные
линии грудящихся кряжей.
Низовой ветер обжигал холодом, и подмороженная ночью дорога не раскисала.
Лошади шли размеренным шагом, под колёсами хрупко шуршал, сдавливаясь, сшитый
ледком грунт. Часа в три пополудни поравнялись с зимовьем; огороженный плетнём
загон пуст - казаки угнали скот, зная, что иначе его реквизируют красные.
Прокл Петрович слез с козел, заглянул за плетень: посреди загона темнела мёрзлая
земля, местами покрытая навозом, а по сторонам ещё лежал снег, поблескивала
ледяная корка.
- Хозяева отменные - потрудились и корм увезти! - сказал с похвалой и
вместе с тем с сожалением: своего-то корма надолго не хватит.
Работник живо откликнулся:
- Увезли, да не всё! Сейчас увидим... У казака душа без скупости! Раздольем
избалована. - Он перемахнул через городьбу, проломал руками тонкую корку, разгрёб
снег и поднял охапку слежавшегося сена.
Варвара Тихоновна истово возблагодарила Бога. Муж её открыл ворота, и овцы,
чуя сенный дух, устремились в загон. Мужчины кидали им огромные охапки сена, и
Прокл Петрович соглашался со Стёпой, что оно - "тёплое, как на печи полежало!"
Глядя на свою бездомную скотину, что с хрустом пожирала корм, Байбарин готов был
заплакать от радости и оттого, что это чувство так щемяще-хрупко.
В сторожке развели огонь, подвесили котелок на треножнике, и хозяин опять
поспешил к овцам - подбрасывал, подбрасывал им сено. Дыхание обступивших
животных волновало его, он наклонялся и с нежностью трепал рукой шерсть на их
спинах.
Когда присели вокруг огня поесть каши, он принялся с болезненным пылом
хвалить здешний край. Вспомнил: недалеко от зимовья есть заросшая лесом долина,
изумительно привольная летом, когда её берёзы, ивы, осины, ольху, черёмуху обвивает
цветущий хмель и кругом свисают его желтоватые шишечки. Работник поддакнул:
- Богатое место! Тому уж десять лет - попалась мне в силки куница. Становой
пристав услышь - велит меня к нему привести. Ты чо, грит, врёшь, будто куниц
ловишь? Я в ответ: не я вру, а люди, мол, врут. Он: это хорошо, что не хвастаешь,
правду говоришь. На-а - выпей! Напоил меня, я и сболтни: правда-де водятся куницы.
Ну, он и стал ездить сюда. Ездил год за годом, пока не выбил всю куницу.
Байбарин хотел что-то сказать, но только дёрнул головой. Жена предложила ещё
каши - отмахнулся. Утварь прибирали в неспокойном молчании. Варвара Тихоновна
вытирала глаза рукой и шевелила губами, читая по памяти молитвы.
От зимовья поехали дальше не по дороге, а по тропке, что заворачивала на
неровную поросшую мелким кустарником местность. Дорога же проходила через
деревню, чьи жители, переселенцы из нечерноземных губерний, могли быть на стороне
большевиков. Мужики на новой земле вышли в зажиточные хозяева, но так как между
ними и казаками тлела застарелая вражда, они поверили, будто красные хотят отдать
им на раздел казацкие угодья.
Байбарин знал: тропка приведёт к оврагу, где есть съезд и выезд, неопасные для
умелого возницы. Он первым подъехал к спуску, и в груди неприятно толкнуло - в
овраге стояла вода, схваченная ледяной плёнкой. Подошёл соскочивший с телеги
Стёпа, снял и надел шапку.
- Только на пароме и переплывать!
Приходилось возвращаться на дорогу, катить деревней. Прокл Петрович, чтобы не
пугать жену, зашёл, якобы по нужде, за повозку, вынул из кармана полушубка
заряженный револьвер и проверил. Взявшись за вожжи, обернулся - подбодрил
улыбкой сидевшую позади под пологом Варвару Тихоновну.
