Жанр: История
Донесённое от обиженных
...быль июль, и шли в рост, густели ночи, когда поздним
вечером он обнял женщину, и она остро прервала вздох, закусила губу, как бы
подавляя смущение.
Ей было известно, что он журналист, а это означало для неё принадлежность к
городскому начальству. Юрий сказал - когда другие после работы отдыхают, он
пишет книгу. И достал из портфеля папку. То была не прежняя, а иная рукопись.
Рассказывалось опять же о военных событиях в Оренбуржье - но происходили они
весною не восемнадцатого, а девятнадцатого года, когда уже без комиссара Житора,
возглавляемые другими вожаками, большевики-оренбуржцы покрывали себя
неувядаемой славой.
Галина Платоновна смотрела на портфель с взволнованной гордостью за любимого
человека: в те годы портфель указывал на особое положение владельца, которое народ
связывал не только с образованием, но и с властью. А то, что Юрий ещё и пишет
книгу, погрузило женщину в благоговейную робость. Он, стоя, стал читать, а она,
сидевшая на кушетке, почувствовала себя так, будто ей протянули предназначенный
другому подарок и ошибка сейчас обнаружится.
"Колчаковцы двигались к Волге, - читал Вакер, - Оренбург был почти окружён:
осталась одна отдушина в сторону Самары..." Фразы предваряли эпизод с истопником.
Им был высокий, с седыми усами старик, который всю жизнь проездил машинистом на
паровозе.
В каморку к истопнику зашёл давний товарищ - моложе годами, тоже из
машинистов. Ныне он командовал бронепоездом, отправлявшимся в бой.
Командир был озабочен положением, находя его тяжеловатым. Старик же
расправил на столе газету "Коммунар" и неторопливо, с трудом и тщательностью,
зачитал: "Рабоче-крестьянская Россия встрепенулась. Она мобилизует своих лучших
сынов. Честные, стойкие, справедливые люди борются не за личное счастье, а за весь
народ. Солнце должно светить всем одинаково".
Истопник поставил на стол горшок со свежесваренной картошкой. Он и командир
снимали кожуру с горячих картофелин, бережно посыпали их считанными крупинками
соли - молчаливо вникая в смысл газетных строк. Затем старик проговорил с
горделивой убеждённостью: "Буржуи рублями, а мы - людями!"
Он проводил товарища на станцию и растроганно осмотрел бронепоезд, надёжно
защищённый листами высококачественной стали. Две трёхдюймовых пушки и шесть
пулемётов установлены на бронеплощадках. По-комариному попискивает пар, с
брызгами воды вырываясь из тоненькой трубки... Неожиданно командир меняется в
лице - ему сообщили, что машинист заболел: тиф. Кто поведёт бронепоезд в уже
начавшийся бой под Сакмарской? И тогда истопник, превозмогая страшную усталость
от прожитых трудовых лет, ступил на подножку. Кочегар подал ему руку. Весёлый
парень выскочил из толпы провожающих, хлопнул себя по коленям.
"Вот они - оренбургские старики! - крикнул он. - Пусть Антанта не смеётся, а
плачет, глядя на них!"
Вакер говорил хозяйке, до чего ему нравятся яблоки её сада! как сладки малина и
крыжовник и как мило ему работается у неё.
- Разбаловала ты меня, - сказал он однажды с ласковой ленцой, приятно
позёвывая, - только у тебя и пишется с настроением... Тебе не помешает, если я мои
работы буду тут оставлять?
А он уже оставлял здесь кое-что из одежды. Разумеется, не помешали и работы.
Галина Платоновна поместила под своей кроватью чемодан: в нём, под стопками
чистой бумаги, лежала первая рукопись, которой не суждено было вырасти в роман. На
самом дне чемодана хранились тетради хорунжего.
Юрий, приезжая, убеждался, что они на месте, потом в светёлке собирался с
мыслями и посвящал себя сочинению о старике, ведущем бронепоезд... Между тем
воздух становился по-осеннему прозрачен, потом повалил пухлый, рыхлый снег. Когда
Вакер и Галина Платоновна, попарившись в баньке, пили чай с вареньем, как-то поособенному
уютно пахло вениками, которые бережливая хозяйка забирала в дом.
