Жанр: Драма
Новая россия в постели
...гаю, чуть не плача. Но ему и это смешно, он говорит: если не хочешь, ничего
не будет. И так
продолжалось какое-то время - он со мной просто развлекался, а я, как дура, со
своими
комплексами боролась. И поняла, что никто, кроме меня, этого не сделает. Зато
когда у меня
наконец все получилось, он сказал: молоток, классно у тебя все вышло! И даже
попытался меня
поцеловать. А я... у меня же мамино воспитание - я максималистка, у меня страсть
к
совершенству: в школе отличница, в институте на всех научных конференциях
выступаю, мне
преподаватели еще до сессии по всем предметам пятерки ставят! И тут то же самое
- началось
с того, что Сергей меня дрессировал просто ради своего развлечения и смеха, а
кончилось тем,
что он без меня уже просто дня не мог прожить. Потому что я уже знала, как и что
он чувствует
и как нужно сделать, чтобы он меня хвалил. И выдумывала такие вещи, которые ни
он, ни его
Лариса не делали. То есть я могу сказать, что в сексуальной области я все
постигла сама,
самообразованием. Или, если хотите, сама себя развратила. Потому что аппетит,
как известно,
приходит во время еды. Особенно в этом деле.
Но сейчас я должна отвлечься от моей сексуальной биографии и рассказать про
наркотики. Потому что иначе вы не поймете, каким образом я в вашей операционной
в кому
брякнулась.
Это было после второго курса, мне было 19 лет. Сессия была, как всегда, в
июне, но я
экзаменов не сдавала, мне, как я вам уже сказала, все зачеты автоматом ставили.
После 15 мая я
могла вообще не появляться в институте, мне все сокурсники завидовали. А в это
время у моих
родителей были безумно сложные отношения, я им явно мешала и понимала, что мне
нужно
изолироваться, исчезнуть. К тому же у меня начались проблемы с Ларисой, которая
меня к
Сергею приревновала, она за мной по Подгорску с ножом бегала. Я от нее у брата
пряталась, а
потом уехала к бабушке в Питер. Сначала с мамой - она меня туда отвезла и
прожила там две
недели, А я за эти две недели успела влюбиться в одного мальчика, он был очень
красивенький
мулатик - смесь папы-француза и мамы-эфиопки. Он говорил по-французски, поанглийски
и,
наверно, по-эфиопски, а в Питере, в ЛГУ, он учил русский. Я с ним на Невском
познакомилась,
он мне сделал предложение, и я пригласила его домой, к бабушке. Он пришел
красивый, в
костюме, с цветами. У мамы стало плохо с сердцем. "Мало с нас папы-алкоголика,
так еще
негров не хватает в нашей семье!" Я понимала, почему она так сказала. Они с
бабушкой
собирались выдать меня замуж за одного богатого поляка Криштофера, мама считала,
что я с
ним буду счастлива. А тут какой-то эфиоп! Скандал был грандиозный. Она сказала:
"Только
через мой труп!" И осталась в Питере еще на неделю. Я была очень разочарована в
своей маме.
А мы жили на окраине, в многоквартирном доме с большим двором и детской
площадкой.
У меня были голубые джинсы. И я, проплакав весь вечер - меня же не пустили на
Невский,
мама сказала: "Гулять только во дворе, если я выгляну в окно и тебя не будет во
дворе, ты
собираешь чемодан и уезжаешь", - я сижу в песочнице и реву, как последняя
идиотка. Лицо
красное, два больших хвостика, один бантик зеленый, другой красный, голубые
джинсы и
сильно обтягивающая кофточка-футболка. И тут ко мне подходит мальчик, на вид ему
лет
тридцать, высокий, красивый, но ужасно худощав. Он говорит: "Ты что? В песочек
играешься?" Да, говорю, играюсь! И он так иронично: "А сколько тебе лет-то?"
