Жанр: История
Донесённое от обиженных
...бует? Посидите - выясним". - Рассказчик принял мину добродушнодосадливого
осуждения: - Выясняли недолго... Провели в дворик внутренний - и к
Богу.
- Прошу прощения, - начал Семён Кириллович каким-то странноувещевательным
тоном, - но я не верю, что просто так и расстреляли. Наверняка
кооператив оказался не без греха, открылось что-то дурнопахнущее...
Гость тотчас заявил: он совершенно так же считает! - и стал хвалить чекистов за
решительные меры против мешочников.
Ночевал он у Лабинцовых, а наутро поспешил в Совет: после полудня уезжал.
Перед хозяевами предстала бонна - в вуальке, по-дорожному одетая - стянула с руки
перчатку и, комкая её, попросила расчёт.
- Это необходимо! Я еду вместе... с Лукьяном Ильичом, - назвала она имя
кооператора.
Происшествие соответствовало пестроте и изменчивости обстановки, когда ретиво
теснили впечатления и одно сбивалось другим.
Вскоре, было перед ужином, от прислуги, выходившей к огороднику за редиской,
женщины обстоятельной и толковой, стало известно: в посёлке - комиссары.
- Снова, значит, за золотом! Сейчас они у предрика на дому.
Семён Кириллович занимался с дочерьми математикой: услышав через неплотно
прикрытую дверь, вышел из детской. В коридоре уже стоял хорунжий, который
выразительно посмотрел на зятя, как бы говоря: "Памятливые люди, а?" Тот отвёл
глаза, словно замыкаясь на чём-то сложном, понятном лишь ему.
Он ждал - вот-вот позовут в заводоуправление... Сели ужинать, и было видно -
Семён Кириллович не замечает, что ест: овсянку ли, селёдку, оладьи... Лицо трогала
неопределённая, какая-то бессознательная улыбка, он переставал жевать, уголки рта
приподнимались, точно человека тянуло зевнуть. Варвара Тихоновна, которой сегодня
полегчало и она вышла в столовую, взглянула на него раз-другой и не сдержала дрожь
руки - разлила чай с молоком.
Ночь подползала к окнам с ленцой; зажгли висячую лампу. Мужчины направились
было в кабинет хозяина, но тут донеслось: в калитку входят люди.
48
Лабинцов щёлкнул пальцами, будто вспомнив, что нужная ему вещь находится в
гостиной, и прошёл туда; тесть последовал за ним.
Опередив прислугу, которая хотела доложить, в комнате оказалась группа людей.
Трое, с винтовками на ремне, в одинаковых солдатских шароварах из бязи, были,
очевидно, рядовыми красноармейцами. В других фигурах хорунжий признал
начальство.
Мужчина, в чьём выражении сквозила некоторая манерность, взял руку Лабинцова
и, пожимая её обеими руками, глядя ему в глаза с какой-то заискивающей
пытливостью, сказал:
- Принимайте по неотложному заданию...
Прокл Петрович подумал, что это - не кто иной, как тот самый предрика, чьё
присутствие неизменно отмечало рассказы зятя. Зять между тем сказал проворному
мужчине "здравствуйте" и повторил остальным.
- По заданию, говорите? Чьему? - спрашивал он пришельца без видимой
приязни.
- Товарищи выполняют, - тот обернулся к двоим подошедшим.
Первый походил на сельского ухаря в недавнем прошлом, его легко было
представить с баяном. Поношенное лицо, крупные губы напоминали как о поцелуях,
так и о полной стопке, но сейчас человек хранил в облике холодную
уравновешенность, за чем угадывались уважение и охота к службе. На нём хорошо
сидел китель со споротыми погонами, линяло-зелёный, - вне сомнений, с чужого
плеча. Второй комиссар, в пиджачной паре с выпущенным воротом рубахи, выглядел
моложе; карман пиджака оттопыривал револьвер. Человек этот вошёл в комнату с
застывшей высокомерно-язвительной полуулыбкой, будто непоколебимо зная, что ему
встретятся лишь подвохи, лишь бесполезные попытки обмануть его.
Старший встал перед инженером:
- Предъявите всё золото, какое в доме.