Зимой приезды Юрия стали редкими: ревниво держала газетная работа. А какое
выдалось время: будто везут в "чёрном вороне" по ухабам, и чем далее - тем
разухабистее трясёт. В марте после процесса по Антисоветскому правотроцкистскому
блоку расстреляли Бухарина, Рыкова и ряд других именитых людей. С грозной
неизменностью звучали призывы к бдительности. Оказалось, что великого
пролетарского писателя Горького, его сына Максима, партийного деятеля Куйбышева,
председателя ОГПУ Менжинского отравили подлые враги.
В сердце Юрия впивался холодок потрясённости: вождь, пропалывая поле,
выказывал себя художником с живым воображением, которое засевало необозримые
края уверенностью в непреложной правде... Размышлять о её сотворении было
щекочуще-интересно и страшновато. Юрий заключал, что живёт в эпоху тайного
чёрного романтизма - когда так важна зримая светлая романтика.
Пришёл срок, и его приверженность к ней оценили: столичный журнал напечатал
повесть Вакера "Вечная молодость пламени". Запоминалась фигура старого машиниста
в паровозной будке бронепоезда. Полированную сталь рычага сжимала рука - не постариковски
сильная; обкуренные, цвета охры ногти казались твёрдыми, как металл.
76
Тот, кто столь оригинально помог в создании образа, однажды вновь овладел
мыслями Юрия. В Оренбургской области осваивалось недавно открытое
месторождение нефти, и газета направила Вакера к нефтяникам написать очерк. Путь
лежал через Оренбург, где журналист побывал на приёме у руководящих лиц. После
семи вечера он оказался свободен - утром ему предстояло отправиться на север края.
Было преддверие зимы, которую отметит в истории "финская война"... В
Оренбуржье бураны разгулялись с начала ноября. Вот и теперь, когда Вакер шёл по
скупо освещённой улице, снег падал полого и так густо, что того и гляди заблудишься.
Как только он узнал о предстоящей командировке, сознание принялось рисовать
встречу с хорунжим. Юрий себя урезонивал: встреча совершенно ни к чему! Но
любопытство подзуживало неукротимо: как будет держаться старец? Неужели ничем
не проявит интереса к тому, почему Вакер его не выдал?.. А о расстреле Марата
упомянет или нет? Если да, то с каким видом? Позлорадствует? Угостит какой-нибудь
мудростью?
"Всё это, - говорил себе Юрий, - не стоит риска! Вдруг старика разоблачат? Он
вспомнит наведавшегося журналиста, которому давно известна его тайна..." - "Да
кому дело до этого дряхлого, немощного деда? кто принимает его всерьёз?" -
сопротивлялась страстишка, которая, возникнув при однажды защекотавшем вопросе,
сама собою не затихала. "Его, может, и в живых нет", - убеждал себя Вакер с тем,
чтобы отменить визит. "Так вот и проверишь!" - отзывалась страстишка.
Не без блужданий вышел он, наконец, к помнившемуся арочному ходу. Во дворе,
тёмном, глухом, тропку к флигелю занесло снегом. Вакер, взойдя по ступенькам в
коридор, холодный, освещаемый лампочкой, свисающей с потолка, остановился перед
дверью, что закрылась за ним более трёх лет назад. Отгоняя от себя некоторую
нерешительность, он без надобности посмотрел на часы и осторожно постучал. За
дверью спросили: "Кто там?"
- Я - знакомый Терентия Пахомовича! - произнёс он раздельно и внушительно.
Минула минута-вторая, дверь приоткрылась - на Вакера смотрела старушкахозяйка,
которую он и помнил такой: коренастой, с цепкой живостью взгляда. Вдруг
он заметил, что платок на ней тёмный - и догадался...
- Не стало его... ещё в прошлом году летом не стало.
Юрий, с соболезнующе-печальным выражением, вздохнул. Ему показалось,
старушка раздумывает, и он не уходил, выжидательно помалкивая.
