Жанр: Драма
Новая россия в постели
...кой ушли, как тени, а все остальное
было
радостное, солнечное, прикольное. Я была довольна собственной жизнью. Я
продолжала
любить Мартина, а он продолжал меня воспевать - какая я гениальная, сексуальная
и
великодушная женщина. В мае ему нужно было лететь в Нью-Йорк на конференцию ООН
с
каким-то отчетом. Я помню, как я провожала его в аэропорт. Об этом можно было
снимать
фильм. Первый раз не он меня провожал, а я его. Мы стояли в очереди, и я так
ревела! Я была
настолько поражена, что он уезжает, это был такой надрыв - я ревела в голос, до
икоты, до
соплей! И очередь стала собирать мне деньги на билет. Это был нонсенс - они
решили, что у
нас денег не хватило на мой билет. Ко мне подходит пожилой мужчина и говорит:
"Девушка, я
могу вам отдать свой билет". Я не вру, Николай Николаевич, это совершенно
правдивая
офигительная история! Потом двое каких-то мужчин отвезли меня на машине домой.
Они
говорят: "Мы смотрели, как вы ревели, и решили, что либо он полный дурак, что
один улетает,
либо какие-то серьезные обстоятельства, кто-то умер".
И вот я сижу дома, вся зареванная и в соплях. И тут ко мне приезжает Людка
со своим
новым мальчиком. Год назад она вышла замуж, но не по любви, а по расчету. Она
ревела тогда
целую ночь, он был некрасивый, рыжий, страшный, но богатый - из новых русских. И
ей
казалось, что он ее безумно любит. А на самом деле он ее не любил, а тоже по
расчету на ней
женился. Потому что она умная, красивая, аспирантка и без пяти минут кандидат
философских
наук. Это тешило его плебейское самолюбие. Они развелись через полгода, сразу
после ее
аборта. И тут в нее влюбляется какой-то мальчик-милиционер, ему 18 лет, а ей уже
22. И
начинает за ней ходить, ходить, ходить. А она не была счастлива с мужчинами, у
нее было
всего двое мужчин за всю жизнь. Первым был мой любовник, которого я попросила с
ней
переспать, потому что у нее уже был комплекс старой девы. А вторым был ее
неудачный муж.
И все. И она решила: раз так, то ей вообще не нужны мужчины! Но тут появляется
этот
мальчик, она была его первой женщиной, он за ней ходит, как привязанный. А у нее
характер
безумно властный. Мне, например, нужен мужчина, который умнее меня, на которого
я могу
положиться. А ей нужен мужчина-послушник. Но она деловая женщина, и она вдруг
поняла,
что любой Мужчина в принципе полигамен и что ее юному милиционеру не обойтись ею
одной, рано или поздно он должен в кого-то влюбиться. Тем более что она, хотя и
играла всегда
роль безумно сексуальной женщины, на самом деле не очень ловка, многого не
умеет, очень
быстро кончает и повторно не заводится, ей одного раза вполне хватает. И вот она
сообразила,
что теряет его, этого юношу. Поскольку тот вдруг порозовел, расцвел и как раз в
мужской
возраст входит. Правда, на мой взгляд, он достаточно глуп и неинтересен.
Высокий, как жердь,
и прыщавый какой-то. Акселерат. Но для нее - просто находка, и она решила с ним
сманипулировать. Она ему внушила, что да, он может ей изменить, но под ее
контролем и по
возможности при ней. И она нашла для него такой объект, то бишь меня. И что она
делает?
Витюша видит на улице красивую девушку, а она ему говорит: да, эта ничего, но
наша Алена
лучше. То есть это была такая психологическая обработка. Я говорю: "Людка, ты не
глупи! Я,
конечно, могу заниматься любовью втроем, но не с твоим Витюшей, в нем нет
ничего, за что я
могу хоть на ночь зацепиться".