За таратайкой шли коровы, лошади, семенила отара, двигался воз. Дорога привела
в обширный дол, куда за зиму щедро намело снегу; он успел здорово потаять, но всё же
у зарослей ещё косо лежали небольшие сугробы. К концу дня выглянуло низкое
солнце, и сугробы отливали стеклянной синью.
Проехали плотину, засаженную по сторонам редкими тополями. Навстречу,
захлёбываясь злобным надсадно-хриплым лаем, помчались деревенские собаки. Обоз
втянулся в непомерно широкую улицу, чьё пространство раскинулось сплошняком
замёрзшей грязи. Однако приземистые бревенчатые дома справа и слева смотрели
весело; оконные наличники светились жёлтой или небесно-голубой краской.
Из калитки вышел пожилой мужик, зорко пригляделся и застыл. Байбарин понял
- считает овец. Другой мужик, стоя за заплотом, положив на его край руки, а на них
- подбородок, проводил обоз внимательным неотрывным взглядом. Попавшийся
навстречу парень нёс на спине мешок, в котором дёргался и взвизгивал поросёнок.
Прохожий ни с того, ни с сего загоготал, крикнул Байбарину:
- Эй, бога-а-той! Куды едешь, бога-а-той? - скверно выругался: - В п... езжай!
Степуган, уважавший Прокла Петровича, ответил с телеги парню:
- Ты там уже был? Расскажи!
Парень, невероятно поражённый услышанным, остановился, глаза смотрели тупо и
яростно. Байбарин, не глядя по сторонам, правил лошадьми с видом угрюмой
сосредоточенности. Оставили позади колодец с торчащим ввысь журавлём, впереди
показались группки берёз на равнине, деревня стала отдаляться. Прокл Петрович
услышал воодушевлённый голос Степугана:
- Даром глазели, козлы! А одного волкодава я ожёг по самой морде!
Сосущая тревожность не отпускала, хорунжий решительно крикнул лошадям: -
Тпру-у! - и сошёл на дорогу. Стёпа остановил воз, не понимая, чего хочет хозяин. А
тот смотрел туда, где за юром скрылась деревня...
Так и есть: на юру появилась подвода, конь бежал рысью. Работник повернул
голову:
- Может, это так... по своим делам.
Байбарин бросил:
- Держись поближе к коляске!
Обоз двинулся дальше. Позади нарастали конский топот, стук колёс. Чей-то
манерный голос понукал лошадь и с шалой игривостью прикрикивал:
- А-ай, как по пуху вези-ии, ха-а-р-роший!
Подвода обходила слева; обогнала запряжку Стёпы, поравнялась с коляской. Стоя
в телеге на коленях, мужик в саржевом чекмене правил вспотевшим чересчур
раскормленным конём. Два молодых мужика сидели на грядке подводы, свесив ноги в
новых сапогах. Сбоку от того, что сидел ближе к задку, торчало из телеги ружьё. Он
взял его на изготовку и остервенело, будто не в себе, завопил:
- Вста-а-ли, как вкопанные!!
Байбарин осадил лошадей и, не слезая с сиденья, повернулся к подводе. Он увидел:
направленное на него ружьё - однозарядная берданка. Второй мужик, крутнувшись,
достал из телеги трёхлинейку пехотного образца; она была длинна, и он задел стволом
того, что держал вожжи. Ткнув приклад в землю, опираясь на винтовку, как на палку, с
важностью спросил Байбарина:
- Почему нарушаете?
- Что я нарушаю?
- Едете и не кажете бумагу! У нас, чай, сельсовет есть! - На крестьянине -
защитного цвета шаровары: побывал в солдатах.
Его товарищ закричал Стёпе, сидевшему на передке воза: - Иди сюда! - и
выстрелил. Пуля звучно клюнула ребро телеги - на ширину ладони от ноги
работника. Тот моментально спрыгнул наземь, невольно пригнулся, затем стал
неуверенно приближаться.
Прокл Петрович медленно, тяжело, как бы неохотно сошёл с коляски, вдруг
выхватил из кармана револьвер и левой рукой взвёл курок (револьвер был устаревший,
не самовзводный). Бывший солдат, вскидывая винтовку, рванул затвор - и тут же в
грудь вошла пуля.