Лабинцов чуть наклонил вперёд голову:
- То есть?
Комиссар молчал в пристально-враждебном ожидании, и Лабинцов, озабоченно
достав из кармана носовой платок, обмахнул лицо стеснённо-округлым движением:
- Украшения жены? кольца? У меня - хронометр позолоченный...
Один из красноармейцев заговорил от двери:
- Ничего вашего не возьмут, Семён Кириллыч! Но пусть увидят, что у вас нет
другого.
- Другого?! - воскликнул инженер, обратив гневное изумление на комиссара;
затем повернулся к предрика: - Меня подозревают в... в присвоении?..
Чекист, что помоложе, окликнул сбоку:
- Добровольно не сдадите - вам же хуже!
- Да что за дичь! - Лабинцов взглядывал на одного-второго, третьего, говоря с
суетливо-повышенной интонацией: будь он "то, с чем его путают", так "с самого
начала поступал бы иначе", он "мог вообще не открывать рабочим о золоте..."
- Вилять умеете! - похвалил, подтрунивая, молодой; в лице читалось: "Кто ж из
вас признается, пока не припечёшь? Удивил!"
Старший сказал, что они приступают к обыску...
Семён Кириллович казался больным, сейчас вставшим с постели: сухой нехороший
румянец, шевелюра завидной гущины в беспорядке.
- Местная власть приняла ответственность? - спросил он председателя
затравленно и угрожающе.
- Не из чего беспокоиться. Почему же я здесь? - сказав и отвернувшись,
предрика шагнул к Байбарину, стоявшему в безмолвии: - Вы будете тесть Семёна
Кирилловича?
Хорунжий, ощущая в себе и знобкое и горячащее, ответил:
- Абсолютно так!
- А ведь мы только это и знаем... - сказал председатель с подозрением и как бы
сожалея, что вынужден подозревать, - только это. Нашего гражданина, -
полуобернулся он к инженеру, - мы знаем досконально. А вас - совсем нет. Вы
можете быть из бежавших помещиков.
Тоску, остро трепавшую Байбарина, перебивал зуд риска.
- Я принесу документы, которые всё категорически удостоверят, - сказал он,
подаваясь ощупью в неизвестность: с надеждой отдалиться от известного другим и
определяемого ими.
В это время Лабинцов воскликнул, адресуя душе местного актива:
- Завтра весь Баймак возмутится вашим произволом и пресмыкательством перед...
- он оборвал фразу.
- Никакого вопроса не будет, и вы сами заберёте ваши слова обратно, - предрика
так весь и отдался вниманию к Семёну Кирилловичу. - Если ничего не найдут, а мы
за то поручились, - что же за неприятность? - разливался тёплый и рассудительный
голос. - Вы так беспокоитесь, как будто что-то есть...
- Что вы сказали?!
- Пистолет не вздумайте вынуть, - произнёс предрика уже другим тоном, -
сразу будет точка!
Инженер захлебнулся вздохом.
- Вы ворвались в мой дом, как... а я безоружен! - он порывисто, будто предлагая
обыскать его, раскинул руки, но смутился и опустил.
Старший из комиссаров велел красноармейцам:
- Мебель сдвинуть!
Прокл Петрович пошёл тихим шагом к двери в столовую, меж тем как
впечатления, мысли в убыстрённом темпе выявляли ожидающее. Выходя, оглянулся:
предрика и комиссар в пиджачной паре стояли поодаль от Лабинцова, а он, опустив
голову, уставил взгляд в пол, словно усиливаясь высмотреть букашку между
дощечками паркета.
За дверью хорунжий натолкнулся на Анну, снедаемую тревогой. Зашептав ей: -
Где дети? Все будьте у матери! - обнял и прошёл с нею в комнату Варвары
Тихоновны. Та лежала на кровати; лицо в свете несильной керосиновой лампы было
желтоватым, как картофель. Она сжала отечно-пухлыми пальцами чётки, и её
приподняло на подушках - немощь не дала броситься к мужу:
- Что им нужно?
- Потише, мать! Страшного нет.
Дочь заглядывала ему в глаза:
- Будут обыскивать? Оскорблять? Семён не вынесет!..