И так это тянулось, но тут она узнает, что Мартин улетел. И они приезжают
ко мне с
шампанским, она говорит: я хочу, чтобы ты мне помогла сейчас или никогда! Я бы,
честно
говоря, не согласилась ни за какие коврижки. Но тогда спать одной в квартире
было для меня
хуже, чем спать втроем. К тому же Людка - подруга детства, она из-за меня еще в
пятилетнем
возрасте пострадала. Я пью очень мало, но они настаивают, мы втроем выпиваем
бутылку
шампанского, и я говорю: ладно, только ты его отмой сначала. И они стали
готовиться. А мне
вдруг все стало по фигу, как будет - так будет! Я захожу в ванную, а она его там
моет - он
такой длинный и безумно худой, даже в ванну не уместился, сидя моется. А она в
каком-то
драном джемпере и в колготах стоит над ним, мочалкой трет и душем поливает. И
такая деталь:
Мартин улетел со своей электрической бритвой, а у меня джиллеттовская бритва,
женская, для
бритья моих интимных сокровищ. А он этой штукой бреет себе щеки. Мне чуть дурно
не стало,
я поняла, что совершаю безумие. Но коль назвался горшком, полезай в печь! Я
пошла и легла в
кровать, у меня была не то что истерика, но истерзанное состояние души. Ну вот,
блин, быстрей
бы уже все началось и кончилось. Приходит Людка, говорит: "Витюша пошел в
магазин за
шампанским". Я слегка успокоилась, мы поболтали. Я на Мартина, что он, такойсякой,
уехал,
меня оставил. Забыла про всю ситуацию и отвлеклась. Тут является Витюша с
шампанским. Я
себя оглушаю, выпила два бокала, мне уже хорошо. И вот начался половой акт как
таковой.
Причем у меня очень хорошая постельная фантазия, поскольку мой муж был
проповедником
идей "Эммануэль": когда нужно заниматься любовью, то нужно заниматься любовью на
все
сто! Я вообще считаю, что наше поколение в этом деле отпахало и за наших отцов,
и за дедов.
И я им сказала, что мне все можно, ведь утром мы с Мартином тоже занимались
любовью, а
после того как он уехал, мне уже стало без разницы, что происходит. К тому же я
увидела,
какая Людка на самом деле в постели. Никакая. И мы с ее Витюшей занялись любовью
вдвоем
- всю ночь напролет.
Потому что после Мартина меня невозможно утомить, тем паче такому теленку,
как этот
Витюша.
Но утром мне стало стыдно. Они уехали. Я проснулась, вокруг свинюшник,
какие-то
бумажки от шоколада, бутылки. Оказывается, он ночью бегал еще за шампанским. Я
поняла,
что была в задницу пьяная. Думаю, ну вот, докатилась! Кричал мне муж, что я
потаскуха, вот я
потаскуха и есть. Тут безумный телефонный звонок: "Алена, это класс! Спасибо
тебе
огромное!" Витюша по телефону жмет мне руку. И Людка: "Ты была класс, все
замечательно!
Потрясно!" Я умываюсь, собираю чемодан и уезжаю домой, в Подгорск. И там через
пару
недель просыпаюсь утром, а меня рвет. И я понимаю, что я беременна, у меня
задержка 8 дней.
Но я не знаю, от кого, - то ли от Витюши, то ли от Мартина. У нас с мамой
никогда не было
контактов на эти темы, я не могла ей признаться, что беременна, тем более
непонятно от кого. Я
запаниковала, поняла, что что-то нужно делать. Но что? Кому я могу признаться?
Куда пойти?
В нашем городе все друг друга знают, а меня тем более, мой муж - звезда
КВН, да и я
сама - без пяти минут профессор пединститута! Моей двоюродной сестре ее мама так
говорила: если я узнаю, что ты беременна, я тебя убью, его посажу, а сама
повешусь! Такие у
нас в Подгорске нравы. И хотя я с мужем уже разошлась, он ко мне чуть не каждый
день
приезжал, он свою Таньку бросил и мне в любви объяснялся, у нас с ним половые
контакты
были. Так что от кого беременна, вообще непонятно. А моя мама - человек честный
и
порядочный, в отличие от меня, она говорит: раз уж у тебя есть Мартин, оставь
Игоря в покое,
освободи его, пусть он не приезжает, я не могу ему в глаза смотреть.
