Жанр: История
Донесённое от обиженных
... настолько верил в возможности
полиции, что одного из её чиновников назначил профессором Харьковского
университета. Император посчитал нужным покончить с традицией Петра Первого,
запретив российским студентам учиться за границей.
А как пройти мимо такого эпизода, добавляющего ещё одну чёрточку к портрету
царя Николая? Лев Толстой пишет, как царь распорядился перевести несколько тысяч
государственных крестьян в свои удельные, и об этом сообщила газета. Монарх тут же
велел отдать редактора в солдаты. Служба же, богатая розгами и мордобоем, длилась
двадцать пять лет.
Заговорив о солдатчине, упомянем, что Николай Первый ввёл для евреев
натуральную рекрутскую повинность: в солдаты забирали еврейских детей, начиная с
восьми-девятилетнего возраста. Герцен в "Былом и думах" описывает встречу в
ненастный холодный день с толпой этих новобранцев, о которых командовавший ими
офицер сказал: "Сначала было их велели гнать в Пермь, да вышла перемена - гоним в
Казань (выделено Герценом)... беда и только, треть оставили на дороге (и офицер
показал пальцем в землю). Половина не дойдёт до назначения, - прибавил он".
Герцен передаёт свои впечатления:
"Привели малюток и построили в правильный фронт. Это было одно из самых
ужасных зрелищ, которые я видал - бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати,
тринадцати ещё кое-как держались, но малютки восьми, десяти лет... Ни одна чёрная
кисть не вызовет такого ужаса на холст.
Бледные, изнурённые, с испуганным видом, стояли они в неловких толстых
солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный,
жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо равнявших их; белые губы, синие
круги под глазами показывали лихорадку или озноб. И эти больные дети без ухода, без
ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого океана, шли в
могилу".
Автор "Былого и дум", рассказавший и о многом ещё, характерном для
тридцатилетнего правления этого монарха, замечает:
"Какие чудовищные преступления безвестно схоронены в архивах злодейского,
безнравственного царствования Николая! Мы к ним привыкли, они делались
обыденно, делались как ни в чём не бывало, никем не замеченные, потерянные за
страшной далью, беззвучно заморенные в немых канцелярских омутах или
задержанные полицейской цензурой".
К этим словам весьма идёт эпитафия, которой отозвался на смерть царя Тютчев -
а он был не только поэтом, но и государственным деятелем. Эпитафию переписывали
тайком, и начиналась она строкой: "Не Богу не служил ты, не России..."
Совсем с иными чувствами восприняли кончину Николая Первого, монарха,
который доверял лишь двоим людям - Бенкендорфу и прусскому послу фон Рохову,
- в Германии. Берлинские газеты писали: "Умер наш император". (23)
Унаследовавший трон Александр Второй, вспоминает фрейлина его супруги, дочь
Тютчева Анна Аксакова, "смотрел на русское платье как на неуместное проявление
вольнолюбия". Среди многого, что осталось в литературе о его правлении, приметим:
принижение, "оказёнивание" православия оборачивалось тем, что в конце
шестидесятых, начале семидесятых годов (XIX век) сокращалось число приходов, в
некоторых сёлах закрывались церкви.
Сын этого монарха Александр Третий "не усмотрел тревожного омертвления в
состоянии православной церкви, не дал импульса к оживлению церковного организма,
не протянул помощи униженным сельским священникам в их бедственном положении,
оставил церковь - а с ней и народное православие - в тяжёлом кризисе, хотя ещё не
всем ясном тогда" (Солженицын).
Но ведь и то сказать: почему он должен был поступить иначе? Любя заявлять о
своей "истой русскости", он, ещё будучи наследником, вступил в Копенгагене под
руководством датского короля, будущего тестя, в масонское Всемирное братство.
