Жанр: История
Донесённое от обиженных
... план?
Никодиму не хотелось рассуждений на эту тему.
- А я положусь. Всё одно не нами решится. Человек предполагает, а Бог
располагает!
Как часто, подумал хорунжий, случалось, когда он мог бы сказать то же самое.
- Так пойдёте с нами на их гнездо? - спросил Лукахин.
- А куда я денусь? - вырвалось у Пахомыча. Он удивился, как беспечно сказал
это, а потом понял, что иного ему и не оставалось.
66
К 20 апреля белые взяли Оренбург почти в кольцо. С юга, от Илецка, наступал 1-й
казачий корпус. 2-й корпус приближался с востока, двигаясь вдоль железной дороги
Орск - Оренбург. В сорока километрах к северу от города сосредоточился 4-й
армейский корпус, которому предстояло переправиться через реку Салмыш, взломать
оборону красных и западнее Оренбурга перехватить их отступающие части.
Разлившийся Салмыш мчал свои воды не только по главному руслу, но и
протоками, непроходимыми вброд, постоянные мосты поблизости отсутствовали.
Солдаты сколотили плоты, собрали по деревням лодки, и, несмотря на артиллерийский
огонь красных, 2-я стрелковая дивизия переправилась на западный берег. 21 апреля
она заняла станицу Сакмарскую и посёлок Майорский менее чем в двадцати
километрах от Оренбурга.
В нём на стенах домов, на заборах и столбах появились спешно размноженные
воззвания: "Будем стоять насмерть!" Для искушённых горожан это было признаком
того, что красная рать вот-вот пустится в дорогу. Автомобили начальников носились
по городу, сигналя с каким-то надрывным ожесточением, походка же совслужащих,
которые передвигались пешим порядком, сделалась характерно шмыгающей. В этот
дрожащий от весеннего возбуждения час организация Дудоладова подразбухла,
раскинутые сети принесли даже больше той пятёрки, на которую он рассчитывал.
От Лукахина хорунжий знал: в любой момент может состояться сбор "в надёжном
месте", откуда будет нанесён удар по большевицкому штабу. "Я за вами заеду. Ждите
меня и чуть свет, и на ночь глядя", - предупредил Никодим.
Пахомыч сказал Мокеевне, что, верно, придётся ему "ещё маленько повоевать".
Она молча поглядела жалостно-непротивящимся взглядом и вздохнула, как бы говоря:
"Эхе-хе..." Когда он, поработав во дворе, вошёл в комнату, Мокеевна молилась перед
иконой и, прежде чем обернуться к нему, утёрла слёзы.
Он устал тревожиться о предстоящем, повторяя про себя: "Хоть бы скорее!
скорее..." При этом воцарившееся глубоко внутри чувство кануна было недурно.
Представлялся беспорядок отхода красных, мысленно виделись конные сотни белых на
марше к городу... Действительность, однако, выказывала норов и гнула своё.
В день, когда 2-я дивизия белых пыталась продолжить наступление, 5-я стрелковая
дивизия, оставаясь позади неё, бездействовала и даже не начала ещё переправу через
Салмыш.
Наступающие войска не получали провианта. Ведя более двух суток почти
непрерывный бой, солдаты 2-й дивизии питались лишь сухарями из заплечных
мешков. Оказавшись и без поддержки и без сухарей, стали расходиться по
деревенским избам - похлебать горячего.
Вмешивались боги и в отношения между другими частями белых. 7-й Хвалынский
полк армейского корпуса имел задачу наступать совместно с 42-м Троицким казачьим
полком вдоль железной дороги Орск - Оренбург. В будке стрелочника, где был
устроен командный пункт, собрался офицерский состав двух полков. О наступлении
договаривались почему-то в самых общих чертах, а затем неожиданно командир 7-го
Хвалынского вместе со своими офицерами удалился из будки. Казаки увидели, что
цепи хвалынцев двинулись на противника, который встретил их редкими выстрелами.
Тогда и командир 42-го Троицкого приказал своим пластунам начать движение.
