Жанр: История
Донесённое от обиженных
...аводоуправлению и возвратился на подводе с заводскими кучером и двумя сторожами.
Мокеевна вынесла им поесть, не зовя в дом, где лежал убитый.
Прокл Петрович не отходил от жены, и приблизившийся зять сказал с некоторым
трудом, будто через силу прося извинения:
- Я отпущу этих...
На что тесть невнимательно кивнул.
Первым поднялся из погреба предрика, напоминая смертельно заморённого кота.
Пришибленно рыскнув туда-сюда взглядом, он словно бы ощутил наличие мясца гдето
неподалёку. Лабинцов, хотя и с пистолетом, стоял перед ним один.
- Ваши бежали, а в Баймак вступает казачий полк! - с усиленной строгостью
произнёс инженер.
Предрика отшатнулся, будто тот хватал его за нос, и затрясся в кашле.
- Вы насмерть простудили меня... - Через минуту сказал звучным, без признака
хрипа голосом: - Такого и жандармы не делали - в ледник запереть!
Оренбуржец стоял сбоку и чуть позади него: ворот мятого пиджака был поднят,
мужчина горбился, вздёргивал плечи и походил на страдающего с похмелья, который
только что встал, чтобы сходить по нужде.
- Эх, Семён Кириллович! - предрика распустился в нудящей, близкой к истерике
обиде. - Все наши совместные дела вы посылаете... не скажу нехорошего слова... а я,
вас уважая, до моего нагана не докоснулся...
- Вы оба, - прервал инженер, - должны вынести труп вон! Тогда, возможно, я
вас отпущу.
- Н-ну-уу!.. - предрика в мгновенном порыве потянулся к двери.
Его спутник метнул на Лабинцова красными суженными глазами и так и облил
цепкой трусливой хищностью.
Семён Кириллович указал им идти впереди него, и они, почти вбежав в столовую,
схватили мертвеца за ноги, потянули в коридор. Подошедшая Мокеевна осерчала:
- Это что же волоком? А нести сил нет? Мужики!
Инженер молчал, и они не остановились. Когда сторожа помогли им поднять труп
на телегу, они обернулись к Лабинцову, который уже не держал пистолета в руке,
взгляды молниеносно вздрогнули ненавистью.
- Уходите! - приказал он.
Кучер повернулся всем телом на козлах, чтобы удобнее было глядеть, как они
уносятся по улице, а оба сторожа, захваченные моментом, дружно подбоченились.
54
Посёлок изнемогал в сосуще-пугливом ожидании; кое-где жители из-за заборов,
словно украдкой, поглядывали на телегу, увозившую труп в мертвецкую. Откуда ни
возьмись возникла бесцеремонная стайка мальчишек и, увеличиваясь, сопровождала
запряжку. Потом опять стало неприятно тихо; хозяева не выпустили кур копаться, как
обычно, в полных мусора дорожных колеях.
Солнце едва показывалось из-за облачков, но было душновато; недвижный воздух
передал отдалённое мерное трепетание, которое перешло в дрожь земли, и вскоре
перед окнами Лабинцовых замелькали всадники в фуражках с синими околышами.
Мужчины вышли на крыльцо, приблизились к калитке. От рысивших мимо лошадей
наносило запах пота и кожаной сбруи, дребезжали лафеты свежевыкрашенных зелёной
краской трёхдюймовых пушек, лязгали зарядные ящики.
Двое стояли как бы в задумчивом оцепенении. Их спас приход казаков, однако
белых наверняка должна была заинтересовать роль инженера в недавнем прошлом
Баймака. Прокла Петровича же могла ожидать встреча с офицерами, знакомыми по
станице Кардаиловской. Но теперь, когда умирала его жена, мысль об опасности не
переходила в заботу о спасении. Состояние, в котором он не пытался разобраться,
было глубоким, напряжённым чувством, что за него уже всё решено, что судьба
предопределила ему нечто и не надо рваться из покорной подавленности.
Они ушли в дом, и Прокл Петрович, доверчиво свесив голову с угрюмо запавшими
щеками, выслушал Мокеевну, которая предлагала съездить за священникомстарообрядцем.