- А какое у вас к нему было дело? - спросила она.
- Я здесь проездом - и хотел проведать.
Хозяйка приоткрыла дверь пошире, быстро глянула, нет ли кого позади
пришельца, и сняла цепочку.
- Заходите, коли о нём помнили...
В комнате было, как прежде, чистенько. У выбеленной стены стоял знакомый
топчан, застеленный с той праздничностью, которая говорила, что на нём не спят. На
подушке, пышной, в кипенно-белой наволочке, лежало маленькое вышитое полотенце.
Гость присел к столу, за которым в свой последний приход пил с хозяином чай.
Сейчас самовар отсутствовал, стояла лишь хлебница с четвертинкой буханки. Вакера
донимала загадка: старушка узнала его? Он чувствовал, что да - однако она ничем
этого не показывала. "Та ещё штучка! - он ненавязчиво наблюдал за нею. -
Интересно - старик ей рассказал, что передо мной открылся?"
Она достала из кухонного шкафа графинчик, рюмку, отрезала ломтик хлеба,
поставила солонку.
- Помяните мужа моего, добрый был человек... - и отвернулась, скрывая слёзы.
- Простите, что пришёл, вас расстроил, - проговорил Вакер, выражая голосом и
видом огорчение и сострадание.
Она вытерла глаза платком.
- И себе налейте, что же так-то... - сказал он со скорбной теплотой и посолил
кусочек хлеба.
Хозяйка выпила свою рюмку стоя.
- Болел Терентий Пахомович? - вежливо поинтересовался гость.
- В его года-то какое уж здоровье? Но чтобы очень болеть - нет. На Троицу Бог
послал такое жаркое воскресенье - истинное пекло, как в печи! А в понедельник, в
Духов-то день, заветрило... Он вот тут за столом сидел, собрались мы гороховую кашу
есть. А стекло в окне так и звенит от ветра. Тут ложка об пол звяк. Уронил он ложкуто.
"Ох, - говорит, - не дойти мне до топчанчика..." Голова на грудь опустилась - и
замычал, замычал... - хозяйка, плача, закрыла лицо платком. - Тут через два дома
фельдшер живёт, старичок. Я к нему. Пришёл он - поглядел его, потрогал... говорит:
"Мне бы такую смерть. Он и не почувствовал".
Мокеевна перекрестилась, слёзы текли по лицу.
- Я говорю: он, бедный, стонал-мычал... А фельдшер: да нет, его уже не было. Это
не стон, это воздух выходил...
Юрий степенно-горестно кивнул головой:
- Человек прожил долгую жизнь... и умер - не мучился.
Затем он спросил:
- Видимо, до последнего ходил на кладбище... э-ээ... дежурить?
- Всё время ходил! - сказала с тихой гордостью Мокеевна. - В последний раз
- на Троицу, на самом накануне, ходил. - Словно отвлекшись, она повела взглядом
по полу и проговорила: - А туда к ним, в столовую - вы, чай, знаете, где это, -
последние года не ходил.
У Вакера вырвалось:
- Потому что начальника сменили?
Она взглянула на него:
- Ещё раньше не стал.
"После того, как всё мне рассказал!" - откликнулся мысленно Юрий. Он
окончательно уверился: хозяйка отлично его помнит. И знает о беседе старика с ним.
Теперь следовало встать и распрощаться, однако страстишка неугомонной
любознательности подбила его заглянуть дальше, чем позволяла осторожность.
- Две рюмки и тогда стояли... - сказал он с задумчивой грустью, - когда я к
вам... к вашему мужу пришёл...
- Не велел себе ставить, - с простотой отозвалась старушка.
- Так вы не забыли меня? - уже в открытую спросил Вакер.
Она произнесла тоном заученного извинения:
- Вы уж не обижайтесь, коли с кем путаю...
"Под стать деду бабушка! И на пальце петельку не затянешь!" - оценил Юрий.
