Жанр: История
Донесённое от обиженных
...но я, давно я скрывал тоску перебраться туда..."
Юрий замер, всем видом побуждая друга внутренне заостриться, обратить себя в
слух:
- У Есенина Пугачёв заявляет, что необходимо влиться в чужеземные орды... -
"чтоб разящими волнами их сверкающих скул стать к преддверьям России, как тень
Тамерлана!" - с силой прочёл он.
Глаза Житорова ворохнулись огоньком, точно сквозняк пронёсся над гаснущими
углями. Полулёжа на диване в хищной подобранности, он смотрел на приятеля с
въедистым ожиданием.
Тот, как бы в беспомощности горестного недоумения, вымолвил:
- Чудовищно! Другого слова не подберёшь... Поэт, - продолжил он и
насмешливо и страдающе, - поэт, который рвался целовать русские берёзки,
объяснялся в любви стогам на русском поле, восторгается - мужики осчастливлены
нашествием орд: "Эй ты, люд честной да весёлый ... подружилась с твоими сёлами
скуломордая татарва".
Гость угнетённо откинулся на спинку кресла и вновь подался вперёд с
мучительным вопросом:
- А?.. Ты дальше послушай, - проговорил гневно и процитировал: "Загляжусь я
по ровной голи в синью стынущие луга, не берёзовая ль то Монголия? Не кибитки ль
киргиз - стога?.."
Вакер простёр руки к окну, словно приглашая посмотреть в него:
- Он уже так и видит на месте РСФСР новое Батыево ханство!
Замечая, как всё это действует на друга, сказал с нажимом язвительности и
возмущения:
- Пугачёв выдан сподвижниками из трусости, они купили себе жизнь. Они -
предатели! Ну, а кто тот, кого подаёт нам Есенин под видом Пугачёва? Нарисованный
крестьянским поэтом крестьянский вождь - призывает вражьи орды на свою родину!
Житоров, знавший лишь есенинскую "Москву кабацкую", подумал с невольным
уважением: "Какие, однако, достались Юрке способности! В двадцатых-то никого не
нашлось, кто бы нашим глаза открыл... Шлёпнули б Есенина как подкожную контру!"
Он сказал укорчиво:
- Стихи ещё когда написаны, а ты до сих пор молчал?
Вакеру не хотелось признаться, что он раньше не читал "Пугачёва". Он читал у
Есенина многое, но не всё: поэт, казалось ему, опускается до "сермяжно-лапотной
манеры", а это "отдаёт комизмом".
- Ты же знаешь, - ответил он с извиняющейся уклончивостью, - я люблю
Багрицкого, Светлова, Сельвинского... А на выводы, - произнёс твёрдо, с серьёзным
лицом, - меня навели решения партии - о том, как опасна произвольная трактовка
истории.
Он говорил о постановлениях середины тридцатых, когда была отвергнута так
называемая "школа Покровского" - за то, что прошлое страны рассматривалось лишь
под углом зрения классовой борьбы, с позиций "экономического материализма".
Сталин нашёл, что упускаются сильнейшие средства воздействия, связанные с
национальным чувством.
Прежний подход был заклеймён как "вульгаризация истории и социологии".
Согласно новым принципам воспитания, делался упор на то, что любовь русских
людей к родной земле со времён Ильи Муромца закономерно развилась в советский
патриотизм. Татарское иго предоставляло возможность усиленно напоминать о
священной ненависти народа к иноземным захватчикам.
- Народ шёл и, если понадобится, пойдёт на любые жертвы, защищая отчизну...
- произнеся ещё несколько подобных фраз привычно-гладким слогом, Вакер зловеще
понизил голос: - Но отравителям хотелось бы иного... Мы воспитываем любовь и
уважение к фигуре Пугачёва, а у него на уме якобы - разящие волны нашествия! Тень
Тамерлана - желанный союзник.
- Ставка на басмачество! В начале двадцатых хлопотно было с ним! - сказал
Житоров с категоричностью, как бы выявив самую суть поэмы.