И вот я сижу в этом болоте - Мартин у меня в Нью-Йорке, Игорь в военном
городке,
Людка в Москве, а я, как дура, в Подгорске. Делать нечего, я поехала на работу,
потом стала
кутить, но через несколько дней до меня дошло, что надо все-таки узнать, как это
делается, я же
не могу у мамы спросить. Я стала на работе спрашивать у пожилых женщин: мол,
вот, знаете, у
моей подружки задержка четыре дня. И когда говорила, видела: эти женщины
понимают, что
подружка - это я и есть. Но они порядочные женщины, они мне из своего житейского
опыта
рассказывают: "Не переживай, скажи своей подруге, что если всего четыре дня, то
все можно
исправить". Сто грамм того, десять грамм этого, перца такого-то. А у меня память
феноменальная, я приходила домой и записывала все рекомендации. И поскольку моя
мама
регулярно уходит на работу в восемь и приходит в шесть, я решила в ее отсутствие
проэкспериментировать.
Сейчас про это смешно рассказывать, а тогда это было трагично. Я каждый
день думала:
что еще я с собой сделаю? Я начала парить ноги с горчицей, я ставила на поясницу
перцовые
пластыри, я пила какую-то хреноту типа чеснока с перцем, настоенные на водке.
Меня рвало. И
все это было, конечно, днем, и эти дни превращались в ад. Я прыгала, я поднимала
гантели, я
бегала по ступенькам, я приседала. Я делала все, что было сказано. У моего мужа
были
огромные гири, я притащила эти гири из сарая. Да, это сейчас смешно вспоминать,
а тогда...
Дело было зимой, там деревня, окраина Подгорска, огромный двор, я в маминых
валенках, в
косынке, в каком-то ватнике лезу в сарай, куда зимой никто не ходит, там снегу
по уши и замок
пудовый, чугунный. Во-первых, как я его размораживала, это надо было посмотреть!
Я там
что-то разжигала, я спичками распаривала этот несчастный замок, я замерзшими
руками
отскабливала снег от двери и со скрипом эту дверь оттягивала. И все это - на
реве, на
истерике. У меня руки были ни на что не похожи, я уже боли не чувствовала. Кого
я могла
позвать на помощь? Кому я могла сказать, что у меня вот такое? Потом я эту гирю
тащила.
Волоком - я же не могла ее поднять, я тогда вообще была на "Гербалайфе". Короче,
был
полный маразм. Мама говорит: "Алена, кто Игорешкину гирю притащил из сарая?" Я
говорю:
"Мам, я занимаюсь спортом". А у самой все тело в ожогах. Эти горчичники, которые
я ставила
не на положенное время, а на выдержку - я же максималистка, я всегда перегибала
палку. У
меня был ожог ног, все ляжки в волдырях. Я ревела. Мне сказали: ты пьешь водку и
ноги в
кипятке держишь, пока не начнется выкидыш. И вот я пьяная сижу в кипятке, как
дура! До
волдырей, до ожога!
Но самое классное, что я сама себе сделала, - это последний способ,
всепомогающий, как
мне сказали. Вы знаете, что такое касторовое масло? Этим маслом делают
компрессы, и оно
печет. Мне сказали: "Девочка, скажи своей подруге, пусть возьмет тампон с
касторовым
маслом и впихнет внутрь". Но мне не сказали пропорцию. Я намочила тампон до
такой
степени, что он был мокрый насквозь. Потом я его чуть-чуть отжала и впихнула. И
потеряла
сознание, потому что боль была невыносимая. У меня со всех женских половых
органов слезла
кожа. Я неделю не могла ходить в туалет. Я не могла сидеть. Это состояние не
просто отчаяния,
а еще и униженности. Потому что в Америке, если у тебя ангина или ты простудился
-
растворяешь вкусную таблетку и выпиваешь. А в России не так. В России если
ангина - мажут
нёбо керосином. Если диатез - пьют мочу. Такой мы народ, в натуре. Но я,
очнувшись,
решила: все, мои дорогие, больше я к своему бренному телу не притронусь!