Он обратился к внучкам, что жались к кровати бабушки:
- Никуда не выходите, умницы! Мама с вами.
Анна схватила его за руку:
- Папа, у нас есть деньги! Дать им?
Он вытер ладонью наплывшую на брови испарину:
- Ничего не делайте! Ждите! Я найду помощь... - взгляд был странный, как бы
рассеянный не к моменту, с упрятанностью в себя.
Анна не понимала: "Помощь в чужом ему посёлке?" Но растерянно послушалась.
Он, выйдя, бесшумно притворил за собой дверь и шёпотом попросил прислугу, чтобы
дала ему нож для разделки мяса и выпустила через кухню в сад.
Из окон гостиной сквозь лёгкие летние шторы сеялся в темноту свет, и листва
деревьев недвижно дымилась в нём, словно осыпанная серовато-стеклянной пылью.
Байбарин крадучись устремился к беседке, всунул нож между досками пола и,
торопливо выворачивая одну, отщепил край. Все чувства были так обострены, что
ноздри уловили потёкший из щели смолистый запах лиственницы. Он извлёк из-под
досок оружие, стал раскрывать коробки с патронами, а узнанное от зятя и то, с чем
пришли и как вели себя гости, взрезало сознание неумолимо-характерной простотой:
сжимаются клещи, из которых нельзя выскользнуть, а можно лишь бешено рвануться...
Он зарядил двустволку жаканом и вложил в магазин штуцера увесистые патроны.
Подбираясь к открытым окнам, слышал, как дышит: нервное усилие давило и, будто
прессом, выгоняло из груди воздух. На плече висела двустволка дулами вниз, в руках
он держал штуцер, и по стволу зазмеился свет, падавший меж неплотно сдвинутых
штор. Хорунжий, невольно отпрянув в тень, задел ветвь, - у него завело дыхание: в
гостиной должны были услышать шорох... Кровь замерла в артериях, и перед глазами
поплыло...
- Пистолет где у вас всё-таки? - раздался в комнате голос предрика.
- Нет его, сбыл за ненадобностью, - ответил инженер с той конфузливой нотой,
которая на свой лад развеивала сомнения в истине.
- Заявлено в трезвом уме и твёрдой памяти! - узнал хорунжий властный голос
того, что в кителе.
Голос предрика напомнил уверенный бег к близкому финишу:
- Вам сделали предупреждение, красноармейцы слышали. А за неправду -
строго к ответу, невзирая на лица.
Из комнаты доносился шум решительно перемещаемых предметов.
- Нет ничего! - сказал, показалось хорунжему, красноармеец, что давеча
успокаивал Лабинцова относительно его имущества.
Раздалось короткое невнятное приказание, и стало слышно, что прошли в
столовую. Её окна были тоже открыты, и Байбарин притаился у одного, прильнув к
стене. Судя по редковато-беглым шумам, искали в этой комнате уже с прохладцей.
- Полы вскроем! - прозвучал голос старшего чекиста.
- Совсем лишить мою семью сна-аа?! - полоснул оторопью голос зятя.
- Вы же вот их и тревожите, - огорчённо сказал предрика. - Сами создаёте
трудности... Советскую власть судите в разговорах.
- Сужу-уу?
- Зачем же делать вид, что это не так, - зачастил предрика в терзании обиды. -
Сколько людей слышали вашу панихиду по мусульманам, по контре! Что их
расстреляли злодейски, с хитростью, обманом.
Инженер ещё не собрался с ответом, как донёсся голос молодого:
- Говорили или нет?
- Я говорил не против власти Советов, а в том смысле...
- Советы без коммунистов! Эсеровский лозунг! - сказал молодой с радостью
поимки.
- Я не против комму...
- Если говорили, - перебил Лабинцова старший, - то это - агитация!
- Вражеская агитация! - подхватил второй чекист. - Подрывная работа!
Прокл Петрович увидел мыслью дальнейшее, и его хлестнуло по глазам. На венце
представления устремило в кухню: там была прислуга, и он, с отчаянно исказившимся
лицом, кивнул на дверь в столовую. Гримаса подействовала, как должно: женщина
скользнула к двери, взялась за скобу и, повернув назад голову, впилась взглядом в
Байбарина. Он тихо приблизился и бережно поставил штуцер к стене, слушая, что
происходит в столовой.