Девятнадцать, говорю, в августе будет. Да, говорит, рановато ты в песочек
играешь. И сел
рядом. Ну, думаю, пристал. А у меня всегда так: когда мне плохо, в моей жизни
мужчины
появляются. Но он был худой, а я не люблю ни худых, ни толстых. Но думаю: ладно,
все равно
никого нет, пускай хоть худой посидит. Стали разговаривать. А он оказался очень
умный. С
такими большими сливовыми глазами, с синяками под ними и вечно поеживался, как
будто ему
холодно. Я сижу в песочнице и думаю: что же ему так холодно? На улице июнь, на
мне только
футболка обтягивает мою юную грудь, и мне тепло. А он, бедолага, даже в пиджаке
мерзнет. И
так мы с ним познакомились, его звали Андреем. Через несколько дней я поняла,
что любовь к
эфиопу была необдуманным шагом, к тому же мне его эфиопская компания не
нравилась, там
была одна жирная африканка, толстомордая, с огромной задницей, плечами
тяжеловеса и с
какими-то дико торчащими волосами. Если бы мама меня пустила с ними гулять, мне
пришлось
бы с этой уродкой дружить. Поэтому я успокоилась, сказала маме, что эфиоп забыт,
и моя мама
вздохнула облегченно, позвонила Криштоферу. И вот Криштофер приезжает к нам в
гости, ему
лет тридцать, он учит меня польскому языку, и мама, успокоившись, уезжает. Но я
вижу, что у
меня с этим Криштофером ничего не получается, и продолжаю общаться с Андреем. И
в день
маминого отъезда он приглашает меня к себе домой.
Я поехала к нему просто от скуки. У него оказалась огромная питерская
четырехкомнатная квартира. В двух комнатах, была пыль годичная, потому что он в
эти
комнаты даже не заходил. А в других двух комнатах он жил. Родители у него
дипломаты в
ООН, живут в Нью-Йорке, а ему какие-то деньги присылают. Хотя он и сам
зарабатывал, он
занимался наркотиками. И он так изящно одевался - модная рубашка, жилетка,
пиджак - что
это увеличивало его фигуру, и он был очень стильный, даже хорош собой. Глаза с
поволокой,
большие и в синеве... Он мне тогда казался безупречным. И безумно ласковым. А
голос - я
люблю голоса, я могу отдаться за красивый голос. А если хозяин красивого голоса
еще
обладает хорошим запахом, мне уже не важно, какое у него тело. А у Андрея голос
был
потрясающий. Он был низкий, хотя и не такой гортанный и глубокий, как у Луи
Армстронга, но
приближающийся к нему К тому же руки аристократа и такие красивые пальцы -
тонкие и
длинные, как у лордов. Я до сих пор помню его руки, я таких красивых рук с тех
пор не видела.
И вот мы пошли к нему отмечать отъезд моей мамы. Я зашла в квартиру, а там
большой
коридор и собака - шикарный мастифф неаполитанский. Черная гладкая кожа,
огромная
голова, большие глаза. Я просто вжалась в стенку.
И в этой квартире я попробовала наркотики. Хотя у меня никогда не было к
ним тяги, я
это делала от скуки. Люди от скуки либо преступления совершают, либо великие
открытия,
либо на Памир лезут. А я от скуки полезла в наркотики. Хотя на самом деле для
меня что
наркотики, что влюбиться - одно и то же. Но я очень благодарна этому периоду -
это развило
мою чувственность: я входила там в транс, в состояние невменяемости, когда мое
сознание не
стыковалось с моим телом. Когда, скажем, рука вдруг делалась огромной, а голова
маленькой.
Я узнала, что такое фантомная боль, когда руку не трогают, а рука болит. Да, я
многое познала
в области ощущений. Но я не могу сказать, что Андрей сажал меня на иглу, приучал
и прочее.
Он торговал наркотиками, и они у него были везде - в письменном столе, в шкафу
на верхней
полочке. Если я хотела, я могла брать что угодно - кокаин, гашиш, героин, ЛСД.
