Жанр: История
Донесённое от обиженных
...орились, стараясь перехватить одна у
другой курицу.
Небо, холодея и холодея, глядело со сквозящей апатией: красное войско
возвратилось в Оренбуржье, проникая всё дальше несколькими клиньями. У красных
уже были Бугуруслан и Бузулук. В столице края расхристанная взбалмошность
состязалась с чутко-ехидным глухим ожиданием. Людям в шубах вызывающе
нехорошо улыбались люди в заплатанном. Но к кухням гостиниц подвозили и
подвозили мороженых уральских осетров, гардеробные лакеи подобострастно
принимали манто и шубы, и, когда в ночь распахивалась дверь ресторана, оттуда со
снопом света, со жгучей волной музыки рвался ни с чем не сравнимый задор:
Она была курсистка
И шила гладью,
Но выбилась в артистки
И стала...
Перед последним словцом певица коварно смолкала, и его, неспетое, с пьяной
размашистостью выдавал какой-нибудь звучный мужской голос, а то и несколько
сразу.
62
Хорунжий, ожидая вести от родных, ходил через день-два на "главпочту", куда, по
уговору, ему должны были писать на имя Маненькова. В середине декабря, когда
столбы дыма над крышами обваливались от порывов морозно-раскалённого ветра, а
беспрестанно отворяемая дверь почты закуржавела изнутри, Пахомыч вместо
обычного "вам ничего!" - услышал:
- Извольте паспорт.
Этим документом, мысленно произнеся пару весьма выразительных слов по поводу
заломленной цены, Маненьков обзавёлся ещё летом.
Почтовый служащий, астматик, чья шея была так утеплена, что голова не
ворочалась, подержал паспорт перед глазами, дыша с однообразным присвистом, и
вручил получателю конверт с напечатанным на машинке адресом. Там, куда
наклеивают марку, на машинке было отстукано: "Воинское". Хорунжий отошёл к
белёсо-сизому обмёрзшему окну, вскрыл письмо и обнаружил купюру - радужную
старую добрую "катеньку": сторублёвку. В тогдашнюю пору "керенок" и подобных
скороспелых дензнаков царские ассигнации весьма почитались властями всех цветов и
оттенков.
Письмо было от Лабинцовых, и из него следовало, что семья вместе с братом
Семёна Кирилловича ещё в начале осени переехала из Челябинска в Омск, столицу
белой Сибири. Лабинцова временно приняли консультантом в некий военнопромышленный
комитет. Маненькову было отправлено, оказывается, уже с десяток
писем, и в каждое вкладывались деньги. Не имея ответа, семья беспокоилась, Семён
Кириллович поделился с коллегами, и ему посоветовали придать очередному письму
вид служебного отправления - благодаря этому работники почты не решились
поступить с ним, как с прежними.
Анна писала, что девочки переболели ангиной, но теперь со здоровьем у них,
кажется, благополучно. "А вокруг, увы, видишь какое-то общественное нездоровье.
Нравы опустились, некоторые дамы доходят до неслыханного". Чувствовалось, как
Анна сдерживается, сообщая: "Везде расклеивают портреты нового правителя Колчака,
эсеров больше не любят, много разговоров о благе железной диктатуры". Затем
следовала фраза: "Семён не в настроении". Семья собиралась в Харбин. Лабинцов
рассчитывал устроиться в Китае на медеплавильный завод американской или шведской
компании.
У окна возле Терентия Пахомовича стоял священник - тоже с письмом. Согретый
его содержанием, батюшка проникся словоохотливостью:
- Ваше не со скорбями? - доброжелательно улыбнулся он Пахомычу, который
засовывал своё письмо за пазуху.
Тот дружественно кивнул, и оба вышли на улицу разговаривая. Священник
рассказал, с какими трудами достал билеты супруге и детям и отправил их в Омск.
Теперь он знал, что они добрались и "Бог послал кров".
- Место в Омске я себе выхлопотал, но пока не еду. Раненые и отходящие к Отцу
Небесному - на моём попечении, - сообщил священник с тоскливо-нудящей
озабоченностью. Он направлялся в госпиталь, и ему было по пути с Пахомычем. -
Ждут меня с надеждой... кто - чтобы Бог дал поправиться, кто - чтобы принял с
прощением.
