Жанр: История
Донесённое от обиженных
...тах, которые малораспространены среди русских и
потому стоят четырёхэтажных домов, земельных угодий, паровых мельниц и фабрик...
Тут ему вспомнилось прочитанное в тетрадках хорунжего о том же романе
"Обломов". Хорунжий указывал на упоминание иного рода. Подростком Андрей
Штольц однажды отсутствовал дома неделю. Потом родители нашли его преспокойно
спящим в своей постели, "а под кроватью лежало чьё-то ружьё и фунт пороху и
дроби". Мать Андрея, русская, засыпала его вопросами: "Где ты пропадал? Где взял
ружьё?" А немец-отец спросил лишь: готов перевод из Корнелия Непота на немецкий
язык? Узнав, что не готов, он вытолкал сына из дома: "Приходи опять с переводом,
вместо одной, двух глав".
О ружье же отец не сказал ни словечка, не потребовал вернуть его владельцу.
Других немцев поблизости не проживало, ружьё могло быть украдено только у русских
- а это обстоятельство нисколько не тронуло старого Штольца. Полезное недешёвое
приобретение осталось дома. Хорунжий записал в тетрадке вывод: немцы, известные
честностью, строго преследовавшие воровство, на отношение к русским своего
нравственного закона не распространяли.
Ныне Вакеру с особенно досаждающей навязчивостью приходили на память
подобные замечания из тетрадок, ссылки на примеры в русской литературе. Помня, что
написал хорунжий о романе Тургенева "Накануне", Юрий взял в избе-читальне эту
книгу. Зная, как её восприняли революционные демократы, а затем объяснили
советские учебники, он видел в том, что высказал о романе Байбарин, оригинальное
предположение и не более. Сейчас с неодолимостью тянуло убедиться, насколько
предположение надуманно...
Болгарин Инсаров, чья родина страдает от турецкого владычества, живёт в Москве
одним всепоглощающим стремлением: вернуться в Болгарию и в рядах патриотов
бороться за изгнание турок. Считалось, что Тургенев, выбрав такого героя, выразил
полный горечи вопрос: а где же русские деятельные, цельные натуры, которые видят
перед собой единственно пленительную цель - бороться против крепостничества,
против бесправия?
То, что Тургенев коснулся национально-освободительной борьбы болгар,
преподносили как намёк: а когда же в России начнётся борьба за освобождение -
социальное освобождение?
В тетрадке хорунжего, напряг память Юрий, было записано примерно такое.
Тургенев создал немало вещей, где внимание заострено на социальной
несправедливости. Те или иные относящиеся к ней вопросы отражены с
исчерпывающей выразительностью - и она ни в коей мере не проиграла оттого, что
автор не сказал ещё и о судьбе другого народа, не сопоставил социальный гнёт с
национальным. Почему же в романе "Накануне" русский классик заговорил о турецкой
вотчине Болгарии? Неужели затем, чтобы перейти к рассказу о крепостных,
затюканных российскими помещиками? Но ничего подобного мы в этом произведении
не находим. Зато перед нами предстаёт замечательная по необыкновенно ярким
подробностям сцена, где главные фигуры - немцы...
Вакер, перечитывая эпизод, не мог не признать правоту хорунжего. "Гурьба
краснорожих, растрёпанных" пьяных немцев, которые в подмосковном Царицыне
привязались к русским дамам, впечатляла куражливо-хозяйской бесцеремонностью.
Чего стоил "один из них, огромного росту, с бычачьей шеей и бычачьими
воспалёнными глазами", который "приблизился к окаменевшей от испуга Анне
Васильевне" Стаховой, русской дворянке, и проговорил: "А отчего вы не хотел петь
bis, когда наш компани кричал bis, и браво, и форо?" - "Да, да, отчего?" - раздалось
в рядах компании.