А тут телефонные звонки Мартина. Сначала из Нью-Йорка и Бостона, потом из
Москвы.
А у меня головные боли и безумный токсикоз. Что-нибудь съешь - и рвет. Мама:
"Что с
тобой? Пошли к доктору!" Пришлось ей во всем признаться. Она говорит: рожай
ребенка, я
воспитаю. Я в слезы. Может, я бы и оставила ребенка, но там не поймешь, вопервых,
чей, а,
во-вторых, я уже туда такого напихала, навставила и намызгала, что наверняка
урод родится. Я
говорю: мама, ты меня прости, но я не могу его оставить. При этом делать миниаборт
уже
поздно, а большой аборт - рано. И я сказала: мам, я тебе клянусь, что все будет
замечательно.
Села в поезд и - в Москву. А в поезде меня рвет, мне плохо, я теряю сознание.
Мартин пришел
на вокзал мрачный и сказал: "Ты не беременна, ты просто болеешь". Я решила, что
это его в
Бостоне отговорили на мне жениться. Там вся родня из британских аристократов, на
фиг им
какая-то русская! А меня вдруг потянуло на материнство. И я, как человек
образованный,
пошла в библиотеку, стала читать учебники педиатрии и вычерчивать графики
развития моего
ребенка. Первая неделя - хорда, два месяца - сердце бьется. Я этим делом
увлеклась. Я
пришла и говорю: вот сейчас у меня два месяца, у него сердцебиение. Мартин
говорит:
"Заткнись! Ты болеешь". Мы с ним столько прожили вместе, что у него русский стал
- лучше
не бывает, а у меня английский - никакой. Я говорю: "Как это я болею? Ты
посмотри, что со
мной происходит. Ты же сам мечтал о ребенке!" Он говорит: "Если ты скажешь еще
хоть слово
на этот счет, будешь жить в другом месте. Или я уйду в гостиницу". Я говорю:
"Хорошо, я
рожу ребенка для себя. Я уеду к маме".
Тут прилетает Савельев и кричит: "Ты понимаешь, что творишь? Если ты
родишь, карьера
Мартина накрылась! Ты что? Ты хочешь его привязать таким способом? Ты хочешь
таким
образом его около себя оставить? Ты падаешь в моих глазах! Немедленно аборт!"
А мне аборт еще нельзя делать, нужно подождать две недели. И вот я сижу и
жду. Каждый
час закрываюсь в туалете, меня рвет. Мартин говорит: выйди, гостям нужно в
туалет. И берет с
меня слово: мол, я никому об этом ни гу-гу. Я говорю: "Мартин, мне плохо, мне
нужно с кем-то
говорить об этом. Иначе я просто свихнусь. Ведь это единственное, что меня
сейчас занимает".
А он: "Ты болеешь. Ты не беременна, это пройдет, это насморк". Я кричу: "Нет!
Это не
насморк! Это беременность, это ребенок!" В общем, это было две недели кошмара.
Потом он
сказал: "Я не поеду с тобой в больницу, мне нельзя себя компрометировать, я
руководитель
гуманитарной миссии". Затем я просыпаюсь утром и вижу: первый раз в нашей жизни
он
оставил мне деньги на столе. И записку: "Как хочешь, но ты должна поехать
сегодня и сделать
все, что нужно".
Я поехала. А там полно народу и все парами. Кто-то приехал, чтобы спасти
ребенка, у
кого-то какие-то сложности. А я вдруг чувствую, что отключаюсь - у меня взяли
кучу
анализов, на мне моя белая рубашка вся в крови. И я - одна. Если я не ревела и
не
отключилась, то только потому, что наблюдала. Одна парочка - жена истерично
кидается на
мужа: вот, из-за тебя уже второй раз! А он говорит: "Я тебе перстень купил?