Датский король позднее заботился о ложе мартинистов "Звезда и крест", открытой
в Петергофе уже с соизволения Николая Второго. Царя приняли в ложу, и для него
вызывали дух его отца. Об увлечении Николая Второго спиритизмом написано
достаточно; напомним только, что вызывание духов, занятия магией осуждаются
православием как тяжкий грех.
Зато какую последовательность явили Гольштейн-Готторпы в гонениях на
старообрядчество, сохранявшее силу веры, укоренённость в национальное! Лесков в
"Соборянах" описывает, что - в просвещённом девятнадцатом веке - доводилось
выносить старообрядцам, которых тщились принудить к отречению от веры. О
событии в царствование Александра Второго рассказывает Гиляровский: когда войска
и полиция стали врываться в скит, старообрядцы, запершись в особой избе, сожгли
себя, как их единоверцы во времена Аввакума.
И ещё факт. Епископ официальной церкви Мефодий причастил умирающего
старообрядца. Так вот, Николай Второй - который и в ложе мартинистов членствовал,
и питал пристрастие к магии и колдовству - счёл поступок епископа грехом, не
заслуживающим снисхождения. Мефодия заковали в кандалы и погнали в Сибирь, но
ему было семьдесят восемь лет, одолеть путь пешком он не мог. Тогда его водрузили
на лошадь и привязали к ней; но всё равно достичь места ссылки ему не довелось, он
умер в дороге.
Старообрядцев не допускали к государственной службе, чего никак не скажешь о
католиках, лютеранах, кальвинистах, лицах англиканского вероисповедания.
Примечательно или не очень, но в России до 1833 года роль национального гимна
выполнял английский гимн "God, save the king" ("Боже, храни короля"), написанный,
по заказу англичан, немецким композитором Генделем. (24)
В Отечественную войну с её Бородином национальный гимн - английский! И
какая уж несообразность в том, что упоминавшийся Карл Роберт фон НессельродеЭресгофен,
с 1816 по 1856 - министр иностранных дел (с 1845 - ещё и госканцлер),
не научился говорить по-русски? (Кстати, последний российский император Николай
Второй и тот говорил по-русски с акцентом).
Однако не столь просто расстаться с Нессельроде - уж больно любопытны его
фигура и удавшаяся карьера. Происходя из германского графского рода, принадлежа к
англиканской церкви, он учился в гимназии в Берлине и позднее поступил на русскую
службу. По воспоминаниям князя П.В.Долгорукова, он "был отменно способным к
ведению обыденных, мелких дипломатических переговоров. Но зато высшие
государственные соображения были ему вовсе чужды... его страстью были три вещи:
вкусный стол, цветы и деньги". Он так чтил австрийского канцлера Меттерниха,
находился под столь сильным его влиянием, что Долгоруков написал о нём (о
Нессельроде): "Этот австрийский министр русских иностранных дел".
Долгоруков отмечает, что Нессельроде "не любил русских и считал их ни к чему не
способными, зато боготворил немцев".
Таков деятель, что сорок лет (при Александре Первом и Николае Первом) ведал
внешней политикой России. Семидесяти шести лет уволенный в отставку, он умер в
восемьдесят два года - возглавляя Комитет финансов и оставаясь членом
Государственного совета. Нессельроде Карл Роберт (для русских он был Карлом
Васильевичем) владел землями и крепостными крестьянами в разных краях империи
(имел 5373 души; в частности, 274 души - в Оренбургской губернии). Он удостоился
всех высших российских орденов и похоронен на лютеранском кладбище.
Коли мы коснулись владения русским языком, скажем, как свободно им
пользовался, к примеру, Пётр Андреевич Клейнмихель, ставший главноуправляющим
путями сообщения и публичными зданиями империи. Когда он слышал имя министра
финансов Вронченко, то сразу же заявлял: "Скотина!" Статского советника Игнатова
называл так же: "Позвать сюда скотину Игнатова!"