Юрий кивнул и, словно в удовлетворении, встал с кресла. Открыв дверцу буфета,
он обернулся к хозяину со словами:
- Ты, безусловно, прав! Но кончилось ли на том? - запустив, не глядя, руку в
буфет, выудил бутылку "зверобоя".
- А-аа... это... Шаликин как-то принёс, - пояснил Житоров, пряча нетерпение:
что ещё поведает ему гостенёк?
Тот задумчиво переложил бутылку из руки в руку и поставил на стол. Давеча
хозяин, объявляя, что сегодня они пить не будут, непроизвольно отклонил взгляд к
буфету: это не прошло незамеченным.
35
Марат знал: приятель мнётся-мнётся, а расскажет всё, с чем пришёл, - и не желал,
чтобы тот упивался своим значением. Не ясно ли, что Юрка пробует его выдержку,
говоря с умиляюще-нахальной просительностью:
- Я посмотрю на кухне?
Он не отвечал, сохраняя холодное спокойствие. Гость принёс из кухни хлеб,
электроплитку и найденную в шкафу банку говяжьей тушёнки. Предупреждая
вероятное неудовольствие, произнёс многозначительно:
- Ты уже всё понял, но я скажу... - подойдя к дивану, на котором боком
полулежал друг, наклонился к нему: - В поэме - калмыки бегут со всем своим
скотом в Китай. Представитель центральной власти обращается к казакам: "Нет, мы не
можем, мы не можем, мы не можем допустить сей ущерб стране: Россия лишилась мяса
и кожи, Россия лишилась лучших коней".
"Россия лишилась мяса и кожи... - впечаталось в мозг Житорова, - какая
антисоветская подначка!"
- Ну? - срываясь, поторопил резко и хмуро.
Юрий передвинул на столе электроплитку, поискал взглядом розетку.
- И что услышал представитель Москвы? - проговорил вкрадчиво, косясь на
Марата. - Что ответили казаки о калмыцком народе? - Вакер продекламировал: -
"Он ушёл, этот смуглый монголец, дай же Бог ему добрый путь. Хорошо, что от наших
околиц он без боли сумел повернуть".
Хозяин, всё ещё стараясь выглядеть непроницаемым, показал, что ему не надо
разжёвывать:
- Национальной интеллигенции адресовано - башкирам, татарам. Подливается
масло в их мечту - о расчленении страны.
- Провокация, - в тон ему договорил гость и достал из буфета, в котором
рюмок не оказалось, чайные чашки.
Он вынул из кармана пиджака складной нож, оснащённый для походов, откупорил
бутылку, затем вскрыл и поставил на электроплитку банку с тушёнкой.
Распространился соблазнительный аромат разогреваемого говяжьего отвара с
пряностями.
- Мне не наливай! - Житоров махнул рукой слева направо, будто отсёк что-то.
- А я и не наливаю, - приятель наполнил свою чашку настоянной на траве
зверобой водкой, отломил ломтик хлеба и опустил в банку с тушёнкой, напитывая его
бульонцем: - Пробовал так - корочку с соусом?
Марат глянул с небрежным любопытством, ноздри его дрогнули. Поддавшись,
протянул руку к буханке, чтобы тоже отломить хлеба, но друг остановил:
- Вот же готовенький... - подцепил лезвием разбухший ломтик и так, словно
сам с удовольствием съел его и сейчас облизнётся, сказал: - Из поэмы у вас в театре
спектакль сделали.
Глаза Марата засветились такой впивающейся остротой, что показались
заворожёнными чем-то сладостным. Юрий поднёс к его губам свою чашку, говоря:
- Как произнесут со сцены: "Россия лишилась мяса и кожи..."
"Произнесут! - ухватил Житоров, в оторопи отхлёбывая из чашки. - А если б
уже произнесли?" Внутри черепа будто ворочалось что-то твёрдое невероятной
тяжести. Едва не сорвалась с языка фамилия сотрудника, который контролировал
культуру в крае. "У-ууу, Ершков, дармоед подлый! Попью я из тебя крови..."
Юрий, захваченно-участливо, словно лекарство больному, налил водку во вторую
чашку.
- Да дай заесть! - взвинченно и грубо бросил Марат.