Лишь один из мужчин, сопровождавших даму, шагнул вперёд: Инсаров. Но его
остановил Шубин и попытался выговорить немцу. Тот, презрительно склонив голову
на сторону и уперев руки в бока, произнёс: "Я официр, я чиновник, да!" - и отстранил
Шубина "своею мощною рукой, как ветку с дороги". Он требует от барышень "einen
Kuss", "поцалуйшик", остальные немцы поддерживают его, не чувствуя ни малейшей
опаски. И лишь Инсаров оказался для них неожиданностью, обойдясь с их собратом
решительно и энергично: тот "всей своей массой, с тяжким плеском бухнулся в пруд".
Как только собратья, опомнившись, вытащили его из воды, он, чин русской
службы, начал браниться: "Русские мошенники!" Далее следует не менее
красноречивая, наводящая на размышления подробность. Немец кричит "вслед
"русским мошенникам", что он жаловаться будет, что он к самому его
превосходительству графу фон Кизериц пойдёт".
Юрий оказался в затруднении. Напрашивалась мысль: уж не хотел ли Тургенев
сказать, что русским надо бы, по примеру Инсарова, побросать "своих" немцев в воду?
Искушённым взглядом литератора Вакер схватывал и схватывал "упоминания",
которые случайными счесть не удавалось. Помещик Стахов, чьей жене принадлежит
конный завод, тайком дарит лошадей любовнице-немке Августине Христиановне. А
она в разговорах с немцами отзывается о русском барине "мой дурачок".
Преуспевающий обер-секретарь сената, которого Стахов прочит в мужья своей дочери,
достаётся опять же немочке...
Между тем Елена предпочла русским молодым людям Инсарова, и это находит
понимание у Шубина: "Кого она здесь оставляет? Кого видела? Курнатовских да
Берсеневых... Все - либо мелюзга, грызуны, гамлетики, самоеды, либо темнота и
глушь подземная". В самом деле, Берсенев был при дамах, когда к ним привязались
немцы, и не вступился. Не занятно ли сопоставить это с упоминанием в конце романа:
Берсенев едет в Германию учиться и пишет статью о преимуществах
древнегерманского права, о цивилизованности немцев?
Юрий подчинился странному побуждению найти в книге все штрихи, которые
подчёркивали бы мысль о немецком засилье. С неожиданной серьёзностью повлекло
превзойти хорунжего доказательствами, что Тургенев снова и снова предлагает
читателю сравнить Россию со странами, в которых господствуют иноземцы...
Инсаров и Елена в Венеции идут по берегу моря, и позади них раздаётся властный
окрик на немецком: "Aufgepasst!" ("Берегись!"). Надменный австрийский офицер на
лошади проскакал мимо их... "Они едва успели посторониться. Инсаров мрачно
посмотрел ему вслед".
А вот они проходят мимо Дворца дожей. Инсаров "указал молча на жерла
австрийских пушек, выглядывавших из-под нижних сводов, и надвинул шляпу на
брови".
"Тургенев подчёркивает в своём герое чуткое, глубокое негодование при виде
унижения одного народа другим", - Вакер остался доволен этой родившейся в его
голове фразой. Он мысленно взялся за перо... В Москве Инсарова возмутила наглость
немцев, уверенных в своём праве унижать русских. В Венеции его скребёт по сердцу от
поведения австрийского офицера, от вида австрийских пушек... Казалось бы,
продолжал мысль Юрий, то же, что и Инсаров, чувствует навестивший его русский
путешественник, восклицающий: "Венеция - поэзия, да и только! Одно ужасно:
проклятые австрияки на каждом шагу! уж эти мне австрияки!"
Не отсылает ли высказанное к эпизоду в подмосковном Царицыне? Перечитывая
восхитительное описание Царицынских прудов, как не произнести слово "поэзия"?..
добавив: "Одно ужасно: краснорожие бесчинствующие немцы!"
Русский путешественник, однако, о немцах не вспоминает. Он восхищён войной
славян против турок, тем, что Сербия уже объявила себя независимою, он сообщает,
что в нём самом "славянская кровь так и кипит!" После его ухода Инсаров произносит
полные горького значения слова о "славянских патриотах" России: "Вот молодое
поколение! Иной важничает и рисуется, а в душе такой же свистун, как этот господин".