Красные открыли пулемётный огонь, наступающие залегли. Пришлось озаботиться
артиллерийской поддержкой (а если бы с артподготовки и начать?) Пока пушки
вывозились на позиции, к красным подоспели пять рот и эскадрон, снятые с участка,
где приморилось наступление 2-й дивизии.
Были уже сумерки, когда завязался бой. Ночью эскадрон красных проник в тыл к
хвалынцам и казакам, оба полка попали в клещи. Белых прижали к реке Сакмаре, и тут
мобилизованные Колчаком крестьяне Кустанайского уезда - а их оказалось немало в
7-м Хвалынском полку - стали перебегать к противнику. Добровольческое ядро полка
сохраняло твёрдость, одна из рот с отчаянным "ура!" бросилась в контратаку - и
встретила весьма плотный огонь: не только неприятеля, но и перебежчиков. Разбитым
белым оставалось лишь спасаться вплавь.
Командование красных тут же перебросило силы по железной дороге на участок 2й
дивизии. Натиск на неё был подкреплён огнём с бронепоезда. 5-я дивизия не помогла
ей и теперь - она ещё только переправлялась через Салмыш. В последующие
несколько суток, нанося удары по разрозненным частям дивизий, красные оттеснили
их обе за реку. Ставка белых обеспокоилась "топтанием на месте", требуя скорейшего
взятия Оренбурга, и генерал Бакич приказал вновь начать решительное наступление -
произведя переправу вторично. Проводили её не на широком фронте, а на узком
участке всего двумя паромами, артиллерия не прикрывала её огнём: удобные позиции
были найдены, когда бой уже шёл. А красные собрали тут силы в ощутимый кулак,
сняв части с южной и восточной полос обороны, где в это время казачьи корпуса
умерили активность, чтобы, как сообщали их командиры наверх, заняться разведкой.
Не давая солдатам Бакича закрепиться на берегу, красные поливали их огнём с
возвышенности, нажимали не только с запада, но и с севера, продвигаясь вдоль реки.
Бой длился почти целый день. Бакичу доносили, что "многие мобилизованные
перешли на сторону противника, расстреливая своих. К ночи части 2-й и 5-й дивизий
были опрокинуты в реку Салмыш. Незначительное количество стрелков успело
переправиться на пароме, другие сбрасывали обмундирование и плыли. К утру остатки
шести полков, выбравшиеся на левый берег, оказались почти без оружия и одежды".
Артиллерия была потеряна, погибло три четверти офицерского состава, к красным
попала вся документация штаба 2-й дивизии. Уцелевшие солдаты отошли на тридцать
километров к северо-востоку от места разгрома. Корпус Бакича, который неделю назад
был смертельной угрозой для Оренбурга, таковую уже не представлял.
Яркость рассвета, какой предварялся ясный тёплый день, не соответствовала
настроению Пахомыча, шедшего через двор с тем, чтобы заняться уборкой на улице.
Он ступил в арочный ход, когда проём впереди, заливаемый солнцем, закрыла тень и
фигура, что показалась сейчас какой-то непомерно широкой, двинулась навстречу.
- На ловца и зверь бежит! - сказал Лукахин, подходя к хорунжему вплотную.
- Неужто на дело? - спросил тот. Узнав от Мокеевны об удаче красных, он
понимал, что теперь нападение на штаб обречено.
- Еду с грузом на склад, - сообщил Никодим. - Езжайте со мной - по дороге
расскажу...
Бородатое лицо Лукахина не казалось выразительнее обычного, голос звучал
мрачно, но таким он бывал почти всегда. Пахомыч с видом усердного дворника,
который отправляется по делу, поспешил к подводе, влез на облучок вслед за кучером;
тот дёрнул вожжами, лошадь пошла.
- Дудоладова... этой ночью убили, - Никодим добавил: - Н-но! н-но! -
понукая без причины лошадь.
Помолчав, хорунжий заметил:
- Сытая кобыла. Что значит - когда возчик фураж возит!
Лукахин с коротким мычанием выдохнул воздух:
- И сильны вы характером!
