Жанр: История
Донесённое от обиженных
... ему ничего иного, как ответить:
- Да, убедиться вы можете...
Он не видел, каким взглядом сбоку угостил его предрика. Взгляд сперва выразил
сожаление и снисходительность, а затем - презрение.
Семёна Кирилловича раньше не занимало, как он ходит, но сейчас, направившись к
двери, он взволнованно следил за тем, чтобы ступать крепко и неторопливо. Длинный,
просторный, с высоким лепным потолком коридор имел выход на лестницу, что вела
вниз, к месту хранения золота. Лабинцов, слыша за собой шаги и дыхание
оренбуржцев, чувствовал, будто нечто невообразимо тяжёлое, из металла, неумолимо
нагоняет его, вот-вот подомнёт и расплющит. Самоосуждающе изгоняя из себя это
мозжение, сосавшее каждый нерв, он услышал:
- Стойте! - Слово было произнесено за ним в такой близости, что затылок
ощутил колебание воздуха.
Особоуполномоченный обошёл инженера и встал на его пути к лестнице. Идти
дальше, приближаясь к караулу в полуподвале, он находил нежелательным. Человек
застыл, сжав губы, и его безмолвие было для Семёна Кирилловича чем-то сжатоиспепеляющим,
отчего сердцебиение выпило все силы.
- Подойдём к посту, и вы распорядитесь, чтобы нам передали запас, - произнёс с
безраздельной нутряной злобой вожак оренбуржцев.
Отуманенный возмущением, Лабинцов инстинктивно поспешил опередить миг,
когда страх достигнет убеждающей полноты, и прошептал громко, как мог:
- Какое свинство!..
- Играетесь... хорошо! - оренбуржец бросил руку на кобуру, точно замыкая этим
движением истину в её стальной категоричности.
Прозрачная ясность секунд отбивалась в голове инженера бешеным пульсом. От
ступней поднимался, сделав ноги вялыми, тянущий книзу смертельный груз. Тонкое
остриё стыда, стыда за желание кричать: "Да, да-а! Всё сделаю!" - прошло сквозь
закрутевшее страдание, и Лабинцов, содрогаясь, выхватил из кармана маленький
плоский пистолет, быстро снял его с предохранителя.
Гологлазый, вынимавший кольт, моментально толкнул его назад, как-то странно
смачно прохрипев:
- Не беситесь...
Его спутники вспомнили о своих кобурах, и инженер в высшей жизненной точке, о
которой будет помниться почти как о прорыве в безумие, прокричал:
- Кто двинется - стреляю в вашего! - рука резко и прямо протянула пистолет к
переносице оренбуржца - его глаза без ресниц скошенно свелись к дулу.
Семён Кириллович в остром томлении, в котором его тело как бы беспомощно
исчезло, осознал, что не выстрелит - чего бы ни было, - и изо всей силы выкрикнул
несколько раз:
- Товарищи - нападение!
В коридор стали выходить один за другим депутаты совета, что до сей минуты,
дружно занятые, оставались в комнате. Предрика, словно видя нечто ребячливое,
сказал с выражением простоты и несерьёзности:
- Что тут такое?
Инженер опустил пистолет, продолжая крепко сжимать его:
- Меня хотели... угрожали... убить.
Предрика сухо заметил:
- Оружие у вас только в руках.
Снизу взбежал по лестнице караул, и Лабинцов, которого трепало ощущение
тошнотворной зыбкости, обратился к рабочим в автоматизме сдающегося усилия:
- Угрожали - чтобы я распорядился передать им запас...
Рука его, будто не вынося больше того, что она держит пистолет, как-то крадучись
вернула его в карман, и через мгновение в руке гологлазого был кольт. Предрика
судорожно отшатнулся, прижал спину к стене и стремительно скользнул по ней вбок, к
двери в комнату. Семён Кириллович же не чувствовал ничего, кроме грома в сердце, и
в безучастности перенапряжения будто перестал присутствовать здесь.
Мягко треснула сталь - рабочий, передёрнув затвор винтовки, прицелился в
голову оренбуржцу.