Юрия будоражило изощрённое, жгучее чувство: в какое оригинальное, щекотливое
положение сумел он мысленно себя поставить! Немец, он разъясняет русской публике
(пусть пока в воображении) противонемецкую нацеленность романа, до сих пор не
понятого Россией! Сейчас, когда немцы подступили к Москве, когда патриотическая
пропаганда важна, как порох, как динамит, имя Тургенева, известное каждому
красноармейцу со школьной парты, здорово бы добавило паров. Если германское
племя так унижало россиян при царях-немцах, прятавшихся под русской фамилией, то
что будет с народом - начни открыто властвовать германский фашизм? Гитлер?
Юрий представил свою брошюру с новой трактовкой романа "Накануне". Брошюру
зачитывают, разъясняют политруки в ротах, выдержки из неё перепечатывают газеты
от дивизионных до центральных, её текст звучит по радио... Взыгравшему
воображению явился плакат... плакат с портретом Тургенева в верхнем правом углу;
посередине же - Инсаров, эффектно поднявший в воздух дебёлого, с выпученными
глазами немца, который сейчас полетит в пруд...
Но одного Инсарова мало. Вакер опять схватился за книгу. В конце её Шубин
пишет из Рима своему апатичному приятелю Увару Ивановичу в Москву: будут ли в
России "люди" - те, надо понять, люди, которые не потерпят национального
унижения? Увар Иванович "поиграл перстами и устремил в отдаление свой загадочный
взор".
"Вот, вот что надо будет сказать..." - окрылило Юрия: на плакате представились
политрук с наганом в поднятой руке, устремившиеся за ним на врага бойцы, у них
грозные лица, руки крепко сжимают автоматы ППШ. "Это они - те самые люди,
которых так жаждал увидеть русский классик! Сегодня их - целая армия. Какою
тоской по ним дышат строки романа "Накануне"! Но только Советская Родина смогла
дать их - мужественные, сознательные, они ненавидят поработителей святой
ненавистью..."
Вакер стал прикидывать, какой срок, при загрузке газетной работой, понадобится
ему, чтобы сделать дело. Дело, которое вознаградит и переменой национальности, и
возвращением в Москву; вознаградит возможностями, какие открыты перед
публицистом с именем.
Надежда на перелом судьбы трепала его не слабее лихорадки; он кутался в одеяло,
ворочался, потел, пока, наконец, сонное забытье не снизошло к нему. Когда же он
вышел в белесо-серое, обдавшее морозом утро с розовой полосой над дальним лесом,
- пристукнула сухо выстудившая трезвость. В ночном хмельном возбуждении
рисовалось, как кому-то наверху придётся по душе пример коммунистической
сознательности: немец сумел увидеть в русской литературе ещё неизученные
предостережения о немецкой опасности! Собрал, систематизировал доказательства
того, что его соплеменники, его предки отнюдь не чувствовали благодарности к
принявшему их народу... Коммунист, который нашёл в себе силы преподать такое
открытие, заслуживает особых отличий.
От свежего ли воздуха, но теперь мышление обрело строгую ясность: а если
наверху решат, что его работа должна принадлежать перу публициста, писателя с уже
прославленным русским именем?..
Оно и впрямь оказалось бы гораздо действеннее. Много ли могла сказать массам
неизвестная, да ещё и немецкая фамилия? Меж тем как чтимое имя сделало бы работу
сразу же бьющей в цель. Ну, и само оно, разумеется, запламенело бы в ещё большем
почёте... От представления, что его лавровый венок водружает себе на голову
литературный корифей, Юрий вдруг до костей замёрз и пришёл на работу с сильным
насморком.