Лабинцов торопливо дал ей денег подрядить дрожки, после чего она
обратилась к нему не без требовательности:
- Надо б позвать плотника, чтобы в столовой поднял полы... крови натекло под
низ - нельзя будет так!
Хозяин, словно спохватившись, с готовностью согласился. Всё это было
третьестепенным в сравнении с его тревогой. Четверть часа спустя он предстал перед
женой и тестем траурно-строгим в тёмном костюме, даже несколько чопорным:
- Я должен встретить новую власть, где мне положено по долгу... если за мной
придут, я - в Совете... - не выдержав тона, Семён Кириллович как-то рассеянно
сник, потом встряхнулся, поцеловал Анну в губы и, надев шляпу, ушёл.
Когда спустя время скрипнула калитка и постучали в дверь, Анна вбежала в
комнату, где Прокл Петрович сидел у постели умирающей, и устремила на него
плачущий взгляд, комкая в руке носовой платок. Он молча поднялся. На крыльце
оказались старик-плотник и паренёк лет четырнадцати: видимо, внук.
Показав им, что нужно, Байбарин постелил себе на полу подле кровати жены и без
сил лёг. То, что Варвара Тихоновна ещё жива, обнаруживали только трудные, гнетуще
редкие вздохи.
Прокл Петрович держал окно распахнутым настежь, не воспринимая шума от
войска, что переполняло посёлок. По улице катили пулемётные линейки и двуколки с
патронами, спешаще топотали пешие по сухой твёрдой земле, проезжали верховые...
Байбарин спал и не слышал, как инженера доставил к дому лёгкий рессорный, на
резиновом ходу шарабан. Анна, на кухне кормившая девочек, встрепенулась от
приветливо-уверенного голоса мужа в прихожей:
- Прошу, господа-а!
С Семёном Кирилловичем были два спутника. Один - очень молодой, похожий на
переодетого гимназиста-переростка казачий офицер с долевыми белыми полосками
подхорунжего на погонах. Второй, в серой военного покроя куртке, не особенно
крепкий на вид, не имеющий в облике ничего угрожающего, явно желал производить
обратное впечатление. Расправляя плечи, поводя ими, он держал руки в карманах брюк
и будто разминал там комки теста.
- Анна! - громко воскликнул, передавая жене обрадованность, Лабинцов. - При
войсках - Викентий Георгиевич Булкин! Вот эти господа от него... он направил их
посмотреть, что тут у нас произошло.
Анна знала от мужа о Булкине как об отчаянно боровшемся против царизма эсере,
с которым Семён Кириллович встречался за границей и, конспиративно, в России,
оказывая ему некие значительные, революционного характера услуги. Оказалось, что
теперь Булкин - представитель самарского Комуча при белых силах Оренбуржья.
Человек в серой куртке был эсером-боевиком из окружения Викентия Георгиевича.
Кланяясь хозяйке, гость лишь на мгновение вынул из кармана сжатую в кулак руку и
затем взглянул по сторонам так зорко и жёстко, точно обитателям дома сейчас тут
угрожала опасность и он желал её устранить.
Семён Кириллович пригласил спутников к двери в столовую, указал кивком
внутрь:
- Вот здесь всё и решалось, как я рассказывал...
В комнате доски пола были отодраны, плотник с помощником усердно продолжали
работу, и эсер, широко расставивший ноги, напугал их. Паренёк смотрел на него не
моргая, так, будто вот-вот жалобно закричит что-то в своё оправдание, а старик,
бросив гвоздодёр, виновато вытер ладони о рабочие пестрядинные штаны.
- Требовали золото... - начал Лабинцов о красных и замолчал, омрачённый
воспоминанием.
- Да! - удовлетворённо произнёс человек в куртке, по-прежнему ворочая руками
в карманах. - Эта партия нашла своё призвание в грабеже! А ведь были, были в ней
действительные революционеры... Тем безобразнее, - закончил он с подчёркнутой
гадливостью, - такая дикая утрата идеалов!