Поблагодарив за "уделённое время", он произнёс слова утешения и по дороге в
гостиницу перебрал в уме весь разговор... Итак, старые наверняка не один раз
толковали о московском писателе - знакомом начальника НКВД. Любопытно: муж
сказал ей, что решил открыться?.. После того как встреча состоялась - сказал, это вне
сомнений. "Она меня в дом впустила, предложила помянуть мужа из признательности,
что я его не выдал", - заключил Вакер. Он отметил, что она не могла и не поделиться
с ним гордостью за покойного: на кладбище к убиенным ходил до последнего - а в
столовую ("вы, чай, знаете, где это") не ходил!
Юрий изумлялся: "Незаметнее незаметного люди - а, однако же, с вызовом... И к
КОМУ, к ЧЕМУ - с вызовом?!" Вспомнилось, как Пахомыч, подразумевая своё,
рассуждал об идущей на нерест рыбе, когда она прыгает в воздух, где ей дышать
нельзя. Нарисовал картину и безукоризненно-ладненько связал нерест с непокорством.
"Дышать, не дышать, а бьются... Было и будет".
К этим мыслям, к этим сопоставлениям Юрию суждено было вернуться - и не
где-нибудь, а всё в том же Оренбургском крае, - когда запад обозначался словом
"Война". Но поначалу Вакер побывал на ней.
В конце июня сорок первого газета направила его военным корреспондентом в
Псков. По правому берегу реки Великой спешно создавалась полоса обороны.
Отступавшие советские части должны были удержаться здесь. Ночью, когда они
отходили к линии укреплений, поступил новый приказ: начать наступление и
немедленно... Всё захлебнулось сумятицей. Одни подразделения продолжали отход,
другие затоптались на месте, третьи пытались перегруппироваться, чтобы атаковать
противника... Он не упустил подаренного момента - ударил и вышел к реке Великой,
где остановить его оказалось некому. Форсировав реку, части 1-й танковой дивизии
вермахта вступили в город Остров.
Вакер несколько суток назад приехал сюда из Пскова и успел отправить в Москву
две корреспонденции. Написал о том, как дружно и самоотверженно население роет
противотанковые рвы, валит лес, возводит оборонительные сооружения, "охваченное
решимостью, которая читается в глазах этих женщин, этих пожилых мужчин: "Врага
не пропустим!" Было оно так или нет - Вакер знал о другом: люди едва пробавлялись
взятыми из дома сухарями. Местные советы, начальство торговых и пищевых
предприятий уже дёрнули в эвакуацию: не осталось никого, кто порадел бы о доставке
хлеба согнанным на работы.
В другой корреспонденции рассказывалось о зенитно-артиллерийском дивизионе,
сбившем за день шесть германских самолётов. Нет, Юрий не приврал. Но он не сказал
и не мог сказать, что столь успешное действие орудий более невозможно за неимением
боеприпасов. Из тыловой службы сообщили: снарядов нужного калибра нет.
У каждого свои заботы, и Вакера всецело поглощала собственная: как предельно
отличиться яркими материалами с фронта, извлечь максимум полезного из того, что
совсем рядом разрываются бомбы и свистят пули. Погожим июльским утром он стоял
во дворе здания, где недавно функционировал исполком города Острова, и ждал
машину со штабным работником. Тот собирался поехать в расположение гаубичного
полка и обещал взять военного корреспондента с собой.
Юрий посматривал на улицу, по которой тяжело и мрачно проходили беженцы,
гоня исхудавших коров, взглядывал на небо в мохнатых облачных полосах: с запада
могли показаться убийственно-нежеланные железные птицы... И они показались. Он
поспешил в дом, располагавший глубоким подвалом. Работники политотдела пехотной
части, что заняли здание горсовета, уже спускались в укрытие.
Самолёты промчались низко над городом, садя длинными пулемётными
очередями. Потом сделалось сравнительно тихо. Вакер, проверив, что небо излило
свой гнев до следующего раза, вышел на опустевшую улицу. Она протянулась на юг,
полого сбегая к реке. В том конце быстро вырастала клубящаяся дымная громада,
наваливалась на крыши. В набиравшем силу шуме Юрий различил звук двигателя и
успел подумать, что это не автомобиль, - прежде чем увидел на дороге танк.