Но Андрей и
сам не часто кололся, и меня не заставлял. Просто на фоне тех деградирующих
девочек-наркоманок, которые у него были, я была для него более интересной, может
быть, даже
эдаким особым озарением, что ли. А я, пользуясь этим, вдруг заняла совершенно
смешную
позицию - я стала вести себя, как мать Тереза. Я могла прийти, когда у Андрея
сессия
наркоманов, и говорить: "Ребята, зачем вы это делаете? Бросьте, вам это не
нужно". Я
превратилась в какую-то идиотку морализирующую. Помню, например, одну сцену. Я
прихожу, а там люди и в воздухе буквально такое кисло-тягучее облако гашиша. А
на кухне
сидит Вероника, ей пятнадцать лет, и тоже курит. Я говорю: "Зачем ты это
делаешь,
Вероничка? Смотри, я тоже могу это делать, но не делаю". А она улыбается и
говорит: "Ты не
знаешь, как это достается. И тебя настолько опекают, что ты никогда этого не
узнаешь. Ты
можешь прийти и уйти. А я эти вещи отрабатываю. Иногда, бывает, я просыпаюсь,
есть нечего
мне и не нужно, я себе "ханку" готовлю в чайной ложке. И после этого еще хуже.
Но ты этого
никогда в жизни не поймешь, уйди от меня!" А я ходила по квартире и
привязывалась к этим
нимфеткам-наркоманкам, пыталась их перевоспитывать.
Но однажды мне показали настоящих наркоманов, стабильных, это было ужасное
зрелище. Андрей уехал на два дня в Киев, а у меня были ключи от его квартиры, я
иногда с его
собакой гуляла. И вот я прихожу, а там сидит его друг, говорит: хочешь, я тебе
покажу кое-что?
И повел меня в настоящий притон. Оказалось, это вовсе не то, что я видела в
фильмах о
наркоманах. В кино дверь открывается, герой заходит в шикарную квартиру, а там
лежат
потрясающе красивые женщины и мужчины. Они ласкают друг друга, обнимают. И
возникает
зависть и тяга сделать то же самое. А на самом деле это такая мерзость! Там нет
никаких
красивых тел, безупречно двигающихся, занимающихся любовью. И вообще это все ни
в какой
не в квартире, а в подвале, в бывшем блокадном бомбоубежище, в грязи, где какието
черные
трубы проходят. И там валяются тела полураздетые, некоторые просто в блевотине,
некоторые
в поту. Грязные руки, исколотые. Кто-то орет, кто-то ползает на карачках. Я там
секса не
видела никакого. Там была только грязь и боль.
Так я впервые увидела, к чему люди реально приходят, и когда Андрей
вернулся из Киева,
я поняла, что не просто не люблю его, а что он меня бесит. Я пришла к нему, а
там опять
"сессия", все накуренные, руки дрожат. А я с ходу: "Все! Я уезжаю домой! Этот
бордель не для
меня!" А он: "Перестань, я их сейчас всех разгоню! Ты этого больше никогда не
увидишь, ты
будешь моей девушкой, ты всегда будешь иметь то, что ты хочешь, мы с тобой
поженимся, у
меня квартира, деньги, я этим делом занимаюсь десять лет, но я жив до сих пор,
чего ты
боишься?" И - можете себе представить? - он меня поколебал своим обволакивающим
голосом, своими манерами. Но потом...
Я до сих пор помню ту безумную сцену. Андрей в роскошной рубашке сидел на
диване. А
какая-то девочка, Марина, около него, она пришла раньше меня и просто дрожала,
липкий пот
такой, ей трудно на ногах стоять, она падала, поднималась и падала. Она говорит
Андрею:
"Пожалуйста! Я отдам тебе деньги, я отработаю! Мне очень нужно! Я умру!" А он:
"Нет, ты
мне и так много должна. Когда долг отдашь, тогда получишь". Я говорю: "Андрей,
как ты
можешь так? Ты что?" Я не понимала, как можно так издеваться над людьми. Но на
самом деле
торговцы наркотиками наркоманов за людей не считают, они могут с ними как со
скотом, с
кроликами обращаться. И вот я подхожу к ней, к Марине, и вижу: ей плохо. И я,
как дура, стала
ее успокаивать, гладить по головке. Она: "Уйди от меня!" И отпихивает меня, а я
к ней лезу:
"Ну, успокойся, что ты, пойдем в душ сходим..." Она: "Пошла отсюда!" И на меня с
кулаками.
Я отбегаю, а Андрей смеется и говорит: "Ну что, мать Тереза? Давай лечи ее! Ты
хочешь от
меня сбежать? Ты к этому стремишься? А как же ты ее тут бросишь? Она в твоем
милосердии
нуждается!" И вот я снова к ней, а она матом: "Уйди от меня, курва растакая!" И
снова к нему
- она просто валялась у него в ногах. И тут он делает потрясающий жест, который
заставил
меня уйти от него навсегда. Он ей показывает на меня и говорит: "Знаешь что?