Инженер предложил гостям выпить вина, и молодой офицер, который старался
добросовестно выказывать озабоченность, нашёл момент подходящим, чтобы
обратиться к Анне:
- Если в чём-то нужда - пожалуйста... я передам командиру.
Она поблагодарила без улыбки, отвернулась, а Семён Кириллович, уводя гостей в
кабинет и думая об умирающей Варваре Тихоновне, сказал:
- Я воспользуюсь вашей любезностью...
Вечером, когда Прокл Петрович после тяжёлого сна мучился головной болью,
Мокеевна привезла священника. Черноволосый, отчего измождённое лицо казалось
особенно бледным, он выглядел закоренелым постником: в ввалившихся от худобы
глазах сквозила как бы некая многоопытная убеждённость, что всему следует быть
горше и горше. Он опустил руку на плечо недвижной в беспамятстве Варвары
Тихоновны и, после глухой исповеди, дал отпущение.
Ночью она перестала дышать; время смешалось в хлопотливой тягостности
похорон. С поминок Байбарин, извинившись, скоро ушёл и в пустой комнате стал
ходить взад-вперёд неверными длинными шагами. Горе ело его, жизнь представлялась
зияюще-беспризорной; бичуя себя и не задумываясь, сколько искренности или
неискренности в его мыслях, он жадно повторял вопрос: почему длань судьбы не
развеет его никому не нужное существование?
Ближе к ночи его позвали: приехал сам Булкин. Лабинцов расположился с ним и
его людьми у себя в кабинете - войдя, хорунжий увидел здесь также и доктора. Тот
встал и сочувственно пожал Проклу Петровичу руку. Представитель Комуча, с видом
занятости и беглого любопытства, поднялся из-за стола и произнёс с учтивой грустью:
- Рад познакомиться с вами, хотя, увы, и при столь несчастливых
обстоятельствах...
На его нервном правильных черт лице примечательной была узенькая переносица,
которую, казалось, долго сдавливало пенсне. Но ни пенсне, ни очков Булкин не носил;
его взгляд незаметно и разом охватывал вас с головы до ног. В своё время этот человек
успешно провёл четыре теракта. Семён Кириллович несколько раз снабдил его
деталями для, как тогда говорили, "боевых снарядов", а однажды скрыл на заводе,
устроив их конторскими служащими, сподвижников Булкина - террористов, которых
усиленно разыскивали. При этом инженер сохранял о себе мнение как об убеждённом
противнике террора. Семён Кириллович помогал борьбе за справедливое
мироустроение - то есть, как он себе объяснял, участвовал в движении столь
грандиозно-многозначном, что оно было бы немыслимо без заблуждений и ошибочных
метаний.
Перед приходом хорунжего Булкин высказывал наболевшее, чего он в последнее
время не мог удерживать: теперь, заявлял он, когда "большевики покатились", с
каждым часом становятся опаснее "те, вместе с кем мы воюем и посему очутились в
рискованнейшей близости - подобно тому, как при наводнении на одном острове
оказываются волки, рыси и олени".
Под хищниками подразумевались "монархиствующие офицеры" и "все осознанные
и неосознанные российские бонапартисты - у кого текут слюнки от диктаторских
вожделений".
Прокл Петрович занял место за столом, и высокопоставленный гость продолжил:
- Они подставят нам ногу, вонзят в бок кинжал - и примутся воздвигать тюрьму
деспотизма пострашнее прежней! Наши наполеончики и доморощенные бисмарки
припрягут православие, идею имперского величия, а молодая демократия опять будет
загнана в подполье...
- Вы говорите о каком-то новом деспотизме, - тихонько, с приятно-вежливой
миной вставил доктор, - а господствует покамест московско-петроградское
комиссародержавие: ничего ужаснее и вообразить было нельзя.
- То, что вы изволили заметить, - с покровительственной мягкостью сказал
Булкин, - именно и отвлекает внимание от возни реакции, помогает ей
организоваться... Господству же большевицких комиссаров, - произнёс он
назидательно-раздражённо, - срок отпущен короткий! Их планы чужды корням
русской жизни, чей исток - неиссякаемое свободолюбие!