Клейнмихель, до того никогда не видавший ни паровоза, ни вагона, был назначен
Николаем Первым руководить строительством железной дороги между Петербургом и
Москвой, благодаря чему нашёл своё место в поэме Некрасова "Железная дорога".
У Анны Аксаковой (Тютчевой) читаем: "Клейнмихель вызывает всеобщую
ненависть, ему приписывают большую часть наших неудач, благодаря ему у нас нет ни
шоссейных, ни железных дорог и в этой области администрации совершаются
невероятные злоупотребления и хищения".
Клейнмихель не раз уличался в "расточительстве" казённых денег, которые, были
случаи, "неизвестно куда девались". Только на содержание занимаемого им дома он
получал из средств своего ведомства от ста пятидесяти до двухсот тысяч рублей
ежегодно. (Вспомним, помещик Илья Ильич Обломов считался небедным при доходе
восемь тысяч рублей в год). Заимев девять тысяч четыреста крепостных душ,
беспрестанно украшая дом новой мебелью за счёт казны, Клейнмихель не давал из её
средств ста рублей семье несчастного мелкого чиновника, которого не на что было
похоронить.
Этот деятель, возведённый Николаем Первым в графское достоинство, тоже
получил все высшие российские ордена, включая орден Св. Апостола Андрея
Первозванного с бриллиантовыми знаками.
Можно перечислять и перечислять сановников, схожих с Нессельроде и
Клейнмихелем тем, чем они столь привлекали фон Гольштейн-Готторпов, но мы лишь
окинем взглядом кое-что из встречающегося о немцах в русской литературе.
Для начала подходит цитата из Мамина-Сибиряка: "Красный короткий затылок и
точно обрубленное лицо, с тупым и нахальным взглядом, выдавали в Майзеле
кровного "русского немца", которыми кишмя кишит наше любезное отечество".
Помня о подчёркнутой распространённости типа, взглянем на отдельные портреты.
В рассказе Толстого "Божеское и человеческое", основанном на фактах, читаем о
генерал-губернаторе Южного края: "здоровый немец с опущенными книзу усами,
холодным взглядом и безвыразительным лицом". Его прототип Тотлебен в 1879
отправил на виселицу троих народовольцев, обвинявшихся в подготовке покушения на
Александра Второго. У Толстого есть слова, которые стоит перечитать и задуматься.
Утвердивший приговор немец вспомнил "чувство подобострастного умиления, которое
он испытал перед сознанием своей самоотверженной преданности своему государю".
Тургенев тоже взял подлинный случай из жизни и написал повесть "Постоялый
двор". В ней фигурирует помещица-немка, владеющая крепостным человеком Акимом,
который трудами-стараньями построил постоялый двор, и дело пошло очень хорошо.
Но помещица отняла двор и продала, а Акиму велела вынести три рубля, да и тех ему
не передали.
В рассказе Гаршина "Из воспоминаний рядового Иванова" капитан Венцель,
убеждённый, что есть только одно средство быть понятым русскими солдатами -
кулак, - избивает их до полусмерти, выделяясь лютостью среди офицеров. Солдаты,
переделав его фамилию на свой лад, за глаза зовут его "Немцевым".
Не пронзителен ли тот же мотив в явлении русской классики - рассказе
Григоровича "Гуттаперчевый мальчик"? Кто так жесток с мальчиком-учеником (рабом
фактически) и заставляет его выполнять цирковые смертельные трюки - до того,
последнего?.. Акробат-немец.
У Куприна в "Конокрадах" немец-колонист отрубил у попавшегося незадачливого
вора пальцы на обеих руках, приговаривая: "Не воруй, коли не умеешь". Это - в конце
девятнадцатого века! Эпизод поразителен тем, что предоставляет поразмышлять не
столько о жестокости немца (уже читали), сколько о том - кем он осознавал и
чувствовал себя в Российской империи. И ведь не обманывался - о его наказании и
мысли не было. Как не было бы у него самого мысли в Германии учинить подобный
самосуд - за него пришлось бы отвечать по закону.