Приятель доставил к его рту кусок мяса на лезвии, при этом не уронив ни капли
сока. Прожёвывая, хозяин спросил как бы между прочим:
- Когда премьера?
- Завтра.
В мысли, что с мерами он не запоздает, Житоров приказал смягчённо-барственно:
- Слетай за вилками, что ли.
Когда Юрий вернулся из кухни, оба дружно налегли на выпивку и тушёнку.
Безвыразительно, точно отпуская замечание о чём-то будничном, Вакер сказал:
- Представителя Москвы, Траубенберга, и второго... их убили, совсем как... - он
замолчал, цепко глянув в глаза приятелю, чьё мускулистое лицо сжалось от глубинного
озноба, вызванного прикосновением к застарело-болезненному узлу.
"Тешится! - отравленно думал Житоров. - А как же - вон что раскрыл!..
Параллели тебе, сравнения... Демонстрирует себя!"
Подхватив вилкой порцию тушёнки, Марат закапал стол жиром:
- А ведь хотел бы, чтоб условия изменились, а? - он вдруг расхохотался
полнокровно и добродушно.
Рассмеялся и Вакер.
- Какие, ха-ха-ха... условия? - сказал беспечно, словно едва справляясь со
смехом, а на деле усиленно скрывая насторожённость.
- Ну, чтобы стало возможным поафишировать себя в печати, а не только здесь,
передо мной... Разобрать поэму, показать всем, как умно ты до того и до сего дошёл...
Душа у Юрия остро затомилась. Друг оказался так близок к истине! Хотя, если
глядеть трезво, сопоставляя с минусами все выгоды его, Вакера, положения...
- Ты меня подозреваешь в антисоветчине? - он постарался передать клокотание
еле сдерживаемой обиды.
Высказанное, казалось, возбудило в хозяине угрюмую радость.
- Если б подозревал - то неужели сидел бы тут с тобой и пил? - произнёс он с
удивлением и приподнятостью.
- Наверно, нет, - гость счёл нужным это сказать, убеждённый, что подозрения и
не только они никак не противоречат задушевности совместной выпивки. "Гадюка!" -
было самым мягким из слов, которыми он мысленно одаривал друга.
- Пей, - мирно пригласил тот и, когда чашки опустели, продолжил
растроганно-успокаивающе: - Мне ли не знать твою преданность советской власти?
Если бы не она, - заметил он несколько суше, - кто бы ты был? Какой-нибудь
судебный репортёришка, писака третьего разбора. Впереди тебя были бы многиемногие
- те, кто сбежал за границу, и те, кого мы вытурили, пересажали,
перешлёпали... - лицо Житорова дышало сладкой живостью. - А в литературе что
тебя бы ждало? Ты ж не Есенин, хо-хо-хо... - заключил он жёстким дробным
хохотком. - Ну о чём ты написал бы роман? О трудной судьбе обрусевшего немчика,
сына захолустного фельдшера? Ой, как кинулись бы покупать эту книгу! -
опьяневший друг, откровенно паясничая, захлопал в ладоши.
Потом стал нахмуренно-серьёзным:
- Тему для романа, положение - в награду за роман по теме - тебе может дать
только наше государство, и ты это знаешь.
Марат опять не дал промаха, и, хотя на сей раз это успокаивало Юрия, а не пугало,
всё равно было неприятно. Убрав со стола руки и сидя с видом чинным и
оскорблённым, он высказал с прорывающейся злобой:
- Говоришь со мной, как с кем-то... кто со стороны прилип! Я с девятнадцати лет
- коммунист, я - сын коммуниста!
Житоров смотрел с ледяной весёлостью:
- Что ещё у тебя новенького? Коли уж я подзабыл - кто ты и с какого года? -
назидательно подняв указательный палец, сказал с безоговорочной требовательностью,
как подчинённому: - Романа я от тебя жду и яркого! Чтобы героизм воспевался с
максимальным накалом!
Вакер оценил удачный миг и с охотой отыгрался:
- Самого основного факта, ради которого я, по твоему вызову, приехал, -
выговорил елейным голосом, - ты что-то не можешь мне представить.
Друг протрезвел от ярости, череп болезненно распирало: "Ишь, ехидная сволочь!"