Вандалы марксизма, - употребил выражение гость, - эксплуатируют самое
тёмное в инстинктах толпы, превозносят насилие и по-настоящему верят только в него.
Но это противно культурному товаропроизводителю, крестьянину-собственнику,
сознательному горожанину. Приманка "Грабь награбленное!" скоро перестанет
привлекать, народу откроется обман - в котором чересчур, явно чересчур низменного
и примитивного...
Байбарин мог бы заговорить об обмане, что всё ещё не открылся народу, а те, кому
бы и просветить обманутых, к этим трудам нимало не тяготеют. Но Прокл Петрович
лишь замкнуто посматривал поверх головы гостя, болея немощно-горьким молчанием.
Викентий Георгиевич продолжил о том, что видеть в комиссародержавии не
"выверт", а нечто долговременное - значит быть, с одной стороны, пессимистом, а с
другой - страусом, который прячет голову в песок, дабы не замечать гораздо более
гибельной опасности... За столом слушали и ели принятые на поминках блины с
мёдом, пока доктор, пригубив из рюмки густо-красного кагора, опять не возразил:
- Многим, разумеется, противно и больно, что над ними вытворяют - ну да ведь
терпели и потерпим... - он вдруг приосанился и проговорил глуховато от
взволнованности: - Тирания красных не рухнет, если не станут постоянными
решительные и отважные поступки, - при этих словах доктор повёл глазами на
Прокла Петровича.
Булкин, тоже смотря на него, медленно приподнял брови:
- Вы показали быстроту мысли и безупречное умение её исполнить, - заявил он
непритворно уважительно.
Семён Кириллович тут же с живостью обратился к доктору, приглашая
поддержать:
- Вы видели штуцер после дела - от него порохом пахло! Так вот... - Лабинцов
повернулся к Булкину и к тем, кто был с ним, и стал с новыми подробностями
описывать, как тесть, действуя двумя ружьями, первым же выстрелом свалил главаря,
обратил команду наглецов в паническое бегство, а главных обезоружил и "взял на
месте!"
Булкин, которого инженер ознакомил с острым сюжетом сразу при встрече,
терпеливо помолчал несколько минут и произнёс недовольно:
- То, что большевики обречены, не означает прекраснодушного к ним отношения.
Я уже заметил вам... вы не должны были отпускать этих двоих.
Семён Кириллович покраснел и вдруг обрадованно покосился на Мокеевну,
подававшую смену блюд.
- Покорно прошу прощения, что я за столом о таких вещах... - попытался
ответить он гостю с ветреной иронией, но вышло это ненатурально, - вот тут
подтвердят, во что был превращён погреб... - Лабинцов с надеждой глядел на
Мокеевну.
Та, в негодовании на узников, прямодушно осведомила:
- Отхожее место сделали! А там припасы, вино разных сортов.
- Вина много выпили? - спросил доктор хозяина.
- Им - и думать о вине? Вы только представьте их положение... - начал тот
отвлечённо, но Мокеевна упростила:
- От рябиновой штоф пустой до капли остался. И четыре окорока изъели, ровно
крысы. Нет чтобы за один приняться и есть.
Семён Кириллович не одобрил осуждения.
- Мы не дали им хлеба и даже воды, - сокрушённо поведал он гостям, - дом в
осаде - нам было не до того...
- Перестаньте благодушествовать! - распекающе произнёс Булкин. - Можно
было потерпеть до нашего прибытия - мы получили бы от них сведения.
Лабинцов задирчиво оттолкнул тарелку с киселём:
- Ну, знаете ли! - к удивлению присутствующих и, более всех, тестя он сделался
неузнаваемо дерзким. - Тогда судите меня военно-полевым судом! - бросил инженер
в лицо представителю Комуча.