Хорунжий понимающе посмотрел в бородатое добродушное лицо, и батюшка
остановился:
- А от людей маловато внимания к раненым, маловато. Не жертвуют на них. А
кто к ним призван долгом - пренебрегают. Мы вот с вами разойдёмся, больше не
увидимся - и я вам скажу... Между живыми лежат мёртвые сутками, а вынесут - так
складывают покойников под лестницы, даже на чердак. Простите, в сортиры кладут.
Он заговорил тише и так, будто с тревогой объяснял собеседнику, как обойти
угрожающую тому опасность:
- Вы думаете, вывезти и предать земле - рук не хватает? Другого не хватает,
сударь, другого, и не след нам заблуждаться - что будет.
Хорунжий с интересом спросил:
- Как же быть?
Лицо батюшки отразило нетерпение, он сказал уже другим тоном:
- Верить надо. - Попрощавшись, произнеся: - Бог вас храни! - пошёл в
госпиталь.
Красные надвигались с запада, с севера и с юга. На фронт уезжали, промаршировав
под взглядами публики к вокзалу, неукомплектованные части совсем юных
солдатиков-добровольцев - в большинстве вчерашних гимназистов и реалистов с
детски-гордыми, отчаянными, бесстрашными лицами.
Публика, в разъедающей страхом взбулгаченности, поддерживала себя толками об
ожидаемой помощи - о каких-то отборных ударных батальонах. А налетали известия,
как в снегах в степи, под ледяным ветром замерзают целыми взводами плохо
обмундированные юнцы.
Нарастало бурление спешки, когда клич "Эвакуация!" означал для кое-кого
желание не только вывезти своё, но и прихватить из казённого. В необоримой
неразберихе не уронило себя военное чиновничество, отбыв на восток в протопленных,
с запасом снеди пульмановских вагонах.
Январь девятнадцатого мёл полотно железной дороги мёрзлыми космами буранов.
Когда, казалось, уже не могло быть холоднее, когда выгоняющий слезу воздух
замутился от такой густо-тяжёлой стужи, что бледно расплывались все очертания,
Оренбург опять сделался красным. На рельсах стояли двадцать восемь исправных
паровозов и двести пятьдесят вагонов с товарами - которые у стольких лиц
возбуждали аппетиты и достались подарком тем, кто и не помышлял о подобной
награде.
В чумоватой атмосфере задышал праздник не праздник, но что-то вроде. По
накатанному нечистому городскому снегу затоптался высыпавший отовсюду
оборванный народ - бездельно-занятой и ужасно говорливый, - и уж не верилось,
что по этим улицам совсем недавно рысаки, всфыркивая, несли сани, в которых
привставал разгорячённый, в расстёгнутой шубе, с бутылкой коньяка в руке барин.
Частную торговлю провизией прикончили, а по карточкам выдавали столько, что и
мышь не облизнётся, - но взяла силу, слышась на каждом шагу, упрямо-лучезарная
присказка: "Сегодня как-нибудь, а уж завтра - блины!"
Терентий Пахомович, постояв в очереди положенные часы, получал как дворник
порцию овсяной крупы. Мокеевна была ближе к счастью. Вступив по купленной
справке в профсоюз работников нарпита, устроилась поваром в столовую комсостава
гарнизона. К весенним сырым метелям порции пшена чахоточно ужались, но Мокеевна
приносила со службы коровьи и конские кости с остатками мяса.
Горожане мёрли от тифа и от голода, свозить покойников на лёд Урала
запрещалось - а свозили. Мокрые снежные хлопья застилали сложенные наподобие
поленниц трупы, но снег стаивал, и зрелище коробило непривычных - каковые,
правда, стали редкостью.
Весна устанавливалась гнилая, с туманцами, изморосью, гололедицей. И с
новостями иного, чем давеча, характера. Красные выдохлись - с востока наступали
войска Колчака, нацеливаясь и на Оренбург. По нему проходили и проходили
группками мобилизованные рабочие с тощими мешками за спиной.