- В сторону! В сторону! - кричал караульный инженеру.
Пространство спёрло ожиданием, что сгустилось в осязаемую душную силу. Оно
вылилось в медленные и лёгкие шаги гологлазого - прочь от дула винтовки, в другой
конец коридора, откуда сходили в холл. Спутники последовали за вожаком, теснясь к
нему и, казалось, удерживаясь, чтобы не обогнать.
Надо было понимать, что сейчас они вернутся - вместе с теми, кто оставался
внизу, - и рабочий, давеча целившийся в уполномоченного, отрывисто сказал:
- Чёрным ходом послать кого... за подмогой!
Предрика высматривал из комнаты с таким видом, что в любой миг отскочит
внутрь и захлопнет дверь. Остальные, обратив себя в слух, сосредоточились в неком
тщательном онемении, будто оно, а не решение действовать, было теперь единственно
важным. Наконец один из активистов пробежал сторожко, на носках, к лестнице в холл
и возвратился с возгласом:
- Уехали!
Это означало, что особоуполномоченный ухватчиво оценил положение. Одолеть со
всеми своими людьми караульных он смог бы - но при кровопролитии. Перетаскать
золото в сани, может, и удалось бы. Но как затем удалиться из густонаселённого
Баймака? У кого-то из жителей наверняка имелись револьверы и уж, конечно, -
охотничьи ружья.
От накатившего облегчения у Лабинцова заломило виски. Отрывочные фразы
караульных зазвучали освежающим волнением:
- Не посмели силой!
- Такого указу Оренбург бы не дал!
- А полезли б в наглянку - мы бы влепили!
Было ясно, что это только начало предолгих всепоглощающих обсуждений.
Предрика, уже уверенно-деловой, объявил тоном победителя:
- Наша позиция коммунистов - учёт местных нужд!
Он подошёл к инженеру, улыбкой разливая пересахаренное дружелюбие:
- Покажите вашу пушечку...
Семёну Кирилловичу стало как-то противно-жарко, он протянул пистолет
рукояткой вперёд. Председатель взялся цепко его осматривать, поворачивая так и эдак
и едва не нюхая.
- Английская вещь?
- Бельгийская.
С неохотой возвращая пистолет, человек проговорил вкрадчиво-осуждающе:
- Оружие с собой носите...
41
Семён Кириллович рассказывал обо всём этом тестю, а тот, обладая воображением
и опытом, дорисовывал эпизоды. Устремления зятя, обстоятельства его деятельности
стали для Байбарина волнующим открытием. Он увлекался разговорами с
Лабинцовым, и когда у того выпадал часок для прогулки, и дома, за вечерним чаем.
Хорунжий с острым трепетом сочувствовал революционному пылу зятя - хотя
непременно опроверг бы любого, кто его самого назвал бы революционером. Для
Прокла Петровича было непреложным право земледельцев на землю, на её урожай, он
всегда без колебаний ответил бы, что признаёт частную собственность. И, однако,
присвоение рабочими золота, принадлежащего заводчикам, нашло в его сердце горячее
одобрение. Он ни за что не захотел бы "понять", что этим золотом должна
распоряжаться компания, тогда как работавший на неё посёлок остался без
продовольствия и топлива.
Особенно же задушевный отклик вызвало у Прокла Петровича неподчинение
губернскому центру. Его так и захватывало - что же было дальше? В дождливый
вечер, когда он расположился в кабинете зятя, тот в своём рассказе дошёл до
появления на сцене новых участников:
- В конце зимы к нам прибыло башкирское правительство.
- Правительство?
- Это была делегация из девяти человек, с небольшой охраной. Руководство, как
они представились, автономного Башкурдистана.
То, что описывал Лабинцов, относилось к занятным попыткам национальноосвободительных
сил найти взаимопонимание с советской властью. Поскольку
большевики провозглашали священным право наций на самоопределение, некоторые
борцы за независимость склонялись видеть в них союзников.