Поправив на голове выгоревший дозелена картуз, стал рассказывать:
- Я у него был вечером... от него только-только вышла полюбовница, ну, которая
в штабе на машинке печатает. Он мне передал про её разговор. Она ему: белым город
теперь не взять, пустое ваше дело, нам с тобой надо с деньгами скрыться... А он ей
отвечает и этот ответ мне изобразил. Свобода, говорит, - алтарь, а это - и
показывает себе на грудь - моя жизнь! И я, мол, глазом не моргну перед жертвой.
Хорунжий, чувствуя, что от него ждут отклика, сказал:
- С первого взгляда на такого я бы не поверил. А с такими, между прочим, как раз
и бывает.
Никодим тряхнул вожжами:
- Н-н-но! - Душевное движение выплеснулось возгласом: - А какой был хват!
Затем рассказ продолжился:
- Ну, он мне толкует, что она, мол, на него глядела во все глаза, а под конец
кинулась на грудь... Ладно. Стали мы с ним о деле. Он сказал - наши днями опять
начнут наступать, и мы сделаем налёт. Вышел я от него и не успел далеко отойти -
стрельба. Побежал я в обратку... Черти эти рыщут перед домом, а внутри перепалка -
как из решета сыплется... Вынесли его, покойника, и кинули наземь, пока подъедет
колымага.
Хорунжий в мысли о слежке извострил зоркость.
- У него были списки?
- Всё в голове держал! - уважительно произнёс Лукахин. - И баба не вызнала у
него о других. - Он заметил внимание спутника к улице: - Глядеть и я гляжу... нет,
не следят! Да они бы сразу и взяли.
"Много ли минуло?" - угрюмо сказал про себя хорунжий, представляя, как в ЧК
исследуют всё добытое при обыске.
Никодим с ненавистью и отвращением сплюнул в сторону:
- Выдала сатана блудливая! Вертихвостки - надо им - и схимника улестят.
"Ну тут-то сатане особо изощряться не пришлось", - подумал хорунжий, отдав
вместе с тем дань мужеству убитого.
Подъехали к складу. Пахомыч подождал у ворот, когда Никодим вернётся с
порожней телегой. Тот вёз его назад к дому, и хорунжий, пощупывая взглядом фигуры
прохожих, мыслью упирался в одно: ничто уж теперь ему так не поможет, как молитва.
- Вы бы что сказали, если бы вас просить на место Дудоладова? - обронил
Лукахин.
"Боже, пронеси мимо чашу сию..." - подумалось Пахомычу. Он заговорил устало,
но настойчиво:
- Людей ваших я не знаю. Что можно теперь путного сделать - не знаю тоже! Но
если и впрямь без меня некому - приму.
Лукахин повернул к нему лицо - Пахомыч увидел обмяклые в красноте бороздки
у глаз, горящих каким-то строгим, твёрдым умилением.
- Неотступный вы человек! - сказал Никодим вдохновенно. - Я зачем
спросил... чтобы уж ни в какую не сомневаться!
Пустая подвода глухо погромыхивала по мостовой, мокрый круп лошади серо
лоснился.
- Я некоторых знаю и спрошу, - говорил Лукахин, держа вожжи, - если будут
согласны действовать, я за вами приду. А если нет... - он, казалось, забылся, а потом
произнёс: - Не стоит село без праведника!
- А если порушилось, то и правду поднять некому, - в тон ему вставил Пахомыч.
- Ой ли? - будто кому-то третьему насмешливо бросил Лукахин. - Что упало,
то поднимется... - произнёс с выражением таинственного намёка. - Человек,
который много раз с жизнью простился и в любой миг её за дело положит, должен
жить. Черти будут тешиться, что все обиженные, какие не на небе, сидят в покорстве, а
он будет всё знать и оставаться недоступным...
Хорунжему представился то ли Никодим, то ли он сам в образе неистового в
терпении ветхопещерника: на сухой с натянувшимися жилами шее - цепочка с
большим тяжёлым крестом, свалянные волосы спускаются до середины груди.