В одно мутноватое утро шёл и Терентий Пахомович, но только не с мешком, а с
внушительной вязанкой хвороста, который получил от конторы коменданта района -
с тем, чтобы изготовить мётлы на лето. По дороге, обгоняя, проезжал воз, и кучер,
накренясь с козел, позвал негромко:
- Эй, добрый человек!
Пахомыч, клонившийся под тяжестью ноши, выпрямился, увидел окладистую
соломенно-седую бороду, широкую фигуру и узнал Никодима Лукахина из станицы
Изобильной. Глянув по сторонам и не обнаружив подозрительных лиц, сказал с
впивающимся вниманием:
- Встреча-то неслучайная, Фирсыч?
- Хочу вас подвезти. Вон туда вам? - произнёс Лукахин так, как если бы они
вчера только расстались, и показал рукой на видневшееся через квартал здание с
арочным ходом во двор.
- Как есть туда.
На гружёном возу нашлось место и для хвороста. Пахомыч поместился на козлах
рядом с кучером, который поведал:
- Как красные в город зашли - я вослед сюда ж. Служу по развозу фуража со
станции. Ну и из мастерских шорных вожу сбрую в конный полк.
- Похвально, - выжидательно и с иронией сказал хорунжий.
- Я тут проезжал и видал вас... то снег гребёте, то лёд скалываете, - сердито,
будто осуждая, сообщал Лукахин, человек нелюдимого, тяжеловатого нрава. -
Сегодня еду - вас нету. Значит, по делу пошли. Я во вторую ездку крюк сделал на
вашу улицу: может, мол, уже трудится...
- А я как раз и иду.
- Ага. Вон, мол, идёт.
Запряжка поравнялась с арочным ходом, и возчик остановил лошадь. Терентий
Пахомович понимал, что земляка побудило к встрече не просто дружеское желание
повидаться. В прошлом у них имелось то, что сегодня разговорами бы их не развлекло:
зная - это очевидно и для Лукахина, - хорунжий испытывал не столько
беспокойство, сколько подъём напряжённой любознательности.
- Зайдём ко мне? - сказал он.
Никодим этого и ждал и молча согласился. Он сделал попытку понести хворост, но
хорунжий перехватил вязанку, предостерегающе прошептав:
- Это когда за дворника носили?
Лукахин шёпотом же ответил:
- Да я бы и не взял... так только - чтобы вы не обиделись.
Терентий Пахомович от восхищения крякнул: звук пришёлся на миг, когда хворост
очутился у него на спине. Сгибаясь под грузом, покряхтывая и оборачивая голову к
спутнику, Пахомыч провёл его через двор к флигелю. Когда вязанка была заперта в
кладовке в полуподвале и оба поднялись в комнату, чистенько выбеленную, с
деревянным топчаном и железной койкой, Лукахин протянул большущую
мослаковатую, будто выделанную из дуба и пропитанную морилкой руку:
- Теперь-то уж со свиданием... - ещё не улыбаясь, но помягчев, старый казак
произнёс одними губами: "господин хорунжий".
- Со свиданием, со свиданием, Никодим Фирсыч! - После рукопожатия они
обнялись. Хозяин собрался сказать о смерти Варвары Тихоновны, но гость опередил:
- Знаю я про вас. Мне знакомы здешние староверы - ну и был разговор. Дескать,
обвенчались приезжие вдовец с вдовой... Тот, кто теперь навроде вам зять, сказал:
человек, мол, с умом и очень крепкого характера... И мне что-то вы на ум... Поспрошал
я, где вас можно увидеть. Думаю, а коли и не он - авось мне подойдёт с таким
характером-то...
Терентий Пахомович словно бы пропустил последние слова мимо ушей:
- Хозяйка моя на службе - управлюсь сам. Супу поедим.
- Благодарствую! - произнёс с достоинством Лукахин. - Лишку времени нет -
хватятся меня. Я - два слова сказать...
Хозяин, однако, заставил его сесть на табуретку.