Совет Баймака, примеряясь к унылой и буйной обстановке в крае, заподозрил,
естественно, малоприятные для себя цели визита. Всякая мысль о приехавших
растворялась в нервирующей озабоченности тем, насколько кипуче настроены
башкиры, которых представляет делегация, как много их - тех, кто готов явиться
сюда с винтовкой?
Актив посёлка не без суетливости собрался на заседание и в зудящем чувстве
опасности и любопытства следил, как они входят в комнату: семеро офицеров-башкир
царской службы, канувшей в Лету, и два сельских учителя. Военные были при саблях
на поясной портупее и наганах, погоны отсутствовали, а в петлицах сияли яркокрасные
розетки - по моде, взятой либеральным офицерством после Февраля
семнадцатого.
Предрика, чьё лицо сейчас было - сама напряжённая осмотрительность, - встал
из-за стола и любезно произнёс:
- Товарищи делегаты, примите наше уважение! И... прошу! - он сделал плавный
жест рукой, приглашая гостей расположиться в креслах у стены.
Вопрос задал сидя:
- Какой будет ваш... это самое... ультиматум?
Офицер Карамышев, чьё имя сохранится в истории края, начал с того, что они
приехали не с ультиматумом. Он заявил о желательности союза:
- Мы признаем за вашими рабочими право на завод и рудники, а вы могли бы
выделить людей для наших общих вооружённых сил. Мы формируем красные
дружины, - слово "красные" гость произнёс с подчёркнутой доверительностью.
- Красные дружины, так, так... - повторил председатель сочно, округляя рот:
изображал ласковую участливость.
- У нас тоже советы, как и у вас, - продолжил Карамышев, - мы, как и вы,
против монархистов и всех, кто хочет восстановить великую и неделимую.
Башкурдистан находится в войне с реакционным казачеством.
Предрика солидно кивнул:
- Сколько у вас уже набралось народу?
Карамышев со сдержанной гордостью ответил, что большинство башкир
"безусловно и убеждённо стоят за автономный Башкурдистан" - но мешает недостача
оружия.
Глаза баймакского руководителя заблестели и скользнули по лицам депутатов,
среди которых был и Лабинцов.
- Да завод-то у нас не оружейный, - простодушно объяснил председатель гостям
и, словно осенённый догадкой, высказал: - Вы, это... чтобы золото вам выделить? то
есть деньги на оружие?
Заговорил гость по фамилии Магизов, учитель, которого Лабинцов со своего
отдалённого места принял за студента, а потом мысленно определил этого пожилого
человека как "юношески старого".
- Деньги у нас собственные есть, - делегат взял из рук сидящего рядом коллеги
большой, раздувшийся от содержимого портфель лакированной чёрной кожи и
поместил у себя на коленях.
Слова своей неожиданностью встряхнули руководителей Баймака. Все смотрели на
портфель остановившимися глазами, и эта заворожённость выражала предчувствие
многообещающего делового пункта.
Предрика привстал из-за стола:
- Товарищи, переходите сюда! чего вам там у стенки-то...
Гости уселись за столом с депутатами совета, и Магизов похлопал ладонью по
портфелю:
- Деньги мы сами можем предложить - на покупку оружия.
Карамышев подтвердил и многозначительно упомянул Орск. В этом городе,
расположенном к югу от Баймака на важной железнодорожной линии, торговля
оружием сделалась бойким промыслом тамошней власти. Совет солдатских и рабочих
депутатов скопил запасы винтовок, гранат, патронов, которые отбирались на станциях
у фронтовиков, что тянулись с захлебнувшейся войны. Губернское руководство
взимало с Орска свою долю прибылей, при этом грозно требуя, чтобы оружие не
продавалось "подозрительным, кто мог быть от белых партизан".
Карамышев пояснил мысль: если рабочие Баймака и башкиры начнут создавать
общие красные дружины, орский совет продаст для них винтовки без затруднений.
Предрика сжимал карандаш и расправлял перед собой листки бумаги. Казалось, он
производит в уме какой-то математический расчёт.