"Благословением Твоим пройду невредимо перед львом, сниму с плеча скорпиона,
перешагну через змия..."
- Отсюда вы уже сами до дома дойдёте, - сказал Лукахин голосом трезвой
деловитости. - А мне теперь особенно надо поспевать в срок - чтобы было доверие.
Они расстались. Для Пахомыча потянулись часы, когда он ждал прихода чекистов
то с холодной решимостью, то в нестерпимо-горячечном нетерпении, то с душевной
судорогой восторга. От раза до раза хватка приступа приотпускала, тогда он слушал в
себе: "Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите: ибо такова о вас
воля Божия". Не щадила бессонница; он открывал фортку и вдыхал ночной воздух с
такой жадностью, как если бы все дни сидел взаперти.
В третью подобную ночь приметил во тьме над крышами шевеление каких-то
отсветов, там, куда они не доставали, мгла казалась особенно густой, загадочнокараулящей.
Постаравшись не разбудить Мокеевну, оделся; ноги несли из дому. Со
двора он увидел суровое зарево в полнеба. На улице слышался безостановочнодробный
стук колотушек: так оповещали сторожа о пожаре и при царе Николае, и при
Екатерине...
Проехал, тарахтя, грузовик с красноармейцами, следом пробежало не менее роты.
Пахомыч пошёл к месту пожара, то и дело обгоняемый резвыми людьми, чей вид
намекал на предвкушение поживы. Зарево угрожающе колебалось; снизу взмывал
раскалённый свет, смолисто вскипали клубы дыма.
Пылали огромные хозяйственные строения, кувыркаясь, отлетел в сторону
багровеющий лист кровельного железа. Пахомыч увидел, что напротив, на взгорке,
окна советского учреждения словно налились кровью.
Толпился народ, ближе не пускали военные; на огненном фоне вскидывалась струя
воды из слабого насоса. Пахомыч остановился рядом со стариком, одетым в кафтан с
блестящими пуговицами и высокой талией: при царе в таких ходили приказчики из
отставных, продавцы сбитня или товара с тележек.
- Водовозов надо больше! - поделился с ним мыслью Пахомыч.
- Водово-о-зов... - пропел слово мещанин, смерив собеседника хитроусмешливым
взглядом. - Сено порохом горит!
На глазах запасы корма для гарнизонных лошадей ушли дымом. Не удалось спасти
от огня и сарай с попонами, сбруей.
На другой день Мокеевна рассказала услышанное в столовой: пожар устроил
возчик, который доставлял фураж и был знаком охране. Одного охранника он зарезал,
а потом, чтобы поджечь сараи с разных концов, застрелил из револьвера ещё двоих.
Когда поднялась тревога, стал стрелять из захваченной винтовки в команду, которая
приехала тушить. Она потеряла несколько человек убитыми и ранеными, его, наконец,
достали пулей - да было поздно.
Хорунжий, с ночи молившийся за раба Божьего Никодима, спросил, не выяснено
ли чего о личности возчика? Мокеевна, подумав, не припомнила, чтобы его личность
больно-то занимала красных командиров. Ненавистник советской власти, какие то тут,
то там поднимают восстания. По виду, сказали, вроде бы раскольник. Стрелял-де,
старый бирюк, метко. За вред, какой он нанёс, с него б, мол, с живого кожу лентами
поснимать.
- Стало быть, Господь его в рай определил! - заключила Мокеевна.
Вскоре Пахомыча и её пригласил в гости Евстрат. Лучшим, чем смог он
попотчевать, была квашеная капуста: ядрёная, сочная, приятно сладковатая. Когда
встали из-за стола, хозяин - хотя Олёна, а от неё и Мокеевна всё уже знали - повёл
гостя в уединение в огород. Сообщив, что на грядках высажен лук, тихо продолжил: в
общине староверов известно, какой человек спалил фуражные запасы красных. Казак
из станицы Изобильной. Община посылала людей к кладбищенскому сторожу -
выкупить тело, чтобы перезахоронить по обряду в подобающем месте. Да сторож
побоялся риска.