Если этот ангел
с крылышками попросит меня дать тебе наркотик, я дам любой. Пойдешь и выберешь
сама
сколько хочешь. Попроси у нее. Если она скажет мне "Андрюша, сделай", я сделаю
все что
хочешь".
В тот же миг эта мымра буквально бросилась на меня. Я этого никогда не
забуду! Она
меня умоляла, она меня просила, ноги мне целовала. А мне 19 лет, с моей психикой
это просто
невозможно! Я ей: "Мариночка, давай попробуем бросить! Давай я тебе сделаю
массаж...
Андрей, это зверство. Ее нужно простить!" А он смеется: "Нет, ты скажи четко:
"Андрей,
пожалуйста, дай ей наркотик". То есть это была сцена моего полного уничтожения.
Потому что
я это сказала. Сказала и бросила его, уехала в Подгорск. Даже не подозревая, что
скоро сама
дойду до состояния этой Марины и еще хуже.
Да, в сентябре я вернулась в Подгорск - такая роскошная, худая после
наркотиков и
Санкт-Петербурга. Но оказалось, что я приехала к разбитому корыту, потому что с
Сергеем я не
могла отношения поддерживать после наших бурных инцидентов с Лариской, его
любовницей.
Хотя Сергей после моего отъезда ее вообще бросил и чуть было за мной в Питер не
приехал, но,
слава Богу, его родители приехали в отпуск из Индии, они его силой с поезда
сняли. Кончилось
тем, что ко мне приехала его мама, очень красивая женщина. "Знаешь, Алена, я
тебе ничего
хорошего не обещаю, если ты выйдешь за него замуж. Ты будешь скучать, потому что
на самом
деле он дерьмо собачье. Он работать не будет никогда, а будет иметь кучу
любовниц, как его
отец. Но я тебя не отговариваю, ты мне нравишься, он такую хорошенькую никогда
не найдет.
Если ты все-таки выйдешь за него замуж, я не дам тебя в обиду". Я говорю: "Какая
женитьба?
О чем вы говорите? Я вашего сына уже три месяца как не люблю!" Она была очень
счастлива...
А я - нет. Я стала встречаться с Игорем, своим будущим мужем, он был
замечательный
парень, курсант и почти офицер, как я раньше и мечтала, и все бы хорошо, но я
чувствовала,
что мое тело требует еще чего-то. И я решила мстить своему телу. Ведь наше тело
и "я" - две
разные субстанции, наше "я" очень часто мстит нашему телу. Например, в ситуации
стресса,
когда появляется конфликт, который невозможно решить. Допустим, несчастная
любовь. Ты
понимаешь, что тебя не любят, и с этим ничего невозможно сделать, это преграда,
которую не
пробить. А энергия конфликтная в тебе уже есть, и вот она меняет свое русло и
вытекает в
болезнь - "я" наказывает тело, энергия уходит на жратву, человек ест до тех пор,
пока не
начинает рвать. Нажирается и вырывает, нажирается и вырывает. Булимия - этим,
как вы
знаете, болела принцесса Диана. А есть еще анорексия невроза - это, наоборот,
когда человек
не может ничего есть. Это заболевание очень типично для высокообеспеченного
общества,
чаще всего анорексией болеют девочки-подростки в конфликтных семьях. Как это
происходит?
В конфликтных семьях женщины обычно несдержанные, кричащие, эмоциональные. А
мужчины тихие. Но это совсем не значит, что кричащий провоцирует больше
конфликтов, чем
молчащий. Молчание мужа иногда гораздо больше заводит, чем крик. Но что в
действительности получается? В действительности ребенок неправильно оценивает
ситуацию.
Для него кричащий - это сильный. А молчащий - слабый и поэтому хороший. И что
делает
ребенок, особенно девочка? Девочка влюбляется в своего папу А папа всем
подтекстом своего
молчания ей говорит: видишь, я лучше, чем твоя мама. И девочка вступает в
коалицию с ним.