Пушечный ствол казался непривычно коротким, таких Вакер не видел у советских
танков. Тот, что, вздымая пыль, приближался сейчас, был германским.
Завораживающее любопытство не дало моментально броситься с улицы прочь.
Юрий, подавленно съёживаясь, впивался взглядом в чётко нарисованный крест на
башне, чуть сбоку от пушки. Но вот ужас тела, которое пронзительно ощущало
открытость удару, толкнул в бег. Вакер понёсся через двор горсовета и оказался среди
других бегущих, ухо ловило матерную ругань на фоне хлынувшей позади и где-то в
стороне трескотни выстрелов. Кто-то крикнул протяжно, начальственным сорванным
голосом:
- Вон туда-ааа!!!
Вбежали в другой двор, потом в переулок, и вдруг воздух сотрясся от певуче-тугого
гудения, раскололся недалеко слева чередой взрывов. Юрий, сигнув вбок, упал ничком
под изгородь. Мимо по дороге мчался армейский обоз - с криками людей, со жгучегромкими
щелчками кнутов, с громыханием, лязгом железа. Прильнувший к земле
возле Вакера батальонный комиссар кричал: немцы бьют из миномётов... А обозные
лошади неслись и неслись, вытягивая шеи, в ужасе прижимая уши, раздувая кровавые
ноздри. Пуля сочно шлёпнула кол изгороди. Комиссар, вскочив, низко сгибаясь,
побежал, Юрий и другие бросились за ним. Над головами с влажно-фырчащим звуком:
флы-флы-флы... пролетела стремительная тяжесть и впереди за домами саданула так,
что под ногами у Вакера дрогнула земля - дрожь мучительно-страшно отдалась в
груди, в голове.
Опять льнули к сухой, заклёклой земле, опять кидались в бег, миновали северовосточную
окраину, и Юрий - как вожделенно-спасительную надежду - увидел лес.
На дороге к нему грудились друг на друга армейские фуры, возы беженцев,
обезумевшие лошади бились в дышлах, вставали на дыбы. Вдоль запруженной дороги,
переваливаясь, двигались к лесу грузовые машины, броневик пёр полем, по
лоснящейся ржи. Группа, в которой держался Вакер, припустила через поле, а позади в
городе упруго-кругло бултыхали орудийные удары, хлопали мины, стервозно-спешно
частило: та-та-та-та...
В лесу дорога была закупорена так, что не объехать. Меж сосен осталась
брошенной противотанковая пушка с обрубленными на вальках передка постромками,
валялись зарядные ящики. Тут же рядом солдаты, с деловитой торопливостью орудуя
ножами, сдирали шкуру с убитой коровы. Масса военных суетилась вокруг застрявшей
техники: что-то спрашивали, приказывали, ругались... от живой запруды напирал
напряжённо-мятущийся гвалт. Вакер заметил знакомого штабного работника -
подошёл, окликнул, и тот, повернув распаренно-блестевшее потное лицо, сказал так,
будто встречу вполне предвидел и подготовился:
- Вот и вы... В гаубичный полк ходу нет!
Юрий, забывший и думать про полк, произнёс, однако, словно нечто
немаловажное:
- Я ждал вас у горисполкома.
- Напрасно не учли обстановку! - сказал штабист, как одёрнул. - Должны быть
приняты меры... - продолжил он поучающе, как бы помогая разобраться в обстановке,
и указал на легковую машину: она уткнулась в упавшее дерево и была покорёжена
буфером бронеавтомобиля, что стоял за нею.
Вакер тут же отвлёкся от неё. Внимание его обратилось на нескольких
красноармейцев из тех, вместе с кем он бежал из города. Сейчас они направились кудато
лесом. Решив, что лучше удаляться от опасного места, нежели на нём
задерживаться, он последовал за ними. Лес оказался не безлюдным, к группе
присоединялись солдаты, и в ней стало уже человек сорок, когда на просеке их
остановил старший лейтенант с расстёгнутой кобурой нагана, нервный, в очках.