- Пойдёте с нами и дадите объяснения! - чуть повысился на последних словах
голос комиссара.
В то время как хорунжий снимал с плеча двустволку, инженер за дверью
запальчиво говорил:
- За шиворот схватите? Я пойду только при свете дня! Вы не нашли ни одной
улики...
- Не хотите, чтобы полы вскрывали? Товарищи отменят... - напомнил о себе
предрика лаской подходца. - Мы вместе пойдём, вы дадите подписку...
Байбарин мигнул женщине, подкрепив это движением головы, и взвёл курки - она
с силой распахнула дверь. Он увидел шагах в двух перед собой красноармейца,
подальше был обеденный стол, и на его краю сидел, свесив ногу, молодой, в
пиджачной паре. Но нужен был старший - он стоял за дальним торцом стола, ближе к
выходу в гостиную, и, при виде ружья, лапнул кобуру, бросая тело вниз. Рывок руки к
кобуре съел секунду, и не успелось присесть так низко, чтобы скрыло столом, -
хорунжий послал пулю и тотчас выпалил в молодого, что вскочил, выхватывая из
кармана револьвер. Чекисту полыхнуло в лицо, револьвер упал на пол - в следующий
миг Байбарин бросил двустволку и подхватил штуцер.
Один из красноармейцев вцепился в затвор винтовки, другой второпях выстрелил
- хорунжий, не донеся приклад до плеча, упёр его в локтевой сгиб и нажал на
собачку: руку мощно рвануло отдачей. Удар выстрела отозвался жалобным
дребезжанием стекла в буфете, пуля, метнув в стороны крошево извёстки и камня,
ушла глубоко в стену. Настигая топот могуче сорвавшихся с места ног, Прокл
Петрович вбежал в столовую и пальнул туда, где упал комиссар в кителе... Трое один
за другим, но точно единым моментом, вымахнули в гостиную и понеслись дальше,
сотрясая дом.
Краем глаза уловив движение справа, он с разворота поймал цель и шумнул в
спину скакнувшему к выходу предрика:
- Наза-а-д!!!
Тот, резко встав, переломился в поясе вперёд и закинул пятерни на затылок. Ближе
к Байбарину, справа же, боролись зять и чекист, не задетый, оказалось, жаканом. Он
старался закрутить Лабинцову руку за спину и заслониться им, а тот натужливо
вырывался, глаза его словно вспухли на налившемся кровью лице.
Хорунжий, заходя сбоку и доставая штуцером комиссара, сказал, как стукнул
железом в висок:
- Убью-у!
Тот отпустил Лабинцова, и Семён Кириллович, шатнувшись в сторону, протянул к
тестю, как бы желая упереться ими, узкие небольшие ладони:
- Не стреляй в него!
Чекист оттягивал руками книзу полы пиджака, лицо с налётом копоти на щеке както
подсохло и заострилось. Прокл Петрович глянул по сторонам: предрика,
вполоборота к нему, удалялся неслышным шажком, готовый выскочить в гостиную.
- Вернись! - приказал Байбарин, уже увидев и комиссара в кителе, мёртво
лежащего на полу.
Велев предрика и второму поднять руки и встать к стене, посмотрел на убитого.
Жакан попал ему в верх лба, под кромку волос, голова была изуродована. Пуля из
штуцера угодила в плечевой сустав трупа - там обнажилась кость, изувеченная рука
вся лежала в крови, которая продолжала сочиться, и лужа ползла от кисти и дальше.
Приблизившийся Семён Кириллович смотрел с мучительным изумлением, рот
приоткрылся, придав лицу выражение детски-первозданного ужаса. Вдруг его ноздри
дрогнули от остро-тяжкого запаха - он отпрянул, отворачиваясь и отчаянно
удерживая рвоту.
Байбарина тревожило, нет ли чужих в доме, и он позвал прислугу.
- Убегли! Я двери замкнула, - сказала она.
- Замечательно, Мокеевна! - назвал он женщину так, как она иногда отзывалась
о себе в третьем лице.