- Тут вот что... - покашляв в кулак, приступил гость. - Дело-то не я придумал, а
есть у нас один... - держа в руках шапку, он смотрел на неё и будто решал, что с нею
делать. - Сговорились люди: когда наши к городу подступят, а красные, известно,
теперь будут стоять крепко... так надо нам подняться и красный комитет перепластать!
"Как память о деле в Изобильной его горячит!" - подумал хорунжий.
- С нами будете? - спросил гость.
Хозяин ничего так не желал, как падения большевиков, но, зная уже достаточно,
что такое белые, задавался вопросом: не обманывается ли Лукахин насчёт того, о чём
говорит? Что представляют собой участники?
Гость словно собрался кашлянуть, но вместо этого неожиданно улыбнулся в
бороду:
- Хорошо, что не даёте ответ сразу. Вы так и должны. Днями приду узнать.
Хорунжий кивнул. Подмываемый впечатлением, которому ещё надо было
отстояться, провожал взглядом через окно фигуру, что удалялась по двору широкими
шагами.
В небе, в восточной стороне, тяжело хлопнуло, возник белый клубящийся шарик и
стал нехотя таять. Город обстреливали шрапнелью. Казачьи корпуса Дутова, по
слухам, ещё вчера были на ощутимом расстоянии; очевидно, они произвели редкостно
стремительный бросок...
Вскоре, однако, стало известно, что в пятнадцати верстах к востоку от Оренбурга, в
посёлке Благословенном, - восстание и это восставшие, подойдя к городу, ведут
огонь из захваченных у красных пушек.
Пахомыч не уходил с улицы - приглядывался, прислушивался; изнывал в
тревожно подогревающем воспоминании о встрече с Лукахиным, которая произошла
несколько дней назад. Разве не улыбался сейчас задор неба знаменательной схожестью
названий: Благословенный и Изобильная? То, что было совершено прошлой весной,
возвращалось как бы в образе нового вдохновляющего деяния, и хорунжий, в
возросшем уважении к Лукахину, томился нетерпением соучастия.
Придя со службы, Мокеевна передала разговоры красных командиров в столовой.
Восставшие перебили роту рабочего полка, завладели снаряжением, которое было
отправлено из Оренбурга на фронт, перерезали восточную линию железной дороги.
- Я в миски наливаю и слушаю... один тишком начал, - сообщала Мокеевна
шёпотом, хотя утеплённая дверь их с Пахомычем комнаты речь глушила надёжно, -
начал, что, мол, будет отбита телеграмма самому Ленину. Будто просят, сколько их ни
есть, здешние рабочие. Соберите, дескать, нам помощь - а то Оренбург возьмут, и
всему конец!
Пахомыч, сидевший на топчане, выпрямился и ещё более повеселел, представив,
сколько подобных телеграмм поступает Ленину из узлов смертельного натяжения.
В следующий визит Лукахина, улыбаясь шире, чем подходило к случаю, он сразу
сказал о согласии участвовать в деле. Так не хотелось тоски сомнений и до того была
по душе возвратившаяся новизна минувшего.
Лукахин рассказал, как летом прошлого года пошёл добровольцем в казачий полк
и оказался в нём не самым старым: были там два казака семидесяти без малого лет. А
молодёжь разочаровывала Никодима Фирсовича, как и прежде.
- Нету нам племени на замен! - отнёсся он о ней убеждённо.
Сыновей он не имел - Бог дал трёх дочерей, да племянника воспитал Лукахин,
взяв мальцом у вдовой многодетной сестры.
Домовитого, скрупулёзного во всём, сурово верующего Никодима не восхищали
зятья. Один, мобилизованный красными, дезертировал, как и подобало, - однако он
хотел было уклониться и от мобилизации, объявленной Дутовым. Посметь не посмел,
но как воюет - про то славы не слыхать. Другого зятя ранило в ногу на германском
фронте, и лишь только ехать на сбор к красным ли, к белым - в перебитой кости
начиналось воспаление.
С третьим вроде бы выходило на особицу: едва ли не с первых боёв воюет в
белопартизанском отряде. Однако ж недавно привелось услыхать: никакой это не
отряд, а шайка пройдох и выжиг, которая прячется в лесу то у одной, то у другой
станицы, где есть родня, и сжирает зараз свинью, а коли обломится - корову.