Люди Булкина оскорблённо-тяжело посуровели, всё зазвенело нервномагнетическим
звоном, предшествующим молнии, но Викентий Георгиевич заговорил
без гнева, с тем достоинством, которое так идёт сознанию огромной власти:
- Не забудемте, по какому поводу мы собрались... - он выдержал полную укора
паузу, а затем, извинившись перед Проклом Петровичем за "неуместные выяснения",
зачерпнул ложкой поминальную кутью.
Впечатление было сильное. Лабинцов пристыжённо потух и тоже стал есть кутью.
Доктор, словно только теперь заметив, отличил одну из стоявших на столе бутылок:
- Джанхотский лафит! У вас что же - запасец?
- Последняя, - с виной в голосе сообщил хозяин.
- А я дюжину сберёг! - воскликнул доктор довольно и без нужды громко. -
Господа, выкроите время - прошу ко мне!
Утром, когда хорунжий шёл на кладбище, небо уже было пекуче жарким. За
посёлком взгляд привлекло картофельное поле; бледно-зелёная цветень картофеля не
скрадывала правильно нарезанных рядов, и сейчас, когда местностью владела война,
живописно-аккуратный пейзаж казался странным и трогательным. Несколько женщин
пололи, коротко взмахивая тяпками, и Байбарина так и потянуло свернуть с дороги,
погрузить руки в очищенную от сорняков рассыпчатую сухую землю...
Земля могильного холмика была глянцевито-сырой, но споро подсыхала,
попахивая тягуче, жирновато-плотски. Прокл Петрович бросил на траву пиджак и
прилёг в грызущем переживании из-за посещавшей не столь давно думки: если бы не
жена - отправился бы в даль и глушь, в намоленное место... Он словно выпросил
освобождение - и теперь кожей, колкой пустотой в груди чувствовал стыдящее
присутствие умершей. Он потянулся к ней с уверениями, что мысленно стремился в
скит к их сыну - в исступлении ужаса: скит разорён красными, а Владимир
застрелен...
Всё его существо съёжилось и помертвело от скалящего зубы представления, он
взмолился, чтобы этого не было.
Свет бил с бледно-голубого неба, воздух знойно перекипал, контуры реденькой
кладбищенской изгороди дрожали и волновались в струистом мареве. "Стрелки жизни,
передвиньтесь! воцарись - вместо войны со всем её отвратительным - мирный
предполуденный час, ликующе-солнечный и изобильный!.." - мольба требовала
обаяния священно-трепетной серьёзности - и Прокл Петрович силился вызвать в себе
это состояние, думая о том, какими духовными подвигами созидаются островки
исключительной близости к Богу, слывущие намоленными местами. Виделся синий
сумрак келий, пропахших ладаном и свечной гарью, представлялись страстотерпцы в
лохмотьях, истлевающих на костлявых иссохших телах. Эти люди вымолили дар:
после конца их земного пути - там, где будут покоиться их останки, - сохранится
присутствие невидимого света, останется энергия Божьего благоволения. Придя сюда,
обретёшь утешение, просветление, обретёшь... Прокл Петрович не мог назвать точнее,
какое благо он связывал с намоленным местом. "Это то, что будет не менее прекрасно,
чем красота, чем любовь, - произносил он мысленно, внушая себе благоговение перед
тем, что недоступно словам, - это значит - чудесным образом перемениться... - и
тут словно кто-то внутри закончил фразу: - перемениться и стать средством Бога".
Прокла Петровича очаровали два последних слова. Не ради ли этого блага и дано
ему жить? Не о том ли говорило ему напряжённое чувство, что он ведом судьбою к
чему-то заветному и единственному?
Все его устремления, решения, труды, смертельно-рискованные поступки
оказывались теперь целостным усилием - сделаться средством Бога. Непростая,
пёстрая и как будто бы раздробленная жизнь Прокла Петровича связывалась в
неровный, но верный путь к намоленному месту.
Погружаясь в это осознание и осваиваясь в нём, Байбарин обратился к Небу:
"Сердечный Свет! блаженный Свет небес, очищающий нечистое, исцеляющий
поверженных! Всели в меня упованье твёрдое, что умягчится жестокое и обновится
лик земли - к вознаграждению невинно убиенных, ибо у Тебя нет мёртвых, но все -
живые".