82
Зима неохотно, мало-помалу сдавалась; по утрам лучи быстро съедали
бахромчатый иней на густохвойных ветвях. Санный путь испортился, к полдню ухабы
наполнялись грязно-жёлтой водой. В такой день расправляющей крылья весны Вакера
вызвал по телефону районный уполномоченный НКВД. Не приглашая сесть, дал
вопросительно-кротко улыбающемуся Юрию повестку о явке на лесозаготовительный
участок. На вопрос, а как же с работой в газете, ответил отчуждённо ровным голосом:
- Есть постановление Государственного Комитета Обороны. Все немцы -
независимо от партийной принадлежности, воинского звания, выборных партийных и
советских должностей - мобилизуются в рабочие колонны на время войны!
По берегу Енисея теснились палатки; бараки из свежесрубленных сосен ещё не
были выведены под крышу. Пейзаж, однако, уже получил категорическое завершение в
колючей проволоке, вышках с часовыми, в насторожённых овчарках. Вакер, обрубая с
поваленных стволов ветви и волоча их за сотню и более метров, по-новому оценил всю
задушевность когда-то читанного стихотворения: "Отмотались мои рученьки, ломотой
налились ноженьки..." После ледохода начался сплав леса. Работая на плоту, который
течением ударило о затопленное дерево, Юрий сорвался в тяжело клокочущую
ледяную воду.
Вытащили его чуть живого. Охрана позволила двоим лагерникам под руки отвести
его в больничный барак. Лекпом (лекарский помощник) дал аспирину, а в спирте
отказал. Мольбы Юрия, чтобы его растёрли сухим полотенцем, тоже не имели успеха
- его выпроводили. Но через сутки он вновь был в больнице, врач определил острое
воспаление почек. Не один день пролежал Вакер посинелым, хрипя туго, надсадно.
Выкарабкался. Когда его выписали, лицо оставалось землистым.
Лесным воздухом подышать не привелось: ждала дорога. Он был внесён в список
немцев, которых отправляли в Оренбургскую область, где для нужд нефтедобычи
формировался один из отрядов Трудармии. В конце пути за дверным проёмом скотного
вагона поплыла знакомая южноуральская степь. По прошлогодней щетинистой стерне
мчался низовой ветер, кое-где пространство сияюще зеленело прошвой пробившихся
всходов, увалы по горизонту угольно чернели пятнами свежераспаханного пара.
Со станции конвой погнал прибывших дорогой, обсаженной тополями, с их веток
капал сок; над палой подгнившей листвой доцветали ландыши. Потом глазу открылся
сизоватый, в ряби от ветра пруд, который лежал на плоской, без кустика, равнине. За
прудом врос в землю серый деревянный домик. Перед ним была произведена
перекличка. Стройный с седыми висками мужчина, державший в руках тетрадь, назвав
фамилию Вакера, приостановил на нём взгляд, а после поверки спросил:
- Вы в газете не печатались?
Он помнил кое-какие выступления Юрия и, оказалось, знал разницу между
репортажем и очерком. Человека звали Аксель Киндсфатер, до выселения он
преподавал русский язык в Саратовском университете, а теперь состоял помощником
начальника колонны (колонной именовалось рабочее формирование).
- Вы ведь сын Иоханна Гуговича? - заинтересованно и уважительно спросил
Киндсфатер. - Где он теперь?
В лагере на Енисее Юрий получил письмо от отца. Его с матерью выселили в
Зауралье, и отец сообщал: мобилизованный в Трудармию, он назначен начальником
коммунально-бытовой службы строительного треста. Огромный трест был в ведении
НКВД.
Киндсфатер выслушал Вакера с серьёзностью человека, делающего определённые
выводы.
- Распределение на работы лежит на мне, - сказал он. - Хотите на маслозавод?
Там подсолнечное масло вырабатывают. В конвое - парень сговорчивый: дадите ему
жмыха и с собой принесёте.
Подсобная работа на маленьком заводике не шла в сравнение с каторгой
лесоповала, и тоска Вакера стала ровнее, порой окрашиваясь в светлые тона надежд.
Вечерами он приходил в землянку к Киндсфатеру и, пока тот ещё корпел над
отчётностью, разживлял печку. В жестяном дымоходе взрёвывал раскалённый вихрь, и
хлопотную занятость вытягивало из тесного, похожего на нору жилища. Юрий
приноровился жарить жмых, который они с Киндсфатером проворно поедали,
облизывая замасленные пальцы.