Она не ест потому, что кухня у нее ассоциируется с матерью. И этим бойкотом еды,
приготовленной мамой она выражает свою поддержку папе. Она может просто умереть
от
голода. И это очень серьезно - десять процентов смертности при этом заболевании,
потому
что лечить это очень трудно.
Я не знаю, зачем я вам это наговорила. Наверно, хотела показать, какая я
умная и
образованная. Хотя на самом деле моя булимия длится обычно не очень долго - до
появления
очередного мужчины. И здесь было то же самое.
Как-то я от скуки опять пошла в дискотеку в Дом офицеров. Или я знала, что
там будет
Игорь, - не помню. А что такое дискотека в военном городке? Это спортзал,
приспособленный
для танцев. Там нет люминесцентных лампочек которые хороши в ночном клубе
"Феллини",
когда двигаешься, а на тебе вся одежда светится - особенно белые вещи. Я, когда
хожу в
"Феллини", всегда надеваю что-то белое получается очень красиво. А тут
обыкновенный
спортзал с парочкой лампочек, закрашенных зеленой краской или желтой. И чем
больше
темноты, тем кажется лучше и романтичней. Вдоль стен стоят скамейки
физкультурные, на них
можно сидеть, если тебя никто не приглашает танцевать. А где-то в углу стоят две
большие
колонки и играет музыка. И один курсант, который за мной когда-то ухаживал, эту
музыку
включает. Как бы диск-жокей. А вся "танцплощадка" разбита на сектора. Негласные,
но там это
ясно и заметно. Здесь танцуют взрослые, здесь танцуют красивые девушки, а здесь
-
некрасивые. Чем ближе к колонкам, тем престижней, а чем дальше, тем люди менее
ценятся.
Я пришла и стала смеяться над тем, как двигаются девушки Игоря, моего
будущего мужа.
Потому что он тогда еще не сделал свой выбор, он то со мной потанцует, то еще с
кем-то. И
меня это задевало, хотя я, конечно, именно на их фоне выглядела во сто крат
лучше. А я этого
не понимала и комплексовала. И тут ко мне подошел наголо бритый мальчик. И
безумно
красивый. Васильковые глаза. Очень худенький, рубашка с длинными и наглухо
застегнутыми
рукавами. Он вообще очень странно одевался - как во времена застоя. Но двигался
очень
красиво, слегка пошатываясь. На фоне дубоходящих солдат он в моих глазах явно
выигрывал.
Но когда он к кому-то подходил, от него шарахались. Я поняла, что он какой-то
изгой, и
решила проэпатировать публику - я с ним заговорила. Тем паче он сам ко мне
подгреб.
И вот я стала с ним общаться, а он какую-то ахинею понес насчет цветов,
красок мира.
Бред сивой кобылы. Но я не слышала о чем он рассказывал, меня притягивали его
невероятные
глаза. Я стала с ним танцевать, его звали Олег, он двигался потрясающе. Я
видела, как все
окружающие на нас смотрят. Многие даже танцевать перестали. И я видела реакцию
Игоря -
все лицо перекошено. Думаю: ага, наконец, он заревновал меня! А когда кончился
танец, мои
подруги говорят: "Заканчивай это дело, пошли домой". И меня увели. И вдруг Игорь
меня
догоняет. "Как ты могла клюнуть на такое дерьмо?" Я говорю: "Почему я могла, это
мое дело.
Я много чего могу! А вот почему он дерьмо?" И тут Игорь стал мне с презрением
рассказывать,
что у этого Олега кличка Вор и что он всякую ерунду колет, нюхает, пьет. И что
он в подвале
собирается с какой-то шпаной, у них там сплошное отребье и вообще это самая
убогая личность
во всем городе.
А я в порыве все сделать Игорю наперекор уперлась: мол, он замечательный,
самый
лучший! Игорь говорит: "Ах так? Ну и иди к нему! Я тебя знать не хочу!" И ушел.
Это было
поразительно, потому что мой муж вообще очень умный и проницательный психолог,
хотя и
офицер. А тут он меня буквально сам к этому Олегу толкнул. Я стала с ним бегать
куда-то в
подвал, мы слушали безумную рок-музыку. Подвал был холодный, вонючий. И конечно,
там
были наркотики, причем не такие, как в Питере у Андрея, а очень грязные. И
компашка
мальчиков, которые то приходили, а то, боясь родителей и позора, не приходили.