- Куда торопитесь? - крикнул он с усталой злостью. Сразу было видно: эти слова
он сегодня произносит не во второй и не в третий раз.
Солдаты стали отвечать, что разыскивают свои подразделения, а Вакер предъявил
документы и спросил, где находится "ближайший командный пункт".
- Танковая бригада - отсюда в двух километрах, - лейтенант кивком указал к
востоку и заговорил с ожесточённым упрямством: - Необходимо расчистить дорогу
для танков! Они выбьют немцев из города. Помогите собрать людей на расчистку!
Вакер заявил, что у него собственное задание.
- Ну хоть побудьте с ними, чтобы не разбежались! - нервничая, потребовал
лейтенант. - У меня тут недалеко ополченцы собраны. Я - за ними! Через
пятнадцать минут буду! - поправив очки, он, словно для убедительности, показал
Юрию циферблат наручных часов.
Вакер выдвинул условие:
- Провожатого в штаб танкистов дадите?
Лейтенант пообещал. Едва он пропал за деревьями, группа стеснилась вокруг
двоих энергично, но тихо говоривших красноармейцев. Юрий почувствовал - его
сторонятся - и, сочтя за лучшее подождать, что будет, сел на пень. Ноги отяжелели,
ощущая, будто разбухшую, кожу сапог, желудок напоминал о желательности плотного
обеда. Представлялась походная кухня, в чьём котле заманчиво побулькивает каша для
танкистов, заправленная мясными консервами. "Не к питательному ли пункту
подались?" - было первым, что пришло в голову, когда толпившиеся красноармейцы
вдруг пошли вглубь леса.
- Командир приказал ждать его! - крикнул Вакер без особой настойчивости.
Один из солдат обернулся и, глядя молча, с недвижным напряжением, поправил на
плече ремень карабина. Кто-то в середине группы опасливо-дерзко выкрикнул:
- Приказал - и что?
Неподалёку от Вакера остался красноармеец, расставивший, словно для
устойчивости, ноги в ботинках с обмотками. Поплёвывая на пальцы, он раскуривал
самокрутку.
- Эти двое их увели? Куда? - требовательно спросил Юрий, не поднимаясь с
пня.
Солдат посмотрел вслед ушедшим и промолчал. Вскоре вернулся старший
лейтенант, за которым тянулись вереницей ополченцы в гражданской одежде, в кепках.
Вакер шагнул навстречу, выражая видом сдержанность и как бы сожаление.
- Вы их отпустили? - с отчаянием вознегодовал лейтенант.
- Они не пожелали выполнить ваш приказ. Я им повторил его!
- Повторили?! А почему не задержали их?.. - у лейтенанта пресёкся голос:
оттого что гнев был силён, однако власти не прибавлял.
Вакер невозмутимо и сухо заметил, что он военный журналист, но не командир.
- У вас - воинское звание! Вы должны были действовать...
- Вооружённая группа, - прервал Вакер, - приняла своё решение и не
подчинилась. Есть свидетель, - он подозвал жестом красноармейца.
Лейтенанту было недосуг задавать вопросы, которые мало что обещали дать, он
произнёс угрожающе: "Разберёмся!" - и добавил: далеко в тыл дезертирам не уйти, их
перехватит заградительный отряд. Красноармеец попросил разрешения "доложить".
- Они не в тыл... - он встал перед командиром навытяжку и как-то сдавленно
сообщил: - К немцам они пошли сдаваться.
"Однако... рисковали те двое, - подумал Юрий, - но, кажется, выиграли. То, что
целую группу приведут, - им наверняка зачтётся". Среди остро волнующего, что
закипело в нём, проглянуло неистребимое любопытство: насколько натурально
возмутится лейтенант? Но того заботило уже лишь, как бы не подтаяло число
ополченцев, и, пока он приказывал им "держаться кучнее", Вакер выяснил у
красноармейца весьма интересовавшее.
- Вы показали себя достойно, что не поддались на агитацию, - для начала
похвалил он дружественно и значительно, а затем спросил в упор: - Почему вы с
ними не пошли?
Солдат отвёл глаза.
- Мы должны за родину жизнь отдать... вот что.