- Цена его привлекает, буркалы от жадности маслятся - а страх поперёк лёг! -
передавал Евстрат. - Если б, говорит, кого другого, я бы со всей душой. А этого они
так люто кляли, когда закапывали! Узнают, что отдал - самого живьём зароют.
Корпуса Дутова сделали ещё несколько осторожных попыток овладеть
Оренбургом. Красные немного поддались, но дальше не пускали. Тогда белые отдали
предпочтение самому решительному из обсуждавшихся замыслов - плану
"внезапного налёта на Оренбург двумя полками после двухчасовой артиллерийской
подготовки". Однако командиры корпусов так и не договорились о проведении этой
лихой операции.
В то время как уделом белых стало раздумье, Москва требовала от своих
инициативы. Оренбург принял подкрепления: не только стрелковые и кавалерийские
полки, но также отряд бронеавтомобилей и, как тогда называли авиачасти,
"воздухоплавательный отряд". Особенно же заметно ряды красных пополнялись
молодыми женщинами с санитарными сумками на боку. В нескольких местах города
можно было увидеть перед дверями учреждений длинные очереди сплошь из девушек:
они желали записаться в санитарки, в медсёстры, в армейские прачки.
Остро встал вопрос жилья для них: в женском монастыре было уже тесно, и тогда,
как недавно монашки, отправились за ворота жилицы бывшего царского приюта для
неимущих вдов. В общежитиях боевой молодёжи - это наименование в противовес
иному, стихийно возникшему, настойчиво употребляла газета "Коммунар" -
распространилась нужда в постельных принадлежностях. "Коммунар" оповестил о
"Молодёжной неделе", и девушки в гимнастёрках отправились группками собирать по
домам тюфяки, подушки, простыни. Если хозяева артачились, одна из девушек,
подойдя к фортке, кричала на улицу: "Коля!" Появлялся Коля с добродушноудивлённой
ухмылкой на лице, с винтовкой в руках, и имущество меняло владельцев
без дальнейших затруднений.
Пахомыча выручило то, что, впуская во двор золотаря на телеге с бочкой для
нечистот, он углядел приближавшихся визитёрок. Пока они обходили квартиры
четырёхэтажного дома, Пахомыч во флигеле успел перетаскать скарб вниз в кладовку.
Гостьи, стайкой заполнившие комнату, были раздосадованы:
- Так и спите на голых досках?
- Подстилаем верхнее, во что одеты, - с гордостью нищего отвечал Пахомыч.
Самая гладкая из девушек, которой была тесна юбка защитного цвета, уселась на
кровать и, пробуя её крепким задом, сказала знающе:
- Такую койку старикам не продавить - и у нас бы постояла! Не отдашь,
дедушка?
- Этого сделать никак нельзя, - сокрушённо начал Пахомыч, - кровать мне
выделил в награду комендант. Я выгребную яму содержу как похвальный образец,
каждая проверка обязательно заверит.
Выгребными ямами советский актив занялся в "Неделю чистоты". Затем была
объявлена "Неделя фронта", когда принялись собирать гостинцы для "родных
фронтовиков, которые в окопах страдают без самого необходимого".
Над окопами в напирающем жаре солнца крепчал дух испражнений, и обычный
гость этих краёв суховей не мог его разогнать. Горячие порывы проносились по жёлтобурой
прошлогодней стерне, по осыпающимся хлебам. Время от времени отстукивал
своё послание пулемёт - и перед окопом красных или траншеей белых протягивалась
над землёй кисейная ленточка пыли. Но цепи не поднимались в атаку ни с той, ни с
другой стороны. Оренбургское начальство телеграфировало требовательной Москве,
что "все силы сосредоточены на задаче обороны города любой ценой", и не высылало
войск занять даже те посёлки, из которых белые ушли без боя.
Фронтовики тянулись в Оренбург на побывку. Имея первоочередную цель -
постирать обмундирование, - они спешили в армейские прачечные, которые хотя и не
работали из-за отсутствия мыла, но были полны тружениц. Охотно посещались
общежития боевой молодёжи, откуда с вечера слышались баян, гитара или мандолина,
пение, смех. Правда, тут самыми ценимыми гостями были не фронтовики, а
обосновавшиеся в городе пилоты воздухоплавательного отряда.