Готовый хлынуть мат сдержал редкостным волевым нажимом - дабы приятель не
торжествовал, как метко и глубоко воткнул булавку.
- А на тебя я не трачу время? - рука хозяина простёрлась над столом,
растопыренные пальцы мелко подрагивали. - Не говорил я тебе - сегодня не пьём?!
Над тобой же сжалился - и... благодар-рр-ность получаю!
Юрий, как бы в приступе стыдливой тоски, понурил голову.
- Умолкаю, умолкаю, умолкаю... - проговорил с раскаянием.
- Водочка тебя утопит, - со злым наслаждением предсказал Житоров. - Ну, по
последней - и я в управление, чтобы из-за тебя день не терять!
Простившись с гостем, он сквозь дверь послушал, как удаляются его шаги, и
устремился к телефонному аппарату.
Житоров лёг ничком на диван, прижал к его прохладной коже лицо, осыпанное
жаром азарта. Возбуждённый ум подсказывал, что услышанное от Вакера надо
оформить как собственные анализ и выводы. И направить не только
непосредственному начальству, но и деду. Тот может - подвернись какой-нибудь
вопрос, касающийся литературы, - пристегнуть к нему докладную внука, и она
попадёт к Сталину...
О, был бы фарт, окажись, что не только в оренбургском, но и в других театрах - в
самой Москве! - ставят спектакли по поэме "Пугачёв"! Тут уж Сталин оценит
чекиста, который просигналил, когда все остальные деловито моргали...
У Марата намечалось свидание вечером. Девушкой в своё время обеспечил
Шаликин, обладавший не только страстишкой, но и умением отметиться. Наедине, с
тем тактом, который внушает уважение к делу и к пристойности, показал фотокарточку
из служебной папки: "Новый секретный сотрудник. Хорошо бы вам самим с ней
побеседовать..." Квартира, предназначенная для уединённой передачи сведений,
скромно помогла знакомству. Студентка мединститута не стала ценным источником
информации, но в ином проявила себя вполне достойно.
Однако у Житорова выветрилось желание убедиться в этом в очередной раз:
ревниво звало дело. Он вызвал автомашину и скоро был у себя в управлении. Девушка,
отперев заветным ключом квартиру, никого в ней не застанет. Зазвонит телефон, и она
услышит: встреча откладывается. Падёт ли на её лицо тень?
Марату было мало убеждения, что он нравится женщинам и весьма. Он хотел,
чтобы каждая переспавшая с ним только о нём и думала, безраздельно покорённая.
Реальность же не уставала иронизировать. "Отдавалась мне так самозабвенно! А через
два дня - с недоноском..." - узнавая об одной, другой, третьей, он беспомощно
перекипал неистовством.
Он не женился на неотразимой девушке, которую отбил у Вакера, ибо воспалённотрепещущее
"я" не выдерживало терзания: рано или поздно такая породистая,
изысканная красотка изменит ему, мужу, и он не сможет жить, не убив её и того
недоноска... Судьба будет скомкана.
Остановил выбор на девице, влюблённой в планёры: в свои двадцать три она и
впрямь оказалась девицей. Работавшие с нею мужчины давно привыкли, что
ухаживаний она "не понимает", и видели в ней товарищески-симпатичное бесполое
существо.
После его женитьбы оставленная красавица вышла замуж за сравнительно
молодого отличаемого руководством работника внешторга. Марат возобновил с нею
близость. Ревнуя её к мужу, черпал своеобразное утешение в том, что не ему изменяют,
а с ним, не он унижен, а наоборот. Он захлёбывался в омуте душевных искажений,
пока не приспел отъезд из столицы в Оренбург.
Вакер, в отличие от друга, не мучился тем, что приятная ему женщина может
оказаться благосклонной к кому-то ещё. Он ценил упоительность мига самого по себе,
безотносительно к прошлому и к грядущему.
С завидным мужеством Юрий преодолел путь, изобиловавший терниями, и
сделался мужем прославленной молодой поэтессы, чей отец, литературный критик,
носил военную форму, демонстрируя воинствующую идейность. Он возглавлял
журнал, который, насаждая пролетарскую культуру, с избирательностью особого рода
указывал на сорняки и рьяно призывал к прополке.