Так чем возразить на то, что немцу в России было вольготнее?..
Имел, имел Прокл Петрович основания горячиться, говоря о русской смуте и
Голштинском Доме.
46
Мысли тестя заставили бы Лабинцова воспринять их иначе, будь они преподаны
человеком, принадлежащим к учёному миру. Но то, что "идеи" высказывал
"доморощенный философ", не располагало инженера к глубине размышлений над
ними, не побуждало отвлечься от значимости собственного понимания вещей. Он,
однако, не мог не замечать нового, меткого и бесспорного в рассуждениях отставного
хорунжего, и это подспудно смущало, хотя Семён Кириллович ни в коем случае не
согласился бы, что задевается его самолюбие. Взяв позу доброжелательноиронического
внимания, он выслушивал очередной довод и, участливо кивнув,
произносил:
- Интересно подмечено, да только за деревьями не видно леса.
Прокл Петрович, вскипев, преподносил что-нибудь особенно убедительное, но зять
отвечал всё с тем же мирно-обезоруживающим упрямством:
- Не спорю. Но, прошу прощения, ты повторяешься. - Дождавшись момента,
Семён Кириллович выдвигал свою систему взглядов: - Наша история, с её
чудовищным смешением противоречий, намного сложнее, чем можно себе представить
при недостаточном изучении... Вопиющее самовластие укоренено у нас во времена
Орды, и потому наши города развивались не как узловые промышленно-торговые
пункты, а как цитадели власти над окрестным людом, власти насилия и произвола.
Они, города, так и остались, по сути, гнездовьями чиновничества, и в них не
выработалась сознательная сплочённость населения. У тех же немцев и поучиться бы,
как бюргеры завоёвывали свои свободы и давным-давно добились, чтобы верховная
власть относилась к ним не без уважения...
- Немцы-колонисты не могли пожаловаться на неуважение царской власти, -
вставил Прокл Петрович; он и зять чаёвничали вдвоём. - Колонистов у нас - два
миллиона, а полтора века назад не было и десятка тысяч. Скажешь - это не
колонизация? Ну тогда скажи: возможен в России такой порядок, когда русская
деревня получила бы те права, те условия жизни, которые имело у нас немецкое село?
Лабинцов помешал в стакане резной посеребрённой ложечкой и отхлебнул чаю:
- Ты так и видишь национальные пристрастия! Это держит тебя в плену. Как же,
однако, быть с тем, что царь не воздержался от войны с Германией?
Байбарин кивнул, как кивал на его доводы зять:
- Войны бывали и между германскими государствами и не столь уж давно.
Внутрисемейная борьба за главенство! И к этой большой войне, не сомневаюсь,
подтолкнули семейные счёты, но здесь надо ещё покопаться... Как бы то ни было, они
свою роль сыграли, но главным явилось другое. Царь почёл выгодным подыграть
национальному чувству в обществе.
Хорунжий поднёс к губам стакан чая, с выражением внимательности сделал глоток
и причмокнул, словно от необыкновенного удовольствия:
- Почему наша образованная и полуобразованная публика - от профессоров и
думских ораторов до школьных учителей и почтовых служащих - так воспылала
противогерманским возмущением? Где был её патриотизм в войну с Японией?
Питерские студенты, по случаю японских побед, даже поздравление отправили
микадо... Зато уж с Германией - брать Берлин и никаких! В Питере, в Москве
беккеровские рояли выбрасывали из магазинов со второго этажа! Сторожа-старика, что
в германском посольстве был оставлен, забили дубинками, о чём газеты сообщили с
гордостью.
Ты же сам наблюдал это, - продолжал Прокл Петрович, лишая зятя повода для
несогласия. - Патриоты, куда ни глянь, клокотали яростью, как горшки в печи. А
допрежь того: как приветствовалось сближение с Францией - Германии в пику? Те же
французы и англичане Севастополь у нас забирали, и об этой их славе напоминает в
Париже Севастопольский бульвар. Наполеон Москву навестил - а когда к нам
вторгались немцы? Последняя война с ними была при Елизавете - да и то далековато
от русских земель.