То будоражащее, что он испытывал, останется в памяти сопряжённым с простором
луга за кладбищем и с плавными очертаниями большой горы, которая поднималась
перед глазами далеко ли или совсем близко. Меж могильных холмиков обильно росла
полевица с верхушками, полными выспевающих семян, а на лугу преобладала
клеверная отава, и всё богатое разнотравье переливалось в солнечных бликах молодым
зелёным сиянием. В нём и над ним дышала та вольно-кочевая, размётная пылкость,
которая делает столь прелестным южноуральское лето.
Закраину луга отсекал просёлок, выгибаясь и пропадая за горой. С
противоположной стороны, от Баймака, наплыл гулкий дробно-осадистый ропот -
хорунжий обернулся. На дорогу вынеслась ходкой рысью казачья сотня: сухой
кочкарник просёлка звенел под копытами, на солнце взблескивали, подскакивая,
головки шашек. В безветрии пыль лениво вытягивалась хвостом - сотня уходила за
гору.
Там с красивой отчётливостью хлестнул выстрел из винтовки, следом стукнуло
поглуше - из маузера; и посыпало... Пальба, раскатываясь, перемещалась вдаль,
потом стала неохотно замирать: лишь только угрюмо угасал отголосок последнего,
казалось, выстрела, как щёлкал ещё один и ещё...
Байбарин подходил к посёлку, когда его нагнала возвращавшаяся сотня. Он
посторонился и, взглянув на казака с двумя белыми лычками урядника на погоне,
спросил с уверенной свойскостью:
- Как обошлось-то?
Урядник придержал лошадь, ронявшую шмотья пенного мыла, она засеменила
тонкими ногами, и всадник, вполоборота к старику, чьё лицо внушило расположение,
крикнул:
- Сделали им, отец, чтоб не размножались!
Казаки только что перебили человек тридцать красных: в основном мадьяр
Интернационального полка и латышей. Их отряд, двигаясь через башкирскую волость,
был окружён, но часть его сумела вырваться, долго ускользала от преследования
увёртливым махом, пока загнанные лошади не пали близ Баймака. Белые, получив
сообщение, выслали сотню...
Прокл Петрович, таким образом, пришёл домой с новостью, а там Мокеевна, со
своей стороны, рассказала, как в посёлке зашалили уголовные. Утром, когда лавочник
торговал в лавке, во флигель позади неё влезли через окно двое. Хорошо - соседка
закричала: "Караул!" Воры убежали, не успев цапнуть ничего ценного.
А ещё случилось: приехавшие на базар крестьяне опознали среди белых солдат
молодца - ещё недавно лихого красноармейца, что с товарищами был у них на постое.
Парень рассмеялся мужикам в лицо, развязно убеждал офицеров: "Поклёп!" - и хотел
улизнуть. Его, однако, словили, "взяли за жабры", и он сознался, что "в некотором
роде" служил у красных, а при старом режиме похлебал дармовые щи "за
экспроприации" - так он выразился о кражах со взломом, ограблениях.
Суд под председательством Булкина признал его засланным лазутчиком, хотя был
он, скорее всего, банальным уголовником, не очень внимательным к цвету знамени,
под которым оказывался по воле своенравных волн времени. Приговор привели в
исполнение без проволочек.
Дни шли нескучные. В посёлке узнали, как оренбургские большевики, нагрузив
эшелоны награбленным, стали прорываться по Ташкентской железной дороге на юг, к
Актюбинску. Атаман Дутов и войсковое правительство въехали в Оренбург. На
Форштадтской площади архиепископ Мефодий совершил торжественное молебствие,
после которого состоялись смотр войскам и парад.
Новости имели свои особенности. Придя домой встрёпанно-хлопотливым, Семён
Кириллович стал рассказывать о доверительной беседе с Булкиным.