- В Орск мы могли бы послать наших, там и знакомые есть... но наши должны
одни ехать! - он почесал тупым концом карандаша переносицу. - Если от вас тоже
поедут - ничего нам не продадут. Невозможное дело! - вздохнул он огорчённо и
сожалеюще.
Башкиры обменялись взглядами. Затем Магизов как бы поделился размышлением
вслух:
- Если бы совет рабочих подписал с нами документ, что мы вместе держимся...
Дали бы нам удостоверение, чтобы формировать общие красные дружины...
- И вы бы с ним поехали в Орск? - опередил предрика и закрыл один глаз,
отчего другой сделался по-особенному насмешливым. - А мы покамесь должны идти
в дружины без винтовок? Какие же это будут военные силы? Только обман на бумаге.
Нам надо сперва вооружиться, а тогда и вступать.
Переговоры продолжились. Эти дела впрямую не касались Семёна Кирилловича, и
без того загруженного, и он не присутствовал на совещаниях, которые актив Баймака
проводил отдельно от башкир. Лабинцов узнал, о чём в конце концов уговорились обе
стороны. Делегаты Башкурдистана выдали совету двенадцать тысяч рублей на покупку
ста винтовок и запаса патронов: рабочие и башкиры должны были поделить оружие
пополам. Посланцы Баймака с дюжиной пароконных саней отправились в Орск...
По уговору, ко дню их возвращения делегация опять прибыла в посёлок.
Девятерым руководителям отвели дом, где прежде жил управляющий заводом, а
охрану поселили в двухстах метрах, во флигеле при заводоуправлении.
Проснулся Лабинцов от дальних, но ясных и частых выстрелов. В смятении
зажигал лампу: до конца февральской ещё долгой ночи было далеко. Поднялась Анна в
своей комнате, он пошёл к ней: сильная стрельба, которую они слушали впервые в
жизни, дёргала воображение жутковатыми вероятностями. Дочки не просыпались, и
Анна в тревожной суетливости плотнее укутывала их одеялами.
Вдруг снаружи послышался топоток по накатанно-звонкому снегу. Глухо зазвучал
стук в дверь, донеслось движение из комнаты прислуги, но Семён Кириллович
поспешил к входу сам и, не отпирая двери, спросил:
- Кто?
Знакомый голос кого-то из рабочих ответил приглушённо:
- Башкир убивают! - человек не стал ждать, когда дверь откроется, и побежал с
крыльца.
Анна стояла перед мужем, и в ней чувствовалась такая внутренняя дрожь, будто
она вот-вот несмолкаемо закричит.
- Ты куда идёшь? - прижмуриваясь сказала она и вдруг расширила зрачки: - Ты
подумал о нас? ты подумал?!
Он, теряясь, трогал её за плечи, успокаивающе пробормотал было, что никуда не
пойдёт, но надел шубу и пошёл скорым шагом. По сторонам, за домами, ломалась
густая и спешная пальба. Темноту высоко над Лабинцовым визгливо прошивали
словно бы тонюсенькие свёрла. По пустой улице катились отголоски смутного
напористого рокотанья, будто множество людей в отдалении преследовало кого-то.
Везде лаяли собаки.
Держась заборов, Семён Кириллович приближался к дому, где поселили
делегацию, и завидел метавшиеся на подходе к нему фигурки. Решившись, побежал по
открытому пространству и узнал одного парня.
- С кем бой?
На парне была чёрная сплющенная шапка, залихватски надвинутая на правое ухо.
Он сжимал в руке револьвер и, отвечая, направил его дулом вниз:
- Мы промеж двух попали! Вон с той стороны красные заходят, - показал он
револьвером, - а оттуда прут беляки! А наши поселковые окружили башкир - охрану
ихнюю, - чтоб они вгорячах не сунулись куда! А мы-то здесь, - докончил он
торопясь, - делегацию поведём спасать...
Парень помчался к дому, откуда выходили, застёгиваясь, люди. Один из них
приметил Лабинцова и словно бы с какой-то настойчивой надеждой поздоровался.