- Я говорил о вас с Юстом, - сообщил однажды Аксель Давидович. - У нас как
заведено... я не могу постоянно заниматься бумагами, ибо по идее... - он усмехнулся,
- мы все должны выполнять тяжёлые физические работы. Возможно, вас возьмут на
моё место.
Юст, начальник колонны, ранее заведовал свинофермой в самом крупном совхозе
Немреспублики. Плечистый мужчина с размеренными жестами имел то спокойнолихое
выражение, с каким начальники, без лишних слов, угощают подчинённых
пинком. Юрию он сказал, что знает его отца "как требовательного руководителя".
- Напишите от меня привет!
Предупредил, что быть или нет Вакеру его помощником, решает "опер". Ему надо
просительно улыбаться, но сразу же рассказать о "деятельности в московской газете",
упомянуть "больших деятелей", с какими встречался.
Оперуполномоченный НКВД Милёхин был местным уроженцем, держался с
немцами просто, как деревенский с деревенскими, отличался склонностью к шутке -
и при всём при том перед ним дрожали мелкой дрожью. Говорили, что до назначения в
трудотряд он "своих русских рабочих" отдавал под суд за социальную пассивность
(умеренность в увлечении общим делом).
Вакер ждал, когда Юст представит его, но Милёхин вечером вдруг сам зашёл в
землянку к Киндсфатеру. Тот вскочил так резво, что керосиновая лампа на столе
покачнулась. Юрий мгновенно отвлёкся от шипящей сковороды и встал навытяжку.
На Милёхине форма сидела мешковато, но сапоги были начищены. Он обзыркал
помещение тёмными юркими глазами и указал пальцем на сковороду:
- Ещё раз увижу - заведу дело о покраже жмыха! - Повернув голову к
Киндсфатеру, добавил высоким крикливым голосом: - А завтра на строительство
плотины пойдёшь, потаскаешь камни, Давыдыч! - он по-сельски питал слабость к
"ы", которое произносил с нажимом.
Сев на табурет, заговорил с Вакером:
- Вы от газеты приезжали в наши края?
Тот, подтвердив, сказал, что написал повесть о Гражданской войне в здешних
местах. Милёхин тут же достал из планшетки записную книжку:
- Ну-ка - название!
Юрий указал и журнал, в котором повесть была напечатана. Опер смотрел с
откровенной любознательностью:
- Золотое перо, значит? Повидал я ваших, - и привёл в виде всеобъясняющего
довода: - Мой отец - мастер в типографии района! - Затем поведал с незлобивой
насмешливостью: - Начальник мой называет ваших - златоперники! - Помолчав,
сказал с вкрадчивостью понимания: - Дневничок ведёте? заметочки какие-нибудь
себе записываете?
Вакер знал запрет на подобное и покамест не пытался его нарушать.
- У меня и карандаша нет, - сказал честно и горько.
- Верю и хочу убедиться! - воскликнул опер с видом своего в доску мужика и
принялся за обыск в землянке. Завершая, перебрал служебные бумаги на столе
Киндсфатера, после чего велел ему и Вакеру вывернуть карманы, а затем разуться и
"потрясти" обувь. - Запомнили? - произнёс с многообещающей угрозой. - Найду
что-нибудь записанное - поздно будет жалеть!
Милёхин разрешил "подержать" Вакера на месте Киндсфатера, и утро теперь
начиналось у Юрия с котелка каши, принесённого вестовым в землянку. Потом
приходил народ, и Юрий Иванович, глядя на заявки и в список, объявлял, где кому
сегодня работать. Большинство отправлялось на буровые установки; другие шли
копать траншеи под газовые трубы, обжигать кирпич, плотничать. Не без
самоуважения держались перед Вакером шофёры. Их русских коллег повытребовал
фронт, и они были в цене: обретя привилегию работать бесконвойно. Колхозницы,
собравшись на базар и поджидая на обочине попутную машину, с чувством отрады
смотрели на молодое мужское лицо... Подвозить пассажиров запрещалось, но кто
нынче мог уследить? С каждой ездки шоферам доставалось то с мешочек муки, то с
десяток яиц, то с литр сметаны. Они приносили дань Юсту, и тот ревниво следил,
чтобы помощника не разобрало желание приобщиться к священному праву...