Что до племянника, то - пробормотал гость в бороду - о нём он ещё скажет.
Вернулся к тому, что полк, куда записался летом, воевал под Орском. Красные
держались, не давая взять город в кольцо и получая помощь с юга, от своей
Актюбинской армии. В эту пору прослышал Лукахин о человеке, который ловким
угрём проник к красным, выведал секретное, чем якобы помог вышибить, наконец,
коммунистов из Орска. Бог привёл, что потом Лукахина отрядили отвезти этого
человека в санях в штаб дивизии. Ездок разговоров не чурался - "такой разлюбезнохитрый:
иголки не подпустишь!" Лукахина он, видать, "умно понял", потому как коечего
доверил: сказал, что хотя и пресмыкался до войны чиновником в уездной управе,
но всегда знал в себе большую способность к обману врага.
Никодим откликнулся признательно-самолюбиво: ежели-де Господь приведёт быть
дома, а сударю - проезжать недалече, - то пусть не побрезгует завернуть на пироги.
За словом дело. Занедужил старый стеснением в груди и "от немоготы служить"
был "списан" домой. Отлежался, продышался - а сударь вдруг и наведайся. И пирогов
поел, и в бане попарился, две ночи переночевал. Доверил - "опять его путь во
мраке"... то есть по-секретному едет в Оренбург, который вот-вот займут красные,
укоренится там и будет нащупывать у них становую жилу ножичком. Высказал
Лукахину, что посети того "желанная мысль" - место в белой организации ему
готово.
Вот теперь-то не миновать словца о племяннике. Лукахин дал ему выучиться на
счетовода - малый вышел не промах: без утюга выгладит, без аршина обмерит. С
появлением в крае Советов пристроился к красным на должность по провиантновещевому
снабжению. Приезжал к дяде просить прощения "за вольность своим
интересом пожить", становился на колени, говорил, что хлеб-соль не забудет и -
"коли какой-никакой случай" - может толикой пользы пригодиться. Когда
коммунисты забрали Оренбург, племянник прибыл туда в вагоне при начальстве; он и
сам теперь был в интендантстве небольшим начальником. Найдя его, Лукахин
убедился, что память у воспитанника не свернулась, как молоко: помог устроиться
возчиком службы снабжения. Зачем это дяде понадобилось, спрашивать не стал,
сказав: "И дитя на пожар - из блюдца плескать!" Потом добавил: "Дальнейшей услуги
от меня нет. Я, дяденька, вас не знаю - вы меня не знаете!"
К тому дню Никодим уже повидался с "сударем", застав его воскресным утром в
загодя обговорённом месте - цирюльне недалеко от собора. "Сударь" велел его звать
Дудоладовым и дал задание: обжившись, присматривать "людей борьбы".
В завершение своего рассказа Лукахин смутил хорунжего гордым:
- Пусть узнает, кого я к нему привёл!
Они шли на встречу в час, когда потрудившийся народ торопился домой, опасливо
и крепко прижимая к себе свой пайковый хлеб. Дудоладов - знал от Никодима
хорунжий - служил в военно-санитарном управлении и проживал в доме за углом
бывшего кинотеатра "Люкс". Лукахин и державшийся чуть позади Пахомыч прошли
мимо дома по другой стороне улицы.
- Ну - фортка открылась. Значит, увидел нас, - тихо сказал Никодим.
Он продолжал идти - медленно, как бы с трудом, - и вскоре их обогнал человек
в поношенном сюртуке, какие прежде носили низовые земские служащие; штаны же,
заправленные в сапоги, были армейские. Лукахин, глядя под ноги, сказал спутнику:
- Он!
Повёл закоулками, дворами... Вышли около кинотеатра и опять оказались на той
же улице, напротив дома.
- Фортка открыта и теперь занавеска задёрнута. Значит, всё выглядел, вернулся,
- и можно идти.
Они поднялись на второй этаж, и вдруг Пахомыч заметил: дверь на полутёмную
площадку чуть-чуть приотворена, кто-то за ними наблюдает. Впрочем, дверь тут же
закрылась.