Вакер со стойко приветливой миной выносил угловатость сердитого человека,
подкатываясь к дочери, воздавая в печати хвалу её стихам. Однажды в доме отдыха
железнодорожников, на вечере после её выступления, он отменно танцевал с нею
официально осуждаемый шимми, и потом в отведённой ей комнате оба разделили
бурный наплыв радости.
Однако чувственная дочь твердокаменного марксиста вовсе не собиралась
выделять Юрия из среды своих спутников. Это не загнало его в плен смущению.
Обуздывая внутреннюю дрожь, он зимой отчаянно тратился на цветы и с букетом
дожидался возлюбленную у подъезда её дома, зная, что к себе она вернётся не одна. В
конце концов, взглядывая на него, она стала как-то задумываться - чем дальше, тем
теплее. С неуклонностью укореняющейся привычки это привело к тому, что был
зарегистрирован брак.
Когда появился сын, радость Юрия не была трескучей, но и известного рода
сомнения докучали не слишком. Болезненный ребёнок в двухлетнем возрасте умер от
инфлуэнцы. Минула ещё пара лет: кремлёвский хозяин, давно замечавший, что
ретивые сторожа на литературном подворье стучат в колотушку больше себе в интерес,
чем из радения о хозяйском добре, вызвал приказчиков. Служителя идеи, что назначил
себя председателем литревкома, свели с поста. Известие грянуло утром, а в полдень -
работники загса не успели уйти на обед - Вакер уже подал на развод, процедуру
которого в то время не отягощали сложности.
Итак он был свободен и обогащён опытом, мужчина, который мартовским вечером
направлялся в театр - подхлёстываемый охоткой попробовать, что за блюдо
приготовил товарищ Кацнельсон? Будут ли в спектакле те соль и перец, коими Есенин
сдобрил своего "Пугачёва"?
Солнце зашло за городские крыши, и в той стороне, меж окрашенных в шафран
облачков, непередаваемо утончённо сияло зеленоватое, политое косым светом небо.
Юрий шёл через сад и с удовольствием обонял чуть внятный аромат набухших соком
кленовых почек, погружаясь в лирические воспоминания о том, как Марата встряхнула
и распалила его, Вакера, расшифровка поэмы...
Две встретившиеся девушки взглянули на него сбоку, он полуобернулся - ещё
немного, и мы имели бы случай рассказать о прелюдии к некой пьеске. Но девушки
уронили смешок и вольно убыстрили лёгкий шаг.
Юрий с напускной скукой подошёл к театральной кассе и прочитал объявление,
что премьера переносится, а билеты действительны на послезавтра на пьесу
А.М.Горького "Сомов и другие".
"Марат резину не тянет!" - подумалось со смешанными чувствами. Отчасти
взыграло самодовольство: какого нагнал переполоха! Но и кусало сожаление:
постановку Кацнельсона уже никогда не удастся увидеть. Резонная мысль, что
следовало посмотреть премьеру, а потом потрясать начальника, вызвала кислый вздох:
попробуй утерпи...
Настроение оживлялось тем, что у него припасено кое-что. Адрес старца,
сообщённый на днях Житоровым, не позабылся. Журналист посетил
продовольственный магазин и продолжил путь по улицам, на которых, в отличие от
Москвы, автомобили одиночествовали, тогда как лошади мелькали то и дело. "Всё
больше - чалые... да нет - сивых поболе... а вон снова - мухортая", - замечал
Юрий, гордившийся, что владеет тем особым богатством русского языка, которым
точно определяется разнообразие конских мастей.
Вопрос, а сколько было бы лошадей, если б не колхозы, тронул воображение, и оно
невольно запрудило мостовую упряжками...
Вечер между тем всем мастям предпочёл тёмно-серый тон, отчего пешеход,
усиленно приглядываясь к полустёртым номерам домов, нашёл, что у арочного хода
очень кстати стоит дворник.
- Скажите-ка, - требовательно обратился к нему Вакер, - вам известен
Маненьков Терентий Пахомович?