В колонне было немало женщин, их направляли, главным образом, в цех, где
валяли валенки, или на прополку картофельного поля. Юрий взглядывал на
хорошеньких, и ответное гордо-занозистое выражение говорило ему: эта снискала
расположение Юста. Доставало, впрочем, тех, кто расположение уже утратил.
С Вакером начальник колонны обращался покровительственно-любезно. Однажды
он его "посадил на контору" - уступил комнатёнку в домишке у пруда. Юрий должен
был "оформлять распределение" телогреек и рукавиц. Однако то, что груз прибыл,
Юст и Милёхин держали в секрете - помощник получил от них соответствующее
предупреждение. Начальник колонны составил список, и вызванный народ собрался
перед домиком. Юст произнёс устрашающую речь: наверху недовольны их трудом!
меж тем рабочая сила требуется за Полярным Кругом...
- Кому здесь слишком тепло, я тех отправлю! - зловеще прозвучало в
заключение.
После этого людям предложили по одному входить к Вакеру. Тот,
проинструктированный, холодно смотрел в забито-безвольные лица вчерашних
пахарей, свинарей, конюхов:
- Получи рукавицы! - и указывал на кучу рукавиц в углу.
Человек, потоптавшись, робко брал пару.
- Распишись, что получил!
Неверной от напряжения рукой ставилась подпись.
- А телогреек на всех нет! - объявлял затем Вакер. - Ты телогрейку не
получил?
Труармеец глядел в испуганной растерянности и отрицательно мотал головой.
- Распишись тут, что не получил! - пододвигал бумагу Юрий, и непривычная,
будто одеревенелая, рука снова выводила каракули напротив фамилии. Они
удостоверяли, что телогрейка человеку выдана, как и рукавицы.
Юст появился, только когда процедура окончилась, и забрал документы.
Поскольку взгляд у помощника был вопросительно-злой, сказал успокаивающе:
- Не обидим!
- На мне какая ответственность! - нажал Юрий.
- Отказался бы! Землекопом было бы тебе лучше! - Юст подчёркнуто произнёс
"тебе".
Власть шла ему, как прирождённому наезднику идут шпоры. Он умел
прикосновением хлыста пощекотать самолюбие и подтянуть. Взглядом на
подчинённых он напоминал псаря, который "до нутра" знает своих гончих, борзых и
норных.
В массе рабсилы он приметил тех, с кем стоило считаться. Им и в самом деле
достались телогрейки. Подавляющее же количество их, новеньких, на вате, в
мгновение ока обрело хозяев на стороне - которые смогли достаточно заплатить.
Вакер получил приглашение прийти, как стемнеет, к начальнику "на дом". Юст
занимал просторную землянку, разделённую дощатыми перегородками на приёмное,
"рабочее" и спальное помещения. Ещё на подходе Юрий услышал патефон; крутилась
пластинка с записью Лемешева: "Паду ли я, стрелой пронзённый..." В торце стола
сидел по-хозяйски Милёхин и курил папиросу. Юст расположился справа; не вставая,
протянул пришедшему руку. Здесь уже были несколько шоферов, буровой мастер и
пара его людей, недавний майор авиации с планками медалей, с орденом Красного
Знамени на кителе, а также Киндсфатер.
Опер кратко велел сидевшему слева от него майору: "Пересядьте!" - и кивком
пригласил Вакера занять место.
- Прочитал я ваше... "Вечная молодость пламени" - хорошее название. Здорово
вы описываете сознательность старика!