- Угу, - удовлетворённо кивнул Лукахин, стукнул в неё костяшками пальцев
дважды, а после ещё разок.
Вновь щёлкнул замок, и человек, уже знакомый хорунжему, посторонившись,
пропустил их в прихожую, за которой оказалась комната с непокрытым столом
посредине. Хозяин - он сейчас был без сюртука, в гимнастёрке, перехваченной
солдатским ремнём, - глядя пристально-строгими глазами, назвал себя хорунжему:
- Дудоладов Антип Иванович.
Гость представился Маненьковым.
- Да... Маненьков Терентий Пахомович! - произнёс хозяин замедленно и
преувеличенно утвердительно, давая понять, что знает об условности имени. - Прошу
располагаться.
Гости сели у стола, а хозяину явно не сиделось, он замаячил по комнате. Был он
нерослый, поджарый, с бритым лицом и ещё мог считаться молодым человеком.
Заметным внутренним усилием заставив себя приостановиться, задал Пахомычу
вопрос:
- Вы понимаете, что, вступая в организацию, берёте обязательства?
Тот заявил, что берёт обязательства лишь в том отношении, насколько они
отвечают цели разгрома красных. Дудоладов успокаивающе вытянул руку. Выражение
у него было важно-любезное, как если бы он услышал ожидаемое и желательное.
- Для полной надёжности исполнения... - подойдя к столу, он через него
наклонился к Пахомычу, - нам не хватает ещё одной пятёрки. Я имею в виду боевые
пятёрки.
Никодим лукаво-ласково и как бы исподтишка проговорил:
- Человек этот стоит дорогого...
Хорунжий возразил в неловкости:
- Возраст у меня какой... не любое дело будет по силам.
Дудоладов, взмахнув кистью руки от себя прочь, произнёс, как мог бы произнести
монарх, милующий виновного:
- Я знаю, что вы сможете! - Он взялся за спинку стула, словно решив сесть, но
не сел. - Люди пожилого вида как раз и нужны. Подъедете на телегах к штабу,
наружной охране скажете, что посланы для нужд эвакуации... старики охрану не
насторожат. Огонь из револьверов в упор - а тут вступят в дело молодые.
- В штабе будет план эвакуации, там будут знать, кто её обеспечит, - критически
отнёсся хорунжий.
Дудоладов встал боком:
- И вы думаете - это не обдумано? - его лицо выразило учтивую досаду, а затем
подобрело. - Охране надо будет сказать - возможно, мы поручим это вам - сказать,
играя дубинноголового: "Давай выноси москательный товар!" - "Какой товар? Не
видишь, куда тебя, старого, несёт?! Тут штаб!" - "Рази? А нам сказывали..." И огонь в
упор из револьверов!
У Пахомыча засосало под ложечкой.
- И надо бы легче, да некуда, - сказал тоскливо.
- А у меня мнение, что можно успеть наперёд них пульнуть! - заговорил со
страстью Лукахин. - Хоть одного комиссара убью, а там пусть меня... - голос пропал
в сдавленно-тугом выдохе ненависти.
- До комиссаров ещё надо будет добраться. Внутри тоже охрана, - напомнил
хорунжий.
Дудоладов заметил ему, что достаточно поработал в Орске, который был в том же
положении, в каком скоро окажется Оренбург, и попросил "большего внимания" к
своему плану. Итак, в штабе, услышав стрельбу, бросятся вызывать подмогу. Но часть,
в которую поступит сигнал, не явится, ибо в ней успешно проводится работа. Там
много мобилизованных, очень недовольных коммунистами.
- Понятие ор-га-ни-за-ция, - с неумолимой отчётливостью произнёс Дудоладов,
- вмещает в себя детали, каждая из которых должна быть серьёзно взвешена. Правила
организации требуют, чтобы свой человек был и в самом гнезде врага... Такой человек
появился! - он внезапно сел на стул. - Под моим влиянием он стал нашим.