Инженер знал его фамилию - Изильбаев. Гость запомнился нездоровым цветом лица
- сейчас он потянулся к Семёну Кирилловичу и, силясь обратить страдальческую
гримасу в усмешку, сказал: у него язва желудка, "вот как огонь внутри сидит".
Собрались местные красногвардейцы с берданками. Был тут и предрика.
Раздражённо-просительно обращался к делегатам:
- Товарищи, идёмте скорее в безопасное место!
Лабинцов пошёл со всеми в заулок; избы остались позади, слева глухо высилась
заводская ограда, справа стоял непрерывный забор. За ним темнели мучные, пустые
теперь лабазы и начинавшие разрушаться сараи, где в былую пору держали уголь,
бочки с дёгтем, скобяной и прочий товар. Изильбаев шёл трудно, сгибался от
мучивших болей; он оступился с тропинки в глубокий снег, и Семён Кириллович взял
его под руку.
Карамышев и другие делегаты были впереди, перед ними по левую сторону
оказалась заброшенная будка заводского сторожа. Дальше ограда обрезалась углом.
Из-за него выбежали люди, плохо видные в темноте, выехали конные.
- Р-рруки в гору! - рубанул шалый, куражливый голос.
Люди с чем-то возились на снегу: наводили пулемёт. Делегаты, не подымая рук,
искали взглядами предрика, а он отскочил на правую сторону и закричал резко, со
скандальной нотой:
- Башкиры, разоружайтесь, ну-уу!
К забору же отпрянули и рабочие, наставили на гостей берданки. Семён
Кириллович стоял с делегатами, держал под руку Изильбаева, и волнение сбивало
мысль. Было смутно, нехорошо.
Карамышев что-то крикнул по-башкирски и побежал назад по заулку. Рабочие вели
за ним стволы ружей, но никто не стрелял. Конный поскакал за офицером, паля по
нему с седла. Семён Кириллович сморщился от стегавших хлопков и красноватых
вспышек, а Изильбаев вырвал руку и, с перекошенным лицом, с ввалившимися
щеками, возмущённо бросил ему какую-то фразу на своём языке.
Бегущий обернулся и ударил по верховому из пистолета. Лошадь шарахнулась, из
ноздрей вылетел грудной храп; она пятилась и, взмахивая мордой, дёргала поводом
руку седока - мешала целиться. Карамышев ухватился за верх забора, подпрыгнул и
перекинул через него тело. Конник встал на стременах, распалённо крича своим:
- Р-ррежь их из пулемёта!
Семён Кириллович в чувстве бьющего со всех сторон набата услышал себя, как
чужого:
- Не стреля-а-ать!!! Люди сдаются!
Он потянул Изильбаева книзу, повалил и сам лёг рядом. Делегаты подняли руки. К
ним бросились и стали снимать кобуры, обшаривать одежду.
Верховой, бранившийся и глядевший туда и сюда, нашёл калитку. За забором,
недалеко от того места, где через него перескочил Карамышев, чернел дверным
проёмом сарай.
- Ага-ааа!!! - закричал со сладкой яростью верховой, и вслед за ним почему-то
решили: офицер не побежал дальше, а затаился в постройке.
Подъехали ещё конные, но первый замахал рукой:
- Назад - постреляет сука!
Пешие, низко пригибаясь, окружили строение; то, что они делали, было им жгуче
интересно... Сарай стоял щелястый, без половины крыши. Над ним меж облаков
проблескивали звёзды.
Спешившийся предводитель прокричал с отдаления:
- На сда-а-чу - выходи-ии!!
Подождав, картинно вытянул руку с револьвером и, целя в дверной проём,
выстрелил три раза. Сарай стали обвально расстреливать со всех сторон, пули
учащённо-жадно садили в дерево, будто кто-то многорукий неистово забавлялся
колотушками.
Потом предводитель подозвал одного из своих и почему-то шёпотом, на ухо, отдал
ему приказание. Тот вёртко пополз к сараю, зашвырнул в него гранату и, вжавшись в
снег, прикрыл голову руками. После взрыва от постройки потекли дым и пыль, тёмные
клубы сверху медленно оседали внутрь.