Он поднял с пола револьвер чекиста, обыскал его владельца и забрал складной
нож, затем снял с предрика кобуру с наганом, которую хозяин в решающий миг
оставил в покое. Подошёл зять:
- Теперь пусть уходят.
- Ну уж нет! Они обеспечат нашу безопасность! - хорунжий повёл ружейным
стволом от одного к другому.
Глаза предрика съёжились, взгляд стал, как цепко хватающая пятерня:
- Человек не может всё время держать руки кверху...
- Опустите... - сказал Лабинцов и со страхом взглянул на тестя, который, словно
что-то взвешивая, наблюдал за двумя.
Чекист не раскрывал рта и выглядел так, будто его предельно измучила жажда, и
он, не замечая окружающего, грезит о далёких полноводных озёрах. Зато предрика
разбирала словоохотливость:
- Семён Кириллович, вы не можете в этом участвовать, у нас с вами общее де... -
он смолк: в живот ему вдавилось дуло штуцера.
- Погреб - или... - сказал Байбарин и опустил веки: палец охватывал спусковой
крючок.
К кухне примыкала кладовая, откуда спускались в погреб, глубокий и
вместительный, выложенный камнем. Хорунжий запер в нём предрика и комиссара.
Мокеевна уже успела закрыть ставнями окна в сад, как были закрыты те, что выходили
на улицу, и Прокл Петрович присел в коридоре на стул. Он опустил штуцер прикладом
на пол и в изнеможении обеими руками держался за ствол. Тело было затёкшим и
будто связанным, бельё уже не вбирало пот, и капли, щекоча, сбегали по ложбине
груди. Ступни распухли - нестерпимо хотелось сбросить жавшие ботинки.
Лабинцов тоскливо-тихо стоял сбоку и проговорил в убитости необратимого краха:
- Что-о ты наделал... я не хотел при них, а... а ведь это - конец!
Проклу Петровичу стало жутко, но по-иному, чем давеча: не было порыва к
действию, и грузно навалилось, сгибая спину, холодное безнадёжное уныние.
- Они пришли увести тебя и пристрелить, - сказал он, в то время как череп
наливался монотонным гулом.
- Солдаты, те трое, мне симпатизировали, это наши рабочие, они...
- Вступились бы и силой оружия предотвратили... - опередил зятя Байбарин. -
Ты забыл - а тебе было показано, как оно бы произошло. Там, куда бы тебя привели,
один спросил бы: "Осуждали нас за расстрел башкир?" Ты не смог бы сказать "нет", ты
стал бы объяснять - и вот оно, как давеча, но уже приговором: "Агитация!" И кто-то
из этих двоих хлопает тебя в упор. А возглавитель ваш тут же бы зачитал приказ
губкома: борьба с контрреволюцией, с агитацией, беспощадные меры...
Семён Кириллович с непроизвольным телодвижением, будто отстраняясь,
выдохнул:
- А-а-аа... - и пробормотал севшим голосом: - Могло быть и не так! но что -
что будет теперь?
- Ты возьмёшь револьвер, и будем защищать дом! - с твёрдостью произнёс
хорунжий.
- Безумие - против вооружённого отряда.
- Ты уверен, что отряд - в посёлке? - возразил тесть. - Я думаю, их силы
откатываются, и сюда заскочила группа: за остатками золота и чтобы хлопнуть тебя.
Вожаки выключены - а без них как? Взывать к Оренбургу, ждать указаний... и они
поступят. Но телеграммой погнать на приступ, под пули - трудновато.
Слова были рождены не столько верой, сколько обязанностью подняться над
непрочностью положения, что, по ту сторону прочных стен, говорила о себе всё
явственнее. Возбуждённо - пока ещё на расстоянии - роились голоса, и нет-нет да
различался крик: кто-то вопрошал, проклинал, приказывал...
Подступал тот сущностный перелом, перед которым так важно безрассудство
наития и столь вредно воображение.
Воображение работало бодро, и в голове Юрия Вакера, в то время как он беседовал
с дедом Пахомычем, обретала всё новые краски сцена "Комиссар Житор и истопник".