Тот, что с берданкой, успел нашарить в кармане патрон и поднести к казённику -
опять треснул выстрел. Хорунжий целил в ногу, но попал мужику в надпашье. Ружьё
упало, человек грянулся на дорогу боком и стал извиваться.
Возница, обомлевший было, погнал коня вскачь. Раненый в солдатских шароварах
(от удара пули он стал заваливаться в телегу), упал с неё. Байбарин подобрал винтовку,
крикнул вслед удиравшему мужику: - Сто-о-ой! - и, прицелившись повыше конской
головы, выстрелил. Возница съёжился, хорунжий пальнул ещё раз - теперь по
подводе. Мужик натянул волосяные вожжи так, что лошадь завернула голову - удила
раздирали губы.
- Воротись!
Крестьянин, перепуганный, подъехал.
- Распрягай! - Байбарин держал его под прицелом.
Мужик стал суетливо выпрягать взмыленного коня, с удил срывалась кровавая
пена. Лёжа на дороге ничком, раненный в надпашье стонал; он, видимо, в бреду; руки
шарят по подмороженной грязи, а ноги не шевельнутся. Другой раненый сел на земле,
рот, дёргаясь, приоткрылся, по подбородку потекла кровь, голова склонилась на грудь.
В коляске причитала, охала за полстью Варвара Тихоновна. Стёпа то и дело
отбегал от повозок в поле, глядя в сторону деревни. Появятся вооружённые мужики -
и конец придёт не только хозяину, но и ему. Он не провинился ни перед красными, ни
перед белыми и, при всей симпатии к Проклу Петровичу, не желал терять жизнь за
чужие счёты. Стёпа мысленно клял себя за то, что подрядился ехать.
Хозяин указал:
- Гляди - овцы разбегутся!
Когда велел привязать к задку таратайки крестьянского коня, работник заметил:
- Прибавить бы надо - за риск!
Прокл Петрович произнёс не без обиды:
- Неужели я забуду?!
Поехали, оставив возле раненых возницу с подводой. Он неожиданно кинул
вдогонку:
- Отплата будет!
Байбарин остановил запряжку. Взбешённый, шёл назад, поднимая руку с
револьвером. Варвара Тихоновна высунулась из-за полсти:
- Упаси тя Бог, батюшка! Брось ты его, отец!
Мужик прятался за телегой. Хорунжий плюнул и вернулся к лошадям.
На пути темнела осиновая роща, густая даже без листвы. За осинником оказалось
перепутье: одна дорога вела на северо-запад, другая уходила к югу. Байбарин разнуздал
чужого коня, шлёпнул его ладонью по крупу: гуляй! Обернулся к работнику:
- Решат - мы в станицы повстанцев спешим, - показал на северо-запад. - А
мы кружным путём поедем.
За обочиной раскинулась огромная лужа, покрытая ледком. Прокл Петрович
выдернул затворы из отобранных ружей, забросил в разные стороны, а винтовки
швырнул в лужу: ледок проломился, и они легли на дно.
Дорога пролегала по косогору, с которого уже сошёл снег. Низко стлались сумерки,
как будто пространство заволакивал дым. Вдали на возвышенности виднелся верховой,
по войлочной шляпе Байбарин признал башкира. Всадник пересёк дорогу и пустил
коня торопким шагом по дну яра, далеко объезжая встречных. С воза Стёпа крикнул
хозяину:
- Ну и лисица - башкирец! Боится, как бы не подстрелили!
Прокл Петрович подумал: "А ведь и впрямь подстрелят..." Для красных этот
всадник - вероятный "буржуазный националист", для белых - инородец, не
желающий, скорее всего, воевать на их стороне.
Взошла ущербная луна, обоз приближался к замершему в темноте маленькому
селению. Там так тихо, что подумалось: уж не покинуто ли оно? Но вот несмело
забрехала дворняжка, метнулась за полуразвалившуюся постройку. В другом строении
Стёпа разглядел едва теплившийся огонёк - повернули туда. Вокруг избы торчало
несколько кольев - остатки плетня; труба над крышей дымила. Пригнувшись в
дверном проёме, вышел хозяин.