К сараю кинулись переполненные нетерпением - но обнаружили там лишь
размётанный мусор и нечистоты.
Семён Кириллович добивался у предрика: что делается? Тот, с видом вконец
заверченного тяготами, изнемогающе обнял инженера:
- Это не наши!
Лабинцов понял так, что "не наши" относится к конникам и к тем, кто был у
пулемёта, и означает: красные, но не местные.
- Зачем на башкир таким враждебным образом? - спросил он, смягчая гнев.
Председатель с жалобой и досадой выдохнул ему в лицо:
- Ну как? ну как? Мы их от расправы уводим!
Подъезжали розвальни, запряжённые парой коньков, что заинели от кусачего
мороза. В санях стоял, расставив ноги, возчик в тулупе, приземисто-прочный, как
тумба, держал ременные пахучие вожжи. Подоспели ещё розвальни и ещё. Предрика,
размахивая руками, приказывал башкирам "садиться". Поселковые с увлечённым
видом подталкивали их к саням, потом человек пять завалилось в задние. Над передней
парой лошадок взвился и разрывно щёлкнул махорчатый кнут, полозья круто
вычертили полукруг на снегу - Семёна Кирилловича, застигнутого разворотом, чуть
не сшибло запрягом.
Сани одни за другими уносились по заулку. Лабинцов спохватился, что нигде не
стреляют, и перенял заспешившего было прочь председателя:
- Что - белые? Отбиты?
Тот не стоял на месте, глядя мимо и показывая, что его ждёт неотложное:
- Есть такое дело! - он побежал и смешался с уходившими поселковыми.
Поутру Лабинцов шёл в совет в состоянии мучительного умственного нытья.
События ночи возбуждали саднящий пессимизм, будто Семён Кириллович заглядывал
в сырой и тёмный ход. То, что довелось вскоре узнать, представило ему окружающую
среду в образе взбаламученной стихии, где путаются кривые пути чужих соображений
и поступков, чьи истоки пугают.
Оказалось, что таинственное стало завариваться в ночь первого визита делегации.
Предрика и другие большевики, словно в посёлке стоял враг, конспиративно
встретились в здании школы. Затем они отправились на телеграф, но не по улице, а
дворами, перелезая через заборы. Позже об этом будут рассказывать с сурово и
отчаянно загорающимися глазами: "Башкирская охрана могла патрулировать..."
Охрана же в это время безмятежно почивала.
Коммунисты передали телеграфом в оренбургский губком всё, что знали о
делегации и её планах. В губкоме помнили, как Баймак принял посланных за золотом,
и двадцать минут аппарат молчал. Но вот лента побежала: "Всякое формирование
автономного Башкурдистана является контрреволюционной националистической
бандой. Появившийся в Оренбурге башкирский совет целиком арестован как
безоговорочно контрреволюционный. Завтра получите приказ номер пять".
В губернском центре решили отложить вопрос о драгоценном металле - ввиду
намечающегося подарочка: согласия Баймака с башкирами.
При телеграфисте по очереди дежурили поселковые большевики, пока не поступил
обещанный приказ - "беспощадно бороться с зелёнознамёнными
беломусульманскими бандами". В заключение аппарат отстучал: "...заслуга в
обезвреживании будет высоко оценена". Это было то самое яблоко, что соблазняло
предрика, обременённого заботой: как, не отдав золота, отвести карающую десницу.
Он телеграфировал, что для захвата банды сил нет, но предложил манёвр, не
вызвавший возражений Оренбурга... Люди, что выехали в Орск с деньгами башкир,
были секретно проинструктированы. Они закупили сто с лишним винтовок, тридцать
тысяч патронов и отправились назад окольной дорогой. В глухой деревушке
неподалёку от Баймака их поджидали оренбуржцы, что просочились сюда неприметно,
порознь, чтобы не вспугнуть башкир.
Среди баймакского актива, наряду с лицами посвящёнными, которые знали всё,
имелись и те, кому, опять же с наказом хранить тайну, было сообщено: на посёлок
совершает рейд белопартизанский отряд. Он будет врасплох атакован красным полком.