Хорунжий взыскующе взирал на Лабинцова:
- Как и откуда оно произрастало - стойкое озлобление на немцев? Чем Германия
уедала Россию да так, что ни одна страна, считая и побившую нас Японию, не
вызывала эдакого бурления страстей?..
Умолкнув на миг, Байбарин проговорил с печальной укоризной:
- Разве же не понятно, разве не очевидно, что Германия расплачивалась за наших,
за российских немцев? Они из поколения в поколение говорили в сёлах только на
своём языке - германские собственники нашей земли, жители германских оазисов.
Они гордились своими колбасами и ветчиной, пивом и тминной водкой, открыто
кичились перед русскими тем, что они - немцы. Как же было не оскорбиться
русскому национальному чувству? Возмущение обратилось на Германию, откуда текли
и текли к нам её ухватистые детки...
В силу этого, считал хорунжий, укрепилось представление о Германии как о
вселенском Зле, распространилась убеждённость в роковой немецкой угрозе, в том, что
Германия готовится подмять Россию, уже разведанную, облюбованную и обжитую
немцами. Прокл Петрович присовокупил: общий настрой обостряло застарелое
негодование из-за того, что немцы особенно отличаемы в армии и на флоте.
Русские генералы и честолюбивые, стремившиеся к власти деятели Думы
понимали: война с Германией окажется дорогой в западню для монарха голштинской
династии. Вот что делало эту войну Великой необходимостью!
Царь, при поощрительном воодушевлении близких ему лиц, не менее умных, чем
он, решил, что блестяще выиграет, неопровержимо доказав свой русский патриотизм,
- ежели поплывёт на волне. И поплыл - словно щука в плетёный вентерь. В
февральские часы он оказался один перед тем, чем сделался выпущенный из бутылки
джинн: ненависть к немцам. Царю предложили: или отречение, или будет
обнародовано, что он - фон Гольштейн-Готторп. В этом случае генералы-русаки
арестовали бы и его, и немцев свиты... (25)
Слушая тестя, Семён Кириллович думал: "Одно втемяшилось колом, и всё
остальное на привязи, от кола - никуда".
- Ты себе же противоречишь, - сказал он устало. - Войну прежде осуждал и
теперь ура-патриотизм выбранил, кажется, - а с тем и оправдал.
Прокл Петрович, осерчав, помотал головой:
- Я не оправдываю войну! Я объясняю, что к ней вёл всё тот же обман с
династией! Если бы не он, народ знал бы - виноваты не Германия и даже не наши
российские немцы. Не будь веры в то, что на престоле - русский царь-батюшка,
россияне давно бы поднялись на борьбу против коронованных иноземцев.
Семён Кириллович, внушительно отчеканивая слова, произнёс:
- Сегодня страну раздирает классовая борьба.
- До неё бы не дошло, да и не совсем она - классовая... к Февралю привела
национально-освободительная борьба! - настырно продолжил своё тесть, но скоро
оба обескураженно присмирели.
То, что творилось сегодня, слухами затеребило нервы до той степени, когда ничего
так не хочется, как сделать действительность сном. Вокруг из края в край разливалась
плотоядная непримиримость проклятия. Бои становились кровопролитнее, картина -
страшнее и страшнее...
Красные предприняли из Оренбурга карательный набег на станицы повстанцев, но
оказались отброшены назад в город. Уходя, они дотла сожгли станицу Павловскую.