- Живём в нужда, хорош человек! Конь нет, быки нет... - Это был старикбашкир.
Прокл Петрович поклонился ему в пояс и попросился переночевать. Чего башкир
не ожидал, так это поклона. Стоял безмолвно и недвижимо, затем, опомнившись,
поклонился сам до земли, показывая руками на дверь. Стёпа, стаскивая с воза торбы с
овсом, обронил:
- Загон-то вон, а коней всамделе не видать.
Байбарин провёл в избу смертельно уставшую Варвару Тихоновну, он и сам едва
переступал от утомления. Посреди помещения в грубо сложенном из дикого камня
открытом очаге догорали, сильно дымя и почти не давая света, кизячные лепёхи: дым
утягивало в расположенный над очагом дымоход. У огня сидела на корточках
женщина, трое ребятишек возились на постланных на земляной пол овчинах.
- Господи, бедность-то какая... - перекрестившись, Варвара Тихоновна
прилегла на лавку, что тянулась вдоль бревенчатой стены.
Башкиры, в не столь давнем прошлом кочевой народ, приноровились умело рубить
избы, нередко украшая их искусной резьбой, но жилище, где нашли приют путники,
оказалось не из таких.
Старик бережно положил в очаг дрова, они быстро разгорелись, затрещали, и в
избёнке стало светлее. В ней почти ничего не было; на прибитой к стене полке стояло
несколько деревянных мисок и чашек. Прокл Петрович увидел: у женщины
симпатичное лицо, из-под платка спускаются на спину две толстые чёрные косы. Она
вскипятила котёл воды и бросила в неё немного измельчённого в порошок вяленого
мяса. Стёпа, коверкая язык, как обычно делают русские из простых в разговоре с
инородцами, спросил башкира:
- Почему баран не резал? Почему нет свежий мяса?
Старик испуганно, жалобно поглядел на Байбарина, и тот поспешно сказал:
- Не надо мяса! У нас всё есть! - Послал работника к повозке за припасами,
принялся раздавать принесённую снедь хозяевам, детям. Ребятишки стали жадно есть,
старик и женщина (очевидно, молодая жена) сдерживались, но было видно, что и они
не избалованы сытостью. Стёпа взглянул на башкира, осенённый догадкой:
- Может, тебя кто мал-мал грабил?
Тот закивал, возбуждённо заговорил на родном языке. Байбарин и работник,
немного понимавшие по-башкирски, узнали: с осени на посёлок нападали дважды,
потому в нём и не осталось почти никого - люди бежали в большие сёла. Банда убила
несколько мужчин. Один из бандитов выстрелил в дочь старика - девушку, когда она,
перепуганная, бросилась в поле. Трое суток она мучилась от раны, пока умерла. У
семьи забрали лошадей, коров, жирных баранов - оставили дюжину овец... Женщина
отвернулась, плечи вздрагивали от плача.
У Байбарина тонко, переливчато зазвенело в ушах - подскочило кровяное
давление. Он сидел на овчине у очага, смотрел на свои ладони и не вытер побежавшую
по щеке слезу. Душила ненависть к бандитам, изводило сознание своей
беспомощности. Спросил башкира:
- Кто грабил... у них шашки были?
- Рус грабил! Шашка - нет. Ружьё был. У всех был ружьё. Морда чёрный был.
Сажа.
"Не казаки! Казак без шашки не поедет, - отметил про себя Прокл Петрович. - И
не станет сажей мазаться: прикроет низ лица платком".
Стёпа, понимая его мысли, сказал:
- Переселенцы делают! Распоясались мужики. Сколько их пришло с войны с
оружием!
Сладко зевнул и лёг спать, завернувшись в тулуп, раздался могучий храп. Прокл
Петрович думал - волнение не даст уснуть. Но тоже провалился в сон как в смерть.