Так что
настоящими наркоманами там были только я и этот Олег. Почему он был наркоманом,
трудно
сказать. Папа у него был генерал-лейтенант. Но меня всегда на грязь тянет, как
мой муж
выражается. Правда, этот Олег был художник великолепный, просто гениальный! Он
мне
показывал свои галереи в подвалах. Он безумно хорошо рисовал. Причем так тонко,
такое
чувство цвета! Но меня поражал даже не столько цвет, сколько невероятно плавные
переходы
от цвета к цвету.
Короче, я стала все чаще сбегать к Олегу в подвал "ханку" есть. А "ханка" -
это такие
доморощенные наркотики, хуже нет. Мы жгли костер на подносе, и нам было так
кайфно, что
потом Игорь находил меня в канавах, в блевотине и на руках нес домой. Потому
что, как
оказалось, мой уход к Олегу тактически был с моей стороны гениальным ходом.
Игорь ужасно
завелся, что этот никчемный, как он считал, подонок у него - почти офицера! -
девушку
отбил. И он решил вернуть меня любой ценой. Он приходил ко мне в институт, он
сидел с моей
мамой у меня дома, он был везде.
И я заметалась, конечно. С одной стороны - этот подвал "ханка", мальчикхудожник
и
пара его друзей тоже как бы незаурядных: один мне стихи писал, а у второго,
Максима, своя
рок-группа - на старых барабанах и каких-то ложках-кружках. А с другой стороны -
мое
пуританское воспитание отличницы, мои доклады по психологии в институте, мои
зачеты и
этот Игорь, круглый отличник боевой и политической подготовки, гордость военного
училища
и прочее и прочее. При этом, учтите, я с этим Олегом любовью не занималась - не
знаю
почему. Наверно, мне просто не хватало какого-то его знака, движения. Он
стеснялся раздеться,
никогда не снимал рубашку с длинными рукавами, потому что все руки исколоты.
Правда, он
мне сказал: "Если ты будешь со мной, я брошу колоться". И правда бросил - для
него наркота
была только формой протеста против нашей гнилой провинциальной жизни. Но меня
физически к нему уже не влекло, этот момент прошел. К тому же он был не очень
аккуратным.
У него рубашка дорогая, потому что папа генерал, но вечно она заляпана какими-то
пятнами,
брюки вечно порваны. В общем, мне это стало надоедать, я решила это дело
оставить. А тут
Игорь получил назначение в военный городок рядом с Подгорском, очень престижный
и
закрытый, потому что это ФАПСИ, какая-то служба космической связи. Он мне
сказал: поехали
посмотрим. Я поехала, а там у Игоря уже была, оказывается, комната, и он меня
представил
командованию, как свою невесту, и у нас с ним был там секс совершенно потрясный,
мы там
неделю прожили, как будто это уже медовый месяц.
Но когда я вернулась домой, то буквально через пару часов, в тот же вечер -
стук в
дверь. Я открываю в ночной рубашке и вижу такого седого генерала - папу Олега. И
его же
маму зареванную. "Ради Бога, пойдемте с нами!" Я говорю: куда? "Пожалуйста,
поехали
немедленно! У нас что-то ужасное творится в квартире!" Моя мама говорит: езжай,
раз просят.
Я оделась, и мы поехали. Вхожу к ним в квартиру, вижу - тепло, комфорт, уют,
темные
шторы, мебель, все замечательно. Но мама ревет, а папа мне показывает дальше
идти, одной, к
Олегу в комнату. Я захожу и вижу потрясающую вещь. Ему только недавно сделали
ремонт. У
него были темные обои, а когда я стала с ним общаться и он бросил наркотики, ему
захотелось
иметь светлые обои. И папа с мамой ему эти обои переклеили. И вот, представьте,
такая
картина: я захожу в его комнату, а там вся мебель сдвинута к центру, все вещи
свалены на полу,
а на всех стенах, на обоях нарисовано мое лицо. Маленькое, крупное, совсем
большое,
метровое. Раздетая, одетая - вся стена зарисована мной. Причем все краски
потрясающие, все
переходы цвета - просто какой-то Матисс! И только губы белые. На всех портретах
губы
белые. Я поворачиваюсь, но мама в комнату не заходит, а папа говорит: ты видишь,
что он
делает?! Но я свои портреты вижу, а Олега не вижу. Думаю: наверно, у него
депрессия, надо его
в шкафу поискать. Потому что, когда у меня депрессия, я под стол залезаю или в
шкаф.