Чехословацкий корпус, чьи эшелоны занимали огромную протяжённость СамароЗлатоустовской
и Сибирской железных дорог, восстал против красных, захватил
Самару, Уфу, Челябинск, другие города, и это поддержало повстанцев Оренбургского
края. Главное командование чехословаков расквартировалось в Самаре, здесь же
организовался противобольшевицкий Комитет членов Учредительного Собрания, и
казакам были посланы оружие, боеприпасы. Противнику приходилось теперь уходить
в оборону, но отбивался он упорно, располагая броневиками, которых казаки не имели.
Красные превосходили их и количеством пулемётов, пушек.
Атаман Дутов, с небольшими силами державшийся против Советов в Тургайской
степи, начал наступление на Оренбург. Станицы встречали его хлебом-солью, а то и
крестным ходом, служились благодарственные молебны, войско его росло.
Большевики двинули ему навстречу по Орской железной дороге отряд с бронепоездом.
Дутов лично руководил боем: под огнём с бронеплощадок атаки казаков
захлёбывались, но в конце концов бронепоезд получил повреждения, и после новой
атаки, стоившей жизни десяткам лучших дутовских партизан, красные откатились и с
гораздо большими потерями.
В эти июньские дни Баймакский отряд в составе одной из большевицких частей
оборонялся на недальнем расстоянии от посёлка, а в нём тем временем подумывали:
что станется, коли придут казаки? В любой час могли нахлынуть и башкиры, которые,
надо полагать, не забыли дела с делегацией.
Сосущая неопределённость отозвалась в доме Лабинцовых побуждением,
навеянным тем, что инженер услышал от знакомых. Красные ли, белые - сказали ему
- нынче все расстреливают за хранение оружия. Семён Кириллович дорожил
привезённым из Германии нарезным ружьём, искусно украшенным гравировкой с
надписью готическими буквами "Stuzer". В его магазине помещались четыре патрона,
столь мощных, что одной пули было довольно, чтобы свалить на месте слона. Имелась
ещё двустволка, почему Лабинцов уверенно причислял себя к охотникам, хотя,
подстрелив в молодости зайца и увидев, как стекленеют его глаза, ни разу более на
охоту не собрался.
- Я думаю кое-что надёжно спрятать... ты понимаешь - что... - с видом
взволнованной осторожности сообщил он тестю. - Где было бы лучше: на чердаке? в
подвале?
Вопрос не касался теории, и совет старика стоил внимания.
- В доме - ни в коем случае! - отрезал хорунжий.
Наступала ночь, которая, судя по облачности, не обещала ни звёзд, ни луны.
Мужчины приготовились к делу, взяли нужное и через заднюю дверь вышли в сад,
густой и немалый. Из его глубины потягивало прохладой и моментально нанесло
комарья.
Решив обойтись из предосторожности без фонаря, двое с ношей, посвечивая себе
зажигалкой, направились по дорожке к укромной, среди ветвистых акаций, беседке.
Комары с писком влипались в кожу. Отмахиваясь, тесть и зять отодрали несколько
досок в полу и спрятали обёрнутые промасленной ветошью ружья, пистолет
Лабинцова, спасший ему жизнь, револьвер хорунжего, коробки с патронами. Вернув
доски на место, гвоздей не забили.
- Вдруг перепрятывать? Так чтоб не возиться, - предусмотрел Прокл Петрович.
Зять потоптался в каком-то рассеянном удовлетворении, а потом тоскливо сказал:
будь у них подлинная действенная местная власть - не пришлось бы красться в ночи.
- Ведь какая сила рядом и вокруг! Но она не осознала себя силой...
Он жаловался на "отсталое", на "серое", что "до обидного мешает и должно уйти",
высказывал уверенность, что "свинец всё-таки расплавится..." Имел в виду
"скованность", которая не даёт сознанию заводского люда воспринять, что классовые
интересы "не мыслятся вне таких вечных понятий, как честность, уважение к истине,
братолюбие".
- Я чувствую, меня пока слушают предвзято, будто я говорю умозрительную
отсебятину... Хотя я стремлюсь донести то, что выработал цвет человечества.