То, как это было сказано, передало хорунжему мысль о женщине, и он невольно
глянул на кровать у стены. Хозяин, уловивший взгляд, слегка, со сдержанной
приятностью улыбнулся.
- У меня есть все основания для доверия! - сказал с некоторым вызовом, как бы
предупреждая нападки на упоминаемую особу. - Я получил доказательства. Человек
работает в штабе, но признался мне и в тайном сотрудничестве с ЧК.
"Поди ж ты! шёл сюда и не ожидал весёлого", - подумал Пахомыч. Определённо
не любя сейчас тех, кто воспевает романтику приключений, и тех, кто это читает,
поинтересовался:
- Можно спросить - из-за линии фронта кто-то... - чтобы не сказать "вами
руководит", договорил: - помогает вашей деятельности?
Дудоладов произнёс с невозмутимой вескостью:
- Мои сообщения доставляются на стол Александру Ильичу, - назвал он имя,
отчество Дутова. - Со мной, через службу разведки, согласует действия Андрей
Степанович Бакич.
Генерал-майор Бакич командовал 4-м армейским корпусом белых, который должен
был прорвать оборону Оренбурга с севера.
- Это мне доставили буквально недавно... - вскочив, Дудоладов вынул из
платяного шкафа плетёный чемоданчик, положил на пол и присел на корточки. -
Дополнительно получил... - приподняв крышку, выхватил из-под неё пачку купюр не
глядя, как если бы чемоданчик весь был набит деньгами. - Сейчас я выделю вам
средства, - обратился заботливо и раскованно к хорунжему, но тот заявил, что
начинать с получения денег не желает.
Хозяин согласился - с увещевающей оговоркой:
- Знайте, что для вас предусмотрена сумма! - Заглянув под крышку
чемоданчика, извлёк маленький плотный бумажный четырёхугольник и развернул
перед собой довольно большое письмо: - Вот последние... полагаю, предупреждать
излишне - секретные! - уведомления из штаба командования. Читаю: "Приказом за
номером 016 поставлена задача 4-му армейскому корпусу: к 26 апреля ликвидировать
группы противника, действующие в районе города Оренбурга, и по овладении городом
продолжать наступление на Нижне-Озёрную. В Оренбурге выделить в резерв один
полк 2-й стрелковой дивизии..."
Дудоладов, приглашая проникнуться впечатлением от услышанного, перевёл
взгляд с одного гостя на другого.
- Для быстрого приведения города в порядок, - стал читать далее, -
комендантом Оренбурга назначается поручик Васильчиков...
Лукахин, чья житейская основательность вязала воинственное рвение, проговорил
с заминкой:
- Спешат... Поболе бы подумали, как город взять.
Дудоладов, держа указательный палец на письме, сказал со спокойствием человека,
скрывающего закономерное нетерпение:
- Всё, что они могли обдумать, они обдумали. Остальное возложено на нас!
Приказы, которые кажутся скороспешными, - это знак уверенности, что мы сделаем
наше решающее дело. - Он убрал письмо в чемоданчик и шагнул к столу. - Судьба
оставляет нам пять-шесть дней до удара... Обезвредив верхушку, мы посеем панику у
красных и облегчим нашим рывок к Волге.
- Верхушку-то - это правильно, - тут же оживился Лукахин, - надо дочиста
перепластать!
Пора было прощаться: в темноте мог задержать патруль и заняться выяснением -
куда, откуда идёте? зачем ходили?.. На улице Лукахин сказал Пахомычу:
- С какими командирами он в договоре! То-то хват!
Хорунжий размышлял над тем, что нынешняя война часто сходит за авантюрное,
чтобы не сказать - жульническое - предприятие. Но можно ли исключать, что кто в
разыгравшемся хаосе к ней соответственно относится, тот и выигрывает? Сарказм
отчаяния приносил странное удовлетворение... Нет ли, пошаливала мысль, некоего
закона колебаний в том, что зимой белые были отогнаны на сотни вёрст, а теперь они
опять совсем рядом? Почему бы маятнику не качнуться дальше?
Пряча устремление к созвучному, Пахомыч принуждённо усмехнулся:
- Как полагаться-то на его
...Поділитися у соцмережах