Возможно, это у меня с детства, с тех пор, когда я у дедушки в кладовке жила.
Думаю: он тоже
в шкаф забился или под стол. И я под стол заглядываю - нет его, в шкаф - тоже
нет. Папа
видит, что я тоже сумасшедшая, и уходит из комнаты. Я поднимаю глаза и вижу
Олега на
шифоньере. И сразу понимаю, почему папа с мамой так расстроились. Шифоньер весь
кровью
заляпан, а у Олега порезаны все вены. Точнее - проколоты или, я бы сказала,
всколуплены. А
он сидит и эту кровь в стаканчик собирает. А потом совершенно спокойно опускает
в этот
стакан кисточку и так же аккуратненько красит мне губы на портрете. Я говорю:
"Олег,
привет!" Я же отличница на факультете детской психологии, я знаю, что, если я
сейчас
испугаюсь, он тоже испугается. Нужно быть спокойной - ни плакать, ни кричать в
таких
ситуациях нельзя. А нужно нормально с ним разговаривать. Я говорю: чем ты там
занимаешься? Он говорит: ой, как хорошо, что ты пришла, я тебя уже восемь дней
не видел. И
называет количество часов, которое он меня не видел. Я говорю: да,
действительно. Расскажи,
как ты жил? А он: "Понимаешь, я решил тебя нарисовать. Я этим занимаюсь уже два
дня. Но
вдруг понял: нет той краски, которая на твоих губах. Я пошел к Максиму, а у него
тоже нет. И
тут я понял, на что это похоже. Это на кровь похоже. И я решил таким образом
закончить свои
произведения". Я говорю: давай, одно заканчивай и слезай. Он говорит: сейчас,
еще немножко
вот тут дорисую и слезу. И он дорисовал этот портрет и слез. И мы с ним провели
двое суток
вместе. Он пришел в себя, и все закончилось замечательно. Вены ему на дому
перевязали, даже
в больницу не повезли. А потом я от него уже совсем ушла. Правда, ко мне его
папа приходил.
Оказалось: очень серьезный фээсбэшный начальник. Говорит: "Ты знаешь, я понимаю,
что в
нашем городе Олегу жизни не будет. Но, скажем, ты соглашаешься быть его женой, и
вы
уезжаете в Москву, в Питер, даже за границу. Я все оплачу. Пожалуйста! Он с
тобой даже не
колется". Это было смешно, я ему так и сказала.
...Все, Николай Николаевич, на сегодня - все. За окном светает, и медсестра
уже топает
каблуками в коридоре, идет колоть мне антибиотики. Уколет, и я усну. Мне 26 лет,
а какая у
меня, оказывается, длинная жизнь! Я устала ужасно...
Вторая ночь, четвертая кассета
Дорогой Николай Николаевич! Вот и прошел этот день - треть моей жизни,
отпущенной
мне докторским консилиумом. Но почему-то мне пока совсем не страшно. Может быть,
потому,
что я весь день ждала этой ночи, когда затихнет больница, вы уйдете на дежурство
в другой
корпус, а я смогу продолжить свой рассказ и еще раз, в последний раз пережить
свою жизнь. А
может быть, потому, что вы сегодня сотню раз забежали ко мне в "мою палату" в
вашем
кабинете и я каждый раз видела ваши безумные синие глаза, ваше отчаяние спасти
меня,
которое вы так неумело прятали за всякими шутками. Вы влюбились в меня, Николай
Николаевич?! Это так замечательно! Это значит, что я живу - даже здесь, на
больничном
диване, изрезанная врачами, исколотая медсестрами и пожираемая сепсисом - я все
равно
живу!!
За окном темно, там прохладная ночь остужает июльскую Москву, и у меня
появляется
какое-то странно-минорное желание продолжить разговор не о своих победах, а о
поражениях.
Человек, говорящий о своих неудачах, а тем более о неудачах, связанн
...Закладка в соц.сетях