Когда наутро собрались ехать, Байбарин сказал хозяину, что оставляет ему лошадь
из запасных и корову. Тот долго не понимал, но и когда как будто бы понял -
сохранял насторожённость, предполагая коварство. Щупал бабки у молодой рослой
кобылы, осматривал корову, а Прокл Петрович повторял:
- Отгони в лес и там паси, чтобы не отобрали.
Старик в немом напряжении глядел вслед уезжающим.
Когда ближе к полудню расположились на привал, Стёпа высказал с завистью:
- Коня и корову подарить чужому башкирцу!.. Простите меня за слово, но верно
говорят - блаженный вы, Петрович!
Байбарин стал горячо говорить о справедливости - разнервничался. Показывал
рукой на север, на пологие, а местами крутые холмы - отроги Уральских гор, -
показывал на юг, куда уходило широко раскинувшееся поле, поворачивался лицом на
восток:
- Всё это раздолье принадлежало башкирам, они - исконные хозяева этого
огромного края! Я читал книги путешественников, да и старики вспоминали - какое
невероятное было изобилие зверей, птиц, рыб... Роскошные пастбища, леса: оленей,
лосей, косуль, кабанов, белок, лисиц - несметно! Все породы диких гусей, уток,
куликов плодились тут и там... На лесистых холмах - пропасть тетеревов, в степи в
великом множестве - дрофы, стрепеты, кроншнепы. Табуны башкирские ходили -
взглядом не окинуть их. А как понаехали государевы чиновники (каждый второй -
немец, - отчего и взялось название "Оренбург"), как полез народ с истощённых
расейских земель, как стали хватать да гадить! Нынче поверь-ка, что водилась в
здешних речках форель? В лесах нет ни оленя, ни кабана, ни медведя, ни диких пчёл,
да и сами-то леса посократились изрядно. Сейчас поедем - будет бор. В мою
молодость по нему катили целый день. А в прошлом году я был - и часу бором не
ехал. И разор дальше идёт! Да притом как поступают с башкирами?
Работник пытался понять, к чему ведёт хозяин.
- Насчёт разора вы верно... Но по-чудному выражаете: вроде сами вы нерусский.
Прокл Петрович махнул рукой:
- Уже слыхал я это! Подумай над стихом - я прочту тебе. Его написал о
здешних землях русский человек, в старину ещё написал: "Край вольных пастырей и
паств! Прервут твой век благословенный добытчики чужих богатств. Нахлынут
жадными толпами, твоё раздолье полюбя, и не узнаешь ты себя под их нечистыми
руками! Тук сей земли неистощённой всосут чужие семена, чужие снимут племена их
плод, сторицей возвращённый!" - Байбарин с настойчивостью обратился к Стёпе: -
Подумай, кто был здесь чужим в старое время? Переселенцы, что имели денежку на
взятки чиновникам: россияне из-под Вязьмы, из-под Калуги, Курска, Твери!
Степуган догадался:
- Ага-ага! А вы - казацкого рода. Вы - на особицу.
Байбарин в досаде издал что-то похожее на рык.
- Мои предки - такие же незваные гости здесь! На мне - те же грехи!
Работник аж крякнул: не подозревал в хозяине этой страстишки -
"представляться", валять дурака.
Спустя два дня беглецы достигли местности, куда уже распространялась власть
белых повстанцев. Поздним вечером обоз остановился в большой деревне русских
переселенцев. Здесь они должны были быть смирными.
Байбарин попросился на ночлег к хозяину просторного, под железной крышей,
дома. Высокий, с какой-то уклончивостью и будто бы апатией в облике поселянин
увидел, что перед ним не нищие, и выказал гостеприимство. Его работник-парнишка,
поймав выразительный вгляд, распахнул надёжные, навек сколоченные ворота. Хозяин
велел пустить байбаринскую скотину в стойло.
Прокл Петрович, тёртый человек, предложил заранее рассчитаться, но поселянин
хитро отводил взгляд:
- Чай, нас не гонят. Наедите, напьёте, животина подкормится - утречком и
сосчитаемся.
Байбарин вслух, при хозяине, прикинул, какая может быть сумма, и протянул
деньги. Мужик с вниманием глянул на царские рубли, но не отступил:
- Как так? Я не понимаю! Ничего этого не нужно, - обеими руками отталкивал
руку с деньгами, посмеивался.