Дворник успел изучить броскую внешность прохожего до того, как прозвучал
вопрос, и ответил с готовностью:
- И-ии... эт-та-аа... идёмте проведу!
Он двинулся мерным шагом в полутёмную глубину хода и, оборачиваясь, спросил
осторожно и любопытно:
- Э-эт-та-а... по какому делу?
Вакер отрезал с приструнивающей насмешкой:
- По воспоминаниям!
Собеседник, однако, не вывалился из седла.
- Пахомыч вспо-о-омнит! - протянул с уверенной свойскостью налаженных
отношений. - В этом доме, - указал рукой на свод арки, - при нэпе жил и владел
нэпач... После его ареста товарищи всё приходили и долбили стены... И каждый-то раз,
видать, чего-то находили...
"Да ты под мухой!" - догадался Юрий по словоохотливости человека. Пересекая
двор, озаряемый светом из окон, они приближались к одноэтажному, с жилым
полуподвалом, флигелю.
- Пятнадцать годков, как я перенял от Пахомыча... он был тут дворник, -
мужчина взялся за дверную ручку и встал подле входа так, будто сейчас поклонится:
"Пожа-алте!" Начав сгибаться, вдруг выпрямился и, ребячливо хихикнув, распахнул
дверь. Юрия обдало застарелым душком рухляди, квашеной капусты, гниющего
дерева. Он пошёл было по лестнице вниз - провожатый ухватил за локоть:
- Не, не-е, вон туда!..
Дощатые ступени вели наверх в коридор. Дворник постучал кулаком в первую же,
слева, дверь, на которой сохранялись клочья овчинной обивки. Открыла упитанная
старушка в пёстреньком ситцевом платке. Секнув незнакомца смекалистыми глазками,
выслушала дворника:
- Встречай человека, Мокеевна! Это к Пахомычу.
Комната оказалась побольше, чем представлял себе Вакер. У чистой белёной стены
на топчане сидел, упершись рукой в подушку, знакомый старец. Сейчас он выглядел
благообразно. К совсем белым расчёсанным волосам шла светло-серая холщовая
толстовка, перехваченная ремешком, штанины были заправлены в белые вязаные
носки.
Опрятное облачение деда, в особенности же мягкие домашние туфли из цигейки
удивили Юрия, который определил в этом привычку к удобству и вкус. Настроенный
на самое жалкое зрелище, он повеселел от подогретой любознательности.
- Здравия желаю, дорогой мой Пахомыч! - произнёс с иронически-медовой
экспрессией, которую хозяин, смотревший не сказать чтобы внимательно, повидимому,
не оценил.
"Пень трухлявый - не узнал", - подумалось гостю.
У другой стены, напротив топчана, помещалась кровать, и хозяйка обтирала её
спинку махоткой, стоя с видом совершенной беспричастности. "А эта непроста..." -
заключил Вакер, попутно отметив, что плотной старушке ещё далеко до немощности.
Он вновь обратился к старику:
- Мы встречались у вас на службе! - последнее слово выговорил с
почтительной важностью. - Я к вам в сторожку заходил... Товарища Житорова
знаете? - продолжил доверительно. - Это он дал мне ваш адрес.
Истрёпанные веки старца, из-под которых глаза едва виднелись, дрогнули и ещё
больше наморщились.
- Пальто у тебя верблюжье, - сказал он неожиданно деловым, рассудительным
голосом.
Юрий решил, что перестанет себя уважать, если за этой фигурой не окажется
многотрудно-богатого прошлого.
- Отец товарища Житорова был комиссар. Вы ведь знали его? А я пишу книгу о
войне с белыми, - пояснил он.
- Книгу... - задумываясь, повторил старик. - Хорошее дело!
Гость удовлетворённо кивнул, снял свой красивый реглан, шапку и повесил на
вешалку сбоку от двери. Давеча он купил четушку (четвертьлитровую бутылочку)
водки и сейчас, перед тем как поставить на стол, дал её хозяину подержать. Тот, к
разочарованию Юрия, не стал её разглядывать, а бесстрастно вернул:
- Мои года уже не на питьё. - Упираясь руками в топчан, поднялся на ноги: -
Давайте с нами картошку есть.