Комната, фигура хозяина, подробности, при которых протекал разговор, - всё это
было тем вкусным тестом правды, что сделает и начинку вкусной в её пряной
правдивости. Юрием подкупающе-бойко овладевала задумка - заменив себя
незабвенным комиссаром, перенести сцену в прошлое, художественно преобразовывая
её в один из эпизодов романа.
- Когда вы были истопником в губкоме, - начал он с почтением к названной
должности, - у вас имелась... ну, какая-то каморка?
Старик отозвался не сразу:
- А зачем вам?
"Щука тебя с хвоста не заглотнёт!" - подумал Вакер.
- Мы с вами должны так показать товарища Житора, чтобы читатель получше
представил и больше понял, - сказал он в чуткой искренности, как говорят с ценным,
уважаемым сообщником. - Товарищ Житор любил простых людей, жил для них и за
них погиб. И, наверно, могло быть так: однажды, после важного выезда, возвращается
он в губком - усталый, идёт к лестнице и видит вас. Приветливо жмёт руку и
спрашивает: "Что скажешь о жизни, Пахомыч?" А вы: "Картошечка у меня поспевает.
Не попробуете горяченькой?" И приглашаете его в каморку, которая тут же рядом...
Старик обмакнул хлебный мякиш в блюдце с подсолнечным маслом и держал над
блюдцем, пока масло не перестанет капать.
- И вот сидите вы с ним, как сейчас со мной, - продолжил Вакер в захваченности
тем, что ему рисовалось, - и он говорит: да, мол, Пахомыч, сейчас нужда и разруха,
ибо идёт смертельная борьба за счастье трудового человека. А прежде было посытнее,
и, конечно, тебе помнятся те же куличи на Пасху. Так ответь мне честно: хотел бы ты,
ради калачей-куличей - того прежнего с его бесправием, с его темнотой, с поповским
обманом насчёт ада и рая?
- Обман был большой! - сказал старик убеждённо.
- О! И что бы вы ему по этому поводу? - прицелился уцепить Вакер.
Хозяин взглянул на его тарелку:
- Картошка остыла.
- Э-э... - он взял картофелину и надкусил, - а там у вас картошечка
горяченькая... Ну и... - не выдерживая, стал помогать, - вы, наверно, сказали бы, что
было чувство, была мечта и надежда: должна, мол, явиться и явится сила, которая
поведёт...
- И ведёт, и тащит, - согласился дед.
- Тащит?
Дед съел вобравший масло хлеб:
- Как рыбу на нерест. Речка сверху бежит-бурлит - а рыбу, наперекор, будто кто
тащит вверх.
- Отлично! - поощрил Юрий. - И так же народ пошёл за партией... - он зорко
примолк, точно бильярдный игрок, чей шар коснулся нужного шара.
- У порогов кипит, а рыба сигает через них; её об камни бьёт, и зверь её
выхватывает, а она идёт... выше, выше...
- Из бесправия, из темноты - народная масса, - вытаскивал Юрий деда,
утопающего в сравнении.
- Что рыбе темнота? - сказал тот не посмотрев, как если бы ему стало немного
совестно за человека. - Она вон прыгает в воздух, где ей дышать нельзя.
- А могла б оставаться в воде и дышать, - непринуждённо подыграл Вакер.
- В бесправии и дышат, - сказал старик трезво, будто и не думал тонуть. - Рыба
у нас разная, - продолжил тоном продавца, предлагающего товар, - много её...
- Миллионы тружеников, - мешал отвлекаться Вакер. - Мощь!
- Снулая, - говорил старик, как не слыша, - а иная всё же бьётся... Да вы
наливайте себе, - указал он глазами на четушку с остатками водки.
Гость, проследив его взгляд, не проронил слова, не протянул руку к бутылке.
- Непокорство, как нерест, - сказал Пахомыч, - дышать, не дышать, а бьются...
Было и будет.
Юрий извострился в озадаченности.
- Нерест рыбы?
- Её, - подтвердил старик, и гость подумал: "Лукавая штука - язык! В его
шутках скользнёт, что хозяину-то и невдомёк - а творческий ум откроет". Тут же он
вспомнил самокритично: а мой тоже ляпнул - "нерест рыбы".