Ночь принадлежала и гостям незваным, которые в квартирах простукивали стены и
топором расщепляли подоконники, ища тайники. Хотя таковых они не обнаруживали,
хозяев тем не менее сажали в кузов грузовика, а потом грузовик доставлял на кладбище
груду тел, раздетых, окровавленных. ЧК очищала город от уцелевших "прихлебателей
царизма". Люди имущие покинули город при белых, и теперь ЧК забирала бывших
служащих присутственных мест, адвокатов, мелких домовладельцев, всех тех, кто, по
воспоминаниям соседей, ещё недавно носил шинель с меховым воротом или
люстриновое пальто.
Поскольку у белых в это лето сохранил воинственность только Отдельный
Сакмарский казачий дивизион, состоящий из бородачей-старообрядцев, ЧК проявила
интерес к староверам Оренбурга. Пахомыч узнавал от Мокеевны имена старожилов
общины, за чьи души надо молиться. Община сплачивалась теснее, и Евстрат, который
прежде не слишком проникался её заботами, теперь был одним из тех, кто продолжал
переговоры с кладбищенским сторожем о выкупе убитых. Наконец сторож не вынес
искушения мздой и занялся торговлей. Тело то одного, то другого расстрелянного
единоверцы тайно выкапывали из общей ямы и перевозили на старообрядческое
кладбище.
В конце августа войска Колчака, разбитые на других участках, тронулись в отступ
и от Оренбурга. Крепнущая советская власть расширила штаты ЧК, пристраивая тех,
кого ранее отвлекала оборона города. Аресты, расстрелы участились. Рядом с
Евстратом оставалось всё меньше людей, кто ночами вместе с ним брал в руки лопату.
Хорунжий попросился в помощь, несколько раз принял участие в секретных ходках -
а потом расстреляли сторожа. Оказалось, что, помимо предложенного ему, он имел и
свой собственный промысел: откармливал покойниками свиней в сарае на слободской
окраине. Скороспелые свиньи сальной породы, чьё наличие владелец тщился скрыть,
были учуяны обострённым, по-пролетарски голодным чутьём соседей, и ЧК получила
сигнал.
Той же судьбы не избежал, пойдя проторённым путём, и новый сторож. А жизнь
продолжала искушать соблазнами, прежде неслыханными. В двадцать первом году
народ до того очумел от голода, что то одна, то другая мать останавливала на ребёнке
долгий, особенной внимательности взгляд, после чего дитя исчезало...
Истина страшная, а глаза на неё не закроешь: спрос разнообразит предложение;
очередной кладбищенский страж принялся продавать пирожки, начинённые фаршем
из покойников.
Когда стало известно о его расстреле, Пахомыч навестил Евстрата. День был на
исходе: в небе на западе чуть держалась выстуженная блеклая алость, а очертания
предметов уже начинали рассасываться в ранних осенних сумерках. Хозяин во дворе
сжигал опавшую листву тополей и пригласил гостя присесть у костра на поставленный
стоймя чурбан. Разговор пошёл о том, насколько оно действительно нужно - с такими
ухищрениями сопряжённое перезахоронение убитых, когда свою смерть катаешь на
собственных плечах. Говоривших обволакивал, напоминая о ладане, аромат жжёных
листьев, Евстрат стоял, опираясь на палку, которой время от времени "кочегарил" в
костре.
- Я не верю, что это их душам надо... - он чуть поморщился, словно в
расстройстве от своего неверия. - Но делаю в пику красной нечисти: так моей душе
легче... Я по прежней жизни переживаю, - сказал он тоскливо-жалко, - и когда мы
э... везём, чтобы упокоить, как положено, прежнее мне в душу заходит.
Пахомычу вспомнился, как уже не раз вспоминался, священник, с которым перед
уходом белых довелось повстречаться на почте. Тот сокрушался, что в госпитале
умерших складывают под лестницы. "Вы думаете, - спрашивал, - вывезти и предать
земле - рук не хватает? Другого не хватает, сударь, другого, и не след нам
заблуждаться - что будет".