Задача поселковых дружинников - "в боевых условиях эвакуировать башкир".
В начале ночи, которую мы описали, более ста рабочих скрытно, малыми
группками, вышли из посёлка и собрались на замёрзшем болоте, где уже сгружали
подвезённые винтовки. Оренбуржцы разделили вооружившихся людей на четыре
взвода, которые обложили свой же спящий Баймак и, по команде, стали пулять поверх
крыш...
Последующее известно. Когда делегация была "эвакуирована", оренбуржцы, по
уговору совета с губкомом, убыли, дабы своим присутствием не напоминать о распре
из-за золотого резерва. Башкир, под охраной местных красногвардейцев, совет
поместил в бараке на ближнем руднике.
Семён Кириллович, которому не давали покоя эмоции идеалиста, чьё
мировоззрение пошатывалось, проникал в душу среды, ища примирения с собой. Он
говорил друзьям-рабочим:
- Приехала делегация с дружескими предложениями, с ней стали сотрудничать -
и вдруг... посадить под арест?
Ему отвечали с благодушной покорностью, к какой побуждают настырные, но
любимые дети:
- Не наши они, а хотели попользоваться. Видели вы их знамя зелёное? Ни
красной звёздочки на нём.
- Традиционное - то есть по стародавнему обычаю - мусульманское знамя, -
начинал Лабинцов с преподавательской дотошностью в разъяснениях.
- О чём и разговор. Бело-зелёные они! - непринуждённо прерывали его с
симпатией людей, уверенных, что они понимают то, до чего не дойти этому
приятному, образованному, но не настоящего труда человеку.
- Хорошо ли - взять их деньги, а потом так поступить? - упорствовал Семён
Кириллович.
- Деньги взяты на общее дело, - слышал он в ответ. - А давали они их из своего
расчёта: чтоб нашими руками оружие заиметь. Против нас бы и повернули.
- Но они с белыми воюют.
- Так на то и банды! Они ль друг с дружкой ладят? - отвечали ему с вежливой
иронией превосходства.
Баймак тем временем окружали башкиры: спасшийся Карамышев собрал
возмущённых из четырнадцати волостей. По телеграфу пришло требование исполкому:
сложить оружие и отпустить захваченных.
Председатель связался с Оренбургом, после чего глядел соколом. Депутаты, узнав
от него, передавали рабочим посмеиваясь: "У башкир на один дозор не наберётся
ружей. Вся толпа - с самодельными пиками. Всыпят им горячего!"
Предрика телеграфировал Карамышеву, что "доводит до его сведения губернский
приказ номер пять", к которому и присовокупил ответ исполкома: "Только через трупы
рабочих вы можете взять оружие и арестованных".
Башкиры перерезали провода, но не атаковали. Прошло три дня, стала доноситься
редкая перестрелка. Потом красногвардейцы-разведчики крадком вынырнули из
посёлка и прибежали назад, подбрасывая шапки: противник ушёл.
Ходили в деревню по соседству, где встал красный карательный отряд: более
шестидесяти запряжек, бомбомёт, станковые пулемёты. В поповском доме,
натопленном до банной духоты, командир накрылся одеялом над горячим чугуном с
травяным настоем и вдыхал целебные пары: изгонял лёгочную хворь. Он открыл
мокрое лицо и, моргая слезящимися глазами, сказал, что "уже поработано" по
башкирским волостям и будем, мол, продолжать "без роздыху", не заходя в Баймак.
А Лабинцов при каждой встрече с предрика спрашивал об арестованных. Тот
отвечал наигранно-вольно, почти панибратски:
- А важный они народ! ой, ва-а-жный, а? - Но тут же добавлял уже совсем с
другим выражением, понижая голос в смирении перед возложенной на него
ответственностью: - Серьёзные фигуры. Очень-очень серьёзно мы к ним...
В перерыве заседания он, как обычно, занимался бумагами за столом, и Семён
Кириллович присел подле:
- Я уже говори
...Поділитися у соцмережах