- Ты только дуешь на зудящее, а большевики энергично почёсывают, где у народа
зудит, и даже когда расчёсы до крови - люди испытывают нечто болезненносладострастное,
вовлекаются всё более, - прибегнул к образности Прокл Петрович. -
Людей развращают скопившиеся уродливые искажения. Но душа народа выправится,
если ему будет открыта истина...
- О немецкой власти? - безысходно заскучал Лабинцов.
Хорунжий не сбился:
- Истина, что россияне как жили в обмане, будто цари у них - свои, Романовы,
- так и теперь не знают сути о большевицкой верхушке. Кто он доподлинно - этот
Ленин?.. - Байбарин в темноте смотрел в лицо зятю: - Господствующий Центр
останется притоном обмана - пока не выйдет на свет история последних полутора
веков.
День-два спустя у Лабинцовых обедал заезжий деятель союза кооператоров. В
разгул войны с её голодом, мором, расстрелами и всеобщей ломкой, кооперация и то,
что ею называлось, охватывало страну, расчленённую и гиблую, неуничтожимой
жизнеспособной сетью. Фронты фронтами, а союзы кооператоров, связанные не
только с красными и с белыми, но и с заграницей, обеспечивали движение товаров, и
там, где ежедневно разрушались великие ценности, ежечасно росли доходы.
Гость наведался в посёлок, привлечённый возможностями, какие сулило кустарное
производство котелков, зажигалок, пуговиц, проволоки и других изделий из меди. Он
возбудил у руководства Баймака завистливое любопытство своими брюками: белыми в
серую, с крапинкой, клеточку. Нестарый человек, собранный и общительный, с
начёсанными на лысину чёрными волосами поведал Лабинцову, деликатно приглушая
голос, что слышал о нём превосходные отзывы и хотел бы засвидетельствовать
готовность к сотрудничеству. Инженер ответил радушным приглашением.
В доме гость, прежде всего, восхитился дочерьми хозяина и с улыбкой обратился к
бонне: они, несомненно, очень способные и некапризные девочки. Молодая женщина
подтвердила это, глядя на него с приятной живостью, как если бы он сказал ей
удачный комплимент.
Девочки пошли развлечь бабушку, которая пока так и не оправилась после
пережитых мытарств, и ей был прописан постельный режим. Приглашённая к столу
бонна появилась со слегка подкрашенными глазами.
Кооператор, завязывая с инженером деловой разговор, стал рассказывать, какой
товар на чёрном рынке "рвут с руками".
- Ну, сахарин в таблетках, понятно - нарасхват. Иголки, нитки, обувные
подмётки... А ещё на что, вы бы думали, огромный спрос? Не догадаетесь. На замочки
к кошелькам!
Это показалось, в самом деле, странным.
- Чтобы теперь - кошельки и непременно с замочком... - выговорил гость
насмешливо и задумчиво. - Забирают-то их, на замочки не глядя: была бы пухлость.
Вернулись к кустарным промыслам в посёлке, и кооператор предупредил:
- Без связей с губвластью товара не вывезти. От вас я прямо в Оренбург.
Лабинцов понурился и заметил вскользь:
- Разоряют взятками?
- Ваши слова - не мои! - гость холодно рассмеялся. Затем как бы ушёл в
отвлечённые рассуждения: - Общество, где не будет собственности, должны строить
люди практические. И наши марксисты, чуть что до капитальца - замечательно
скрупулёзные практики. Знают и толк, и вкус.
- Обогащаются? - мрачно сказал Лабинцов. - А как же быть с идейностью?
Гость, остановивший на нём взгляд, очевидно, не так понял:
- С идейными - что?.. Был, знаете, в Оренбурге кооператив: выздоравливающие
раненые создали, для прокормления. И отказываются... смазывать... наотрез! Приходят
от них в ЧК: оградите! по идее-принципу взяток не даём! "Взяток? - их спрашивают.
- А кто тре
...Поділитися у соцмережах