Юрий поблагодарил. Вестовой хозяина стал подавать миски с кашей, и Вакер
возбуждённо потянул носом воздух. Пшённая каша была со шкварками: чадноприторный
запах жареного сала казался бешено соблазнительным. По рукам пошли
фляжки с водкой, гости наливали себе сами. Милёхин, двинув пальцем, велел Вакеру
приблизить ухо.
- Я вам сочувствую как творческому человеку, который сейчас не может работать
по профессии. Вот вам и самому, - он подпустил подначку, - пригодится
сознательность... для хорошего дела нехороших мест нет! Пейте, ешьте, пожалуйста.
Кому только тело греть - тому телогрейку, а вам надо больше! - он не сводил с
Юрия глаз; тот, чувствуя, что унижение почему-то мало его задевает, выпил стакан и
стал жадно носить кашу ко рту полной ложкой.
С этого вечера, который позднее украсили своим присутствием женщины, Юст
стал регулярно одарять Юрия фляжкой водки. Подсчитывая, однако, в уме, сколько
примерно огребли начальник и опер, Вакер заключал в безысходности переживания:
его держат на доле не выше одного процента. А ведь именно он - мишень для жалоб,
и, в случае чего, вряд ли ему удастся потянуть за собой распорядителей в лагерь
строгого режима.
Однажды, терзаемый непреходящим беспокойством, он сказал Юсту: народ-то
увидел, что на некоторых появились телогрейки. Как бы не привелось воскликнуть: "К
нам едет ревизор!" Начальник взглянул с презрительным удивлением.
- Бумагу написать и отослать? Для них было бы легче в мине ковыряться, - он
будто протиснул слова сквозь челюсти, которым не дал труда разомкнуться.
Юрий должен был сказать себе, что человек, хотя и не творческий, преподнёс
определение - выразительнее не подыщешь. В самом деле, стоило попытаться
вообразить, как эти люди потупленного взора с фамилиями Бауэр, Крепель, Захер,
Липс задумываются над листом бумаги... Вспомнилось, с какой отчуждённостью, хотя
и снисходительно отец говорил о них, - тех, кто не руководил, но кем руководили.
Они умели копить деньги и устраивать добротные жилища, варить хорошее пиво,
делать вкусную колбасу - постоянно чувствуя необходимость власти над собой.
Коренящаяся в них потребность была неотторжима от нужды в домашнем порядке, в
устойчивом доходе. Если их этого лишали, то улучшения (вольно или невольно) они
ждали, опять же, исключительно от власти.
Вакер усмехался: что за глупость верить, как верит низовой расейский народ, будто
эти немцы прятали заброшенных к ним германских парашютистов. Какая, по сути
своей, похвала - эта варварски-примитивная вера! За укрывательство, по законам
войны, расстреливают. Мыслимо ли, чтобы колхозники, которые послушно
выслуживают трудодни, поглощённые заботой, как бы откормить свинью на продажу,
не обомлели при мысли о "чёрном вороне", о людях в форме?
Германский парашютист никак не оказался бы для них представителем силы: ведь
он появился бы тайно, прося укрыть его. И потому был бы непременно выдан.
Воодушевляться тем, что Германия сильнее, что она, победив, оценит твою
помощь - на то требовалось воображение. Люди же эти обладали совершенно
плоским сознанием. Они должны были своими глазами увидеть, как русская власть
умаляется, уходит. Начальники спешно садятся в машины, уносятся на восток.
Торопливо отступают войска... Нужно было проводить взглядом последнего солдата.
И когда затем задрожала бы земля и появились бы германские танки,
мотоциклисты, автоматчики, - только в эти минуты в головах перевернулись бы
песочные часы. Из калиток, широко улыбаясь, вышли бы старики, заговорили понемецки.
Выскочили бы девушки, из самых бойких, со жбанчиками домашнего пива, с
"кухэн", с цветами. Теперь (и только теперь!) местным немцам явилось бы
непреложной истиной: они принадлежат Германии! они бесконечно любят её -
победоносную, родную.
Любовь будит движения души: миг - и посыплются донос
...Поділитися у соцмережах