- У него сведения, что не сегодня-завтра приедут хозяева завода, сейчас они в
Сибири, под крылышком у чехов... - Сев обедать с женой и тестем, Лабинцов держал
над тарелкой ложку, не погружая её в суп: - Меня притянут по поводу золота... между
прочим, остатки, всё подчистую, красные увезли, - он улыбнулся как-то вкось. - Мда-а...
И, разумеется, мне вменят участие в делах Совета.
Семён Кириллович, точно остерегаясь посторонних, перешёл на шёпот:
- Булкин нашим мильонщикам не сочувствует и... это я по секрету - не осуждает
меня за конфискацию. Однако оградить - не в его власти. Рекомендует нам уезжать и
поскорее!
У Анны затрепетали губы:
- Господи, всё бросить и из дому с детьми...
Муж виновато согласился, пробормотав:
- Хоть то хорошо, что не зима.
Он начал о своём брате, который жил в Челябинске, недавно занятом белыми.
- Брат приютит. Осмотримся... А потом, очевидно, не миновать отъезда за
границу... вряд ли в России теперь сыщется место инженера.
Прокл Петрович высказался в том отношении, что уехать, в самом деле,
необходимо, и, внимательно глядя на хлебницу, добавил:
- А я осяду в Оренбурге.
- Ты не едешь с нами? - вырвалось у Анны с досадливым недоумением.
- Суп остывает, - заметил он, стал есть, усердно показывая аппетит и торопливо
говоря: - Я думаю о Владимире... в Поморье - тоже война. Вероятно, громят
монастыри... и он вернётся на родину.
Лабинцов удивлённо возразил:
- Мысль малоосновательная. Скорее - он взял оружие и воюет... - инженер чуть
было не сказал: "на той или иной стороне".
- Папа! - Анна оперлась локтем в стол и прижалась виском к ладони: - Ты
говоришь невозможные вещи...
- Совершенно невозможные! - Лабинцов смотрел на тестя жалостливоудручённо.
- Если ты думаешь, что обременишь нас, то я тебя уверяю...
Лицо хорунжего стало замкнуто-нетерпеливым. Он был захвачен тем, что если ему
суждено вымолить у Бога благостыню, то это свершится здесь, в родном краю, где в
последнее время ему не раз даровалось чудесное спасение.
- Я не могу уехать из этих мест, - сказал он, недовольный, что приходится
оправдывать намерение, - я ничего не решал: оно так, потому что так! Мне так
написано.
"Смерть жены сразила его, - подумал зять, - да и упрямства, религиозности в
избытке".
Анна растерянно засуетилась:
- Но мы не можем оставить тебя одного, папа!
Когда она это говорила, Мокеевна стояла подле с миской творога, будто ожидая
момента поставить её на стол.
- Я могу с ними быть.
Все трое обратили на неё взгляды. Она сказала с обычной рассудительностью:
- Мне так и так не след удаляться от Оренбурга: одна дочка там живёт, вторая -
около, в станице Сакмарской.
- Я вас очень прошу за папу! - воскликнула Анна, настоятельно-ласково
улыбаясь женщине.
Смутившийся Прокл Петрович повёл перед собою рукой, словно ему досаждал
комар:
- Нет-нет, ни к чему...
Мокеевна, вполне одобряя, что он и должен был так отозваться, произнесла с
горделивой скромностью:
- У меня ещё не те года, чтобы без дела доживать... - налив в творог сметану,
принялась его размешивать ложкой. - Вы - самостоятельные и проживёте, -
обратилась она к Байбарину истово-почтительно и отчасти робко, - а всё-таки стирка,
глажка, подлатать одёжу - надобны ещё руки... И то ведь... - она, в свою очередь,
смутилась, - что ж мне - наниматься к чужим людям?
Прокл Петрович, смотря в сторону с глубокомысленно-беспредметной строгостью,
сказал:
- Ну зачем же...
Лабинцов с женой, выйдя и коротко переговорив, предложили Мокеевне плату за
полгода вперёд. О дальнейшем предполагалось, что когда они устроятся, то изыщут
возможность помогать.
Для хорунжего, после того что произошло в станице Кардаиловской, было бы
неблагоразумием явиться
...Поділитися у соцмережах