Самолюбие с лихвой вознаграждалось тем, что он заполучил-таки "каморку", в
которой истопник своим собственным образным языком говорил с комиссаром
Житором. Не помешала бы ещё пара запоминающихся чёрточек, и Юрий провёл
карандашиком по пунктиру... Хозяйка подала картошку очищенной, а истопник и
комиссар будут сами снимать кожуру с горячих картофелин и бережно посыпать их
считанными крупинками соли.
Некрупные тощие руки старика не то чтобы не нравились Вакеру, но навязчиво
останавливали на себе взгляд, пока беспокоящее не обратилось, наконец, в мысленный
сладкий причмок. Ногти истопника будут обкуренными, цвета охры, на вид твёрдыми,
как металл. Они снимают кожуру будто выверенными касаниями, и картофелина
остаётся гладенькой, как яйцо.
Гость осмотрелся ещё раз-другой: не сгодится ли что в придачу, но всё уже было
перебрано, а поздний час напоминал о приличии. Он поблагодарил притомлённых
хозяев и, когда протянул Пахомычу руку, глаза у того как будто бы заинтересованно
прояснились:
- Вы не завтра уезжаете-то?
Вакер ответил, что нет, пока ещё не завтра.
В последующие дни он поездил с работником обкома по колхозам и оправдал
командировку, заглянув в достаточное число хозяйств. В очерках будет рассказано, как
здесь осваивается техника, как школьник, который жадно читал о тракторах, -
впервые забравшись в машину, правильно называет все части управления...
Пресыщенный ездой по сельским дорогам с их постоянством в неожиданностях,
как то: болотца, озерки и неубывающая мелочь препятствий рода кочек - журналист,
употребим просторечие, без задних ног спал в гостинице, положив себе встать не ранее
девяти, но стук в дверь поднял его с рассветом. Оказалось, в гостиницу позвонили и
сказали, "чтобы товарищ корреспондент был к восьми в здании, которое он знает".
Часовой посмотрел в его удостоверение и, не спросив, как раньше "к кому?",
посторонился. Тут же за дверью ожидал дежурный, который произнёс: - Подождите,
пожалуйста! - и приглашающе сделал два шага в направлении скамьи у стены. Юрий,
который прежде проходил сразу в столовую, узнал типичную принадлежность исто
казённого учреждения: скамью-ящик, в каких хранятся сапожные щётки, баночки с
кремом, тряпки для стирания пыли. Присев, он представил серьёзных людей в форме с
тряпицами в руках.
Дежурный по телефону доложил начальству и, выслушав, отчётливо кивнул
пространству, как если бы стоял перед руководителем. Он быстро пошёл к гостю и, не
замедляя шага, проводил его до широкой лестницы:
- Второй этаж, дверь - две створки, одна открыта.
Вакер оказался в приёмной, где стояли в кадках филодендрон и пальма, а у окна за
столом с пишущей машинкой сидел прямоплечий, в гимнастёрке с кубиками на
петлицах: его руки молотобойца над клавишами ундервуда производили трогательное
впечатление. Секретарь привстал и показал пятернёй на вход в кабинет.
Вакер миновал двойные двери, обитые с обеих сторон коричневым дерматином, и
слегка прищурился: в окно косо ударяло встающее солнце, отчего стена сбоку от окна
сияла густо-восковым напряжённым блеском. Житоров, сидя за столом, читал бумаги в
раскрытой папке, и мы на секунду-другую оставим его в этом положении, чтобы
сказать о любопытном предмете обстановки - о его служебном столе.
Обширный, основательный, он, конечно, сработан из дуба, имеет две тумбы и
отличается массивностью. По одной ножке проходит вверх прибитая дужками
резиновая трубка: из неё у края стола выведены провода к трём телефонным
аппаратам, они стоят по правую руку начальника. К другой ножке пригнана латунная
трубка, врезанная в столешницу снизу: сверху, над этим местом, в поверхности
утоплена пластинка полированной стали, из неё выступают разноцветные кнопки -
при их посредстве можно вызвать секретаря, сотрудников отделов, поднять тревогу.
Имеется и деталь иного характера. В край, обращённый к сидящему, вделан
стальной вкладыш, как у столиков в вагонных купе: вкл
...Поділитися у соцмережах