В горнице жена уже поставила на стол бутылку самогона, заткнутую капустной
кочерыжкой. Хозяин, усаживая Байбариных, зыркнул вопросительно, покосившись на
Степугана.
- С нами сядет! - приказал Прокл Петрович.
- Лишь бы как лучше дорогим гостям! - проговорил крестьянин со сладостью,
бросил жене: - Щи уже простыли - живо согрей! - и опять улыбнулся Байбарину.
- Уж мы знаем, как принять.
Взвизгнул поросёнок - лежал у печи на сермяжной подстилке. Хозяин пояснил:
болен-де, отпаиваем овечьим молоком. Велел бабе позаботиться о поросёнке - чугун
со щами принёс сам. Батрак тем временем слазил в подпол за студнем, сбегал в
курятник за яйцами - жарить глазунью с салом. Варвара Тихоновна посетовала,
обратясь к хозяину:
- Не такие уж мы, землячок, прожорливые. И грех ведь - пост!
Он возразил:
- Ничего-ничего, какие теперь посты? В дороге, коли выпало угощение - едят
от пуза! - Сам не ел, не пил: помогал освободившейся жене обслуживать путников.
Степуган накрошил в миску со щами варёное мясо, так что щи едва не перелились
через край, хватил стакан самогона и навалился на еду. "И умещается!" - поражался
Прокл Петрович, в то время как Стёпа с неослабным усердием поглощал одно, другое,
третье...
Изба была щедро протоплена, и гостей прошиб пот. Варвара Тихоновна,
довольная, сказала:
- Уж как иззяблась в дороге! Теперь лицу тепло, а кости ещё только
отогреваются. - Попросила прощения, что хочет лечь пораньше.
Хозяйка предложила ей спать на печи. Пока Варваре Тихоновне помогали на неё
влезть, Степуган захрапел на тулупе. Прокл Петрович присел на лавку, где ему
постелили постель. Подошёл, держа подмышкой толстую Библию, хозяин, опустился
на табуретку.
- Вы, сударь, как грамотный и обходительный, то я смею вас по вашему
образованию спросить... Вы как казак лишены через красных земли и спасаетесь?
Байбарин кивнул, и поселянин, сдерживая чувства, договорил:
- Значит, правда отнимают землю у казаков.
Прокл Петрович поправил:
- Не у казаков отнимают, а у всех мало-мальски состоятельных хозяев! Вот у вас
сколько десятин?
Мужик с неохотой сказал:
- Что обо мне говорить?.. Ну, сыновей я отделил... и осталось у нас на двоих
сорок десятин с небольшим.
"Насколько убавил?" - подумал Байбарин.
- И вы надеетесь, что на вас, двоих едоков, сорок десятин оставят?
Хозяин, не веря казаку, пробормотал не без насмешки:
- И то назвать - богатое имение: сорок-то десятин!.. - ему хотелось
переменить тему, и он раскрыл Библию. - Я всё разбираюсь и давно за жизнью слежу
по Писанию, - прищурившись, стал читать: - Один овен стоит у реки... с запада шёл
козёл и, приблизившись к овну, рассвирепел на него и поразил овна, поверг его на
землю и растоптал его, и не было никого, кто мог бы спасти овна от него.
Крестьянин смотрел на Прокла Петровича ясным, уверенным взглядом:
- Таковое видение пророка Даниила. Для нас следовает, что овен - это казак. А
козёл - пахарь, к примеру, как я: пришлец из Орловской губернии. Вот и поймите, чья
будет победа!
Байбарин старался спрятать волнение:
- А про башкир почему не поясняешь?.. как они голодают...
Мужик презрительно обронил:
- У них зимой от бескормицы лошади, овцы, как мухи, дохнут! И сами башкиры
- старики - бывают чуть живы.
Прокл Петрович со строгостью сказал:
- На месте их пастбищ - чужая пашня! - и попросил Библию. Найдя нужное,
прочёл: - Горе вам, прибавляющие дом к дому, присо
...Поділитися у соцмережах