- Должны! Но они-то пошли. Все - кроме вас.
Красноармеец, было заметно, несказанно боялся попасться на ответе.
- Многодетный? - спросил Вакер.
- Трое детей.
- А те, какие ушли, - молодёжь, кажется?
- Молодняк! - солдат от чего-то внутреннего и сильного невольно махнул рукой.
В этом жесте, во всей фигуре Юрий прочитал безнадёжно тоскливое: "Мне бы их
заботы..."
Старший лейтенант не дал провожатого, и Юрий самостоятельно выходил в
расположение танковой бригады. Он успел представиться командиру и поговорить с
ним, перед тем как танки двинулись в бой.
- Свою задачу я выполню! - сказал командир с поразившей журналиста странно
горькой лёгкостью. - Разведка меня обеспечила данными: у немцев сил здесь пока
мало. А наших - довольно! достаточно наших, чтобы закрепиться и держать оборону!
- повысил он голос. - Но это уже не моя задача... - вдруг оборвал разговор так,
будто спохватился: зачем он его ведёт?
Вакер, получив место в автомашине ремонтной мастерской, отправился следом за
боевой колонной и с опушки леса наблюдал, как танки, кроя ожесточённым огнём
город, действительно вошли в него. Юрий замечал движение пехотных частей близ
Острова, видел, что за боем следят из леса командиры. Однако стрелки в город так и не
вступили, артиллерия тоже не подтянулась, и немцы беспрепятственно свозили под
Остров огнемёты и пушки, а также зенитные орудия, которые умело приспособили для
стрельбы по танкам. К исходу дня бригада, потеряв почти треть машин, город
покинула.
Отступление стремительно набрало темпы, и на другой день Вакер уже прощался с
Псковом, где бушевали пожары, шайки разношёрстного люда разгульно грабили
квартиры руководства, а начальник бензосклада поджёг столь нужное для эвакуации
горючее и скрылся - в то время как артиллерийский склад с массой снарядов и
патронов, склады с обмундированием и провиантом были оставлены новым
распорядителям.
Человек, пустивший Юрия в автомобиль, говорил с терпеливо-покорной
измученностью:
- Плана эвакуации нет. Представителей тыла в городе нет. Я вам расскажу, а вы,
по вашей журналистской линии, доведите до сведения тех, кто повыше... Почему
оказалось так, что связь с госпиталями возможна лишь с помощью посыльных? Мы
отправляли их от военного коменданта, но они не вернулись. Нельзя даже
приблизительно сказать - сколько раненых поступило в госпитали за последние
десять суток.
Машина объезжала заторы, Юрий торопил её с немо-испепеляющей страстью, а
человек, сидевший рядом с ним на заднем сиденье, продолжал:
- В дивизии, где я был с проверкой, у медсанбата отсутствует медицинское и
хозяйственное имущество. Заметьте: оно не потеряно в бою. Его просто не было!
Перевязочные средства - индивидуальные пакеты - выданы лишь двум процентам
бойцов. И что это за пакеты? Достались нам в двадцатом году - с имуществом
разбитой Белой армии. Американцы ими белых снабдили. Бинты в этих пакетах уже не
могут быть стерильны!
Автомобиль, заехав на деревянный тротуар, обошёл артиллерийскую запряжку,
оставил слева участок мостовой в воронках от бомб и, после нескольких подобных
манёвров, вырулил на полевую дорогу. Шофёр увеличил скорость, машина катила в
тыл, и Вакер теперь уже с неподдельным вниманием слушал говорившего:
смугловатого мужчину, интеллигента, которому шла военная форма. Он был
военврачом первого ранга, уполномоченным санитарной службы Северо-Западного
фронта. Рассказы яснее и яснее напоминали Юрию как будто бы нечто знакомое...
Стемнело; на горизонте горел, видимо, после авианалёта, какой-то населённый
пункт. В небе громоздились тучи, их края багровели и словно шевелились от пожара.
- Заночуем в поле, - сказал военврач.
Шофёр свернул с дороги, движение по котор
...Поділитися у соцмережах