Вакер восторженно зажмурился и тряхнул головой, будто поесть картошки было
его самой вожделенной целью.
Старик кивнул на хозяйку:
- Устинью угостите. А то не станет картошку варить... - и вдруг поперхнулся
сухим подкашливающим смехом.
Хозяйка обмахнула тряпкой клеёнку перед гостем, севшим за стол:
- Почему не выпить, когда закуска есть?
Дед поместился на табуретке рядом с Юрием, и тот почувствовал тщательное
внимание в его вопросе:
- Вы, стало быть, писатель будете?
- Писатель и журналист. Московский! - произнёс с нажимом на конец фразы
Вакер.
Старец следил за ним спокойно и неприятно:
- Сколь в Москве отоваривают хлеба по карточкам?
"Ум, жаждущий сравнений", - внутренне усмехнулся гость, говоря:
- Смотря по какой категории.
- А вы про себя скажите, ну, там насчёт дворника, и возьмём неработающего по
старости.
Юрий дал ответы с терпеливой любезностью.
- По низшим категориям - не богаче нашего, - отозвался дед, предоставляя
гостю самому решить, огорчён он или обрадован.
Хозяина интересовала цена на постное масло в магазине и на базаре, а также -
всегда ли оно есть в магазине и длинны ли очереди? Вопросы того же рода не
иссякали, нагоняя впечатление давно копившегося обдуманного запаса. "Кащей
въедливый! - восклицал мысленно гость. - А речь, между прочим, какая развитая!"
- В удивление начинало ввинчиваться неудовольствие, которое обычно вызывает
привязчивая помеха. Свои ответы Вакер уже не перегружал правдой, предпочитая
лакировку.
Как только приспела еда, журналист, наметивший этот миг для перехода к натиску,
поднял стаканчик и обрушил на хозяина стремительный пафос тоста:
- Вечная память пламенному борцу товарищу Житору!
Дед был сбит с мысли, и гость, спешно съев кислой капусты, воскликнул, дожимая
его неукротимостью торжества:
- Вы верили тому, что говорил комиссар Житор! - он опустил на стол сжатый
кулак, накрепко утверждая сказанное, а затем спросил на горячем выдохе: - Почему
вы верили?
Старец стал словно бы рассеянным и в то же время озабоченным.
- Как было не верить, если... - он примолк, будто намагничиваясь
воспоминанием, и проговорил, - если сама его душа, само сердце выражались?
"Вот это произнесено!" - мысленно приветствовал Юрий схваченное, что так и
заиграет под его пером. Он тут же копнул золотоносную породу:
- О чём вы сказали сейчас... вы это по нему видели? чувствовали?
Старческое лицо с впалыми щеками было отрешённо-угрюмо. Хозяин с
томительным упорством глядел мимо собеседника, говоря как бы самому себе:
- И увидел, и почувствовал.
- И пошли бы без страха за комиссаром Житором?
Старик подумал, в какой-то миг гостю показалось - усмехнулся чему-то своему.
Впрочем, это впечатление погасила сумрачная обстоятельность, с которой было
сказано:
- Вслед за ним и мне? Ну так и пошёл бы.
"Слова-то, слова! А сам тон! Обезоруживающая естественность! - в Юрии вовсю
пел задор искателя. - Вроде и огонёк мелькнул в глазках? В романе - мелькнёт! И
выигрышный же будет момент. Старик из самых низов, с которым поговорил
коммунист, возглавивший губернию, готов идти за ним на смерть".
- Вы просились в его отряд?
- Да куда мне? Товарищ Житор меня бы не взял.
- По возрасту - понятно, - догадливо заметил Вакер. - Вам и тогда уже
сколько было-то?
- Шестьдесят, видно... память плоха.
- Память у вас - хо-хо-о! - гость пылко потряс поднятой рукой. - Вы
понимали характер комиссара, - продолжил с миловидно-уважительной миной, - он
был полон решимости, отваги... Как бы вы от себя об этом?
- Пощады не знал, - сказал Пахомыч кротко.
Вакер, на мгновение затруднившись, перевёл это в том смысле, что слышит саму
б
...Поділитися у соцмережах