Не первый день видится это самое "что"... Сочувствуя Евстрату и откликаясь на
собственные мысли, Пахомыч сказал рассуждающе:
- А если наше дело поможет тому, куда разуму не проникнуть...
В памяти осталось, как он спросил священника, что же делать, и тот - словно
опомнившись и не желая углубляться, - ответил без воодушевления: "Верить надо".
Не сказало ли небо его устами о том, что они и исполняют: рискуя головой, похристиански
погребают невинно казнённых?
Хозяин ворошил концом палки костёр, чтобы листья лучше прогорали:
- Душа вусмерть заголодает - всё видеть и терпеть измывания. Она тоже требует
подкормиться.
- Требует! - охотно согласился хорунжий. - Но с кем приходится дело вести...
- добавил он с отвращением, имея в виду сторожей.
Евстрат скрипнул зубами и быстро перекрестился:
- Прости меня Бог, но красные правильно их шлёпнули!
Они помолчали.
- Я чего хотел-то, - начал Пахомыч голосом, отразившим трудно давшуюся
обдуманность, - попытаться мне самому в сторожа...
Евстрат стоял недвижно, вникая в услышанное.
- Если бы вышло, - сказал хорунжий, - сколько бы сбереглось денег. С
негодяями не надо было б договариваться.
- И то ведь! Не ждал только я, что вы это предложите...
Они потолковали, что в мысли есть явный резон и она могла бы прийти и раньше.
Правда, при всеохватной безработице не больно-то пристроишься даже
кладбищенским сторожем: тем более что должность показала свои выгоды. В связи с
этим у ЧК определилась стойкая недоверчивость к кладбищенской жизни.
Однако небу угодно, чтобы полезное прорастало и на склоне огнедышащего
вулкана. Евстрат стремился душой к Богу, плодами же его трудов завладевал Вельзевул
- не было ли это обстоятельство плодородной вулканической почвой на краю
кратера? Недавно мастеровой стал небесполезным человеком для нового начальника
губчека. Тот, рыболов и вообще поклонник выездов на природу, хотел иметь большую
по тем временам редкость в провинции: лёгкий моторный катер. Евстрат соорудил его,
приспособив к лодке мотор от заграничного мотоцикла.
- Попрошу-ка я за вас, - сказал хорунжему, утверждаясь в надежде, - пойду
проверить мотор и попрошу.
Мотор служил исправно, начальник собирался на пикник и рыбалку, столь
желанные в преддверие ледостава, - и Пахомыч без проволочек заполучил ключи от
домишки на кладбище. До чего же оно раздалось за последние годы! Не так давно,
кажется, не доходило до оврага, а и овраг уже превратился в огромную братскую
могилу - но кладбище раскидывалось дальше и дальше. Над ним по временам с
разрывным всеобъемлющим, из края в край шумом подбрасывалась к небу тьма ворон,
ястребов-стервятников и прочей прожорливой птицы - то вносили тревогу грузовики
похоронной бригады. Недолго повисев низкой ненастно сотрясающейся тучей,
мрачный легион вновь оседал наземь.
По кладбищу рыскали, с лаем, с рычанием бросаясь в грызню, стаи диких собак.
Пахомыч попугивал их пальбой из доставшейся ему по должности берданки.
Его фигура стала пробуждать вопрос у опекающего ведомства, чьё недреманное
око ничего не упускало. Чересчур уж старик отличался от предшественников: никакой
живности не откармливал (хотя бы кладбищенской травой), ничем не приторговывал.
Но должна же была быть какая-то лазейка у корыстолюбия! Однажды чекистов взял
задор: они оставили неподалёку от домишки пиджак, положив в карман часы. В
следующий приезд пиджак нашли на прежнем месте, и даже часы не пропали. Что за
эдакой вызывающей совестливостью крылось? По-видимому, богобоязнь.
Между тем подо
...Поділитися у соцмережах