Купил. Все,
молчи". Или эти женщины, бьющиеся в истерике. А я сижу очень скромненько,
глазками
хлопаю. И когда женщины уходили на анализы, их мужья меня клеили. Ощущение было
крутое. Я там занималась психотерапией, даже семьи мирила и таким образом
кайфовала.
Потому что мне пришлось быть там очень долго - врачи никак не могли решиться
делать мне
аборт и замучили меня анализами. Я туда приезжала к утру, уезжала вечером.
Мартин давал
мне деньги на такси, а я ездила на метро и на разницу покупала соки себе и
другим женщинам.
То есть конечно, я могла взять у него деньги и на соки, и на такси, но я не
просила! Я не умею
врать, ну такая я дура. Допустим, что-то стоит 200 долларов и 2 цента. Я скажу:
Мартин, это
стоит 200 долларов и 2 цента. И он мне давал ровно 200 долларов и 2 цента. Он
никогда
больше, чем положено, не даст. У нас даже было время, когда я просто писала ему
счета:
колбаса, допустим, стоит 2 тысячи, мясо - 5 тысяч, и так далее. Сначала меня это
бесило, но
потом я поняла, что у них это в крови, что он так воспитан: чистить зубы после
еды, дважды в
день менять рубашку, трусы и носки, принимать душ, пользоваться дезодорантами,
записывать
свои расходы. Это не жадность, это воспитанная расчетливость. Впрочем, может
быть, тут я
перегибаю, ведь я его любила, да и сейчас люблю... Я просыпалась утром и
говорила: "Мартин,
сегодня мне будут делать анализ крови, это стоит 70 тысяч". И он мне давал
семьдесят тысяч
плюс двадцать тысяч на такси. И все. И я из-за своей дурацкой гордости целый
день жила на
банке сока. А там такие крутые врачи, разговаривают сплошным матом: "Твою мать!
Ты что
делаешь? Ты будешь когда-нибудь жрать? Ты посмотри на себя, у тебя дистрофия
плода!" Я
говорю: я не могу кушать, меня тошнит. А он: "Мне насрать, что тебя тошнит! Или
иди поешь,
или пошла отсюда вон вообще!" И так - в каждом кабинете. Помню, я там сижу, и
заходит
девочка, ей 12 лет. И у нее уже третий месяц беременности, пора делать аборт. Ей
говорят: в
пятницу утром. А она: "Ой, я не могу в пятницу, у меня математика!" Я чуть не
ревела: ей
назначают аборт, а мне нет. Врачи говорят: "Тебе нельзя делать аборт, ты так
слаба, что тебе
нужно ложиться в больницу и ребенка оставлять". Я говорю: я не могу его
оставлять. Тогда,
говорят, двухнедельный курс каких-то уколов, будешь приезжать сюда, как на
работу. Я
однажды спросила: "Мартин, ты не мог бы пойти со мной? Я боюсь ехать одна, мне
там бывает
очень плохо". А он: я работаю, я не могу. И я увидела, что не могу на него
рассчитывать. И
вдруг поняла, что я безумно сильная. И с тех пор - все, как отрубило! Я там ни
разу не
заплакала. Я жалела врачей, которые на меня орали. Я там всех полюбила. Я
входила, вся
улыбающаяся. Я угощала соками этих несчастных женщин. Потому что в день анализов
есть
нельзя, а пить хоть что-то надо. И я там стала уже как вахтер: "Вам на УЗИ, это
сюда. Вам на
кровь - это туда".
Однажды я проснулась в шесть утра и чувствую: мне плохо, мне плохо, мне
плохо. Я
говорю: "Мартин, если мне будет так плохо, нужно вызвать "скорую". Он говорит:
ну, хорошо.
Повернулся на другой бок и уснул. Я ушла в ванную комнату, мне стало плохо, я
падаю, бьюсь
обо что-то, и у меня происходит выкидыш. Меня все поздравили, и через две недели
я ушла от
Мартина, сняла себе комнату.
Но это еще не конец истории о первой беременности. Настоящий финал
придумала
Людка. Она мою беременность отыграла на своем мальчике. Она сказала, что ребенок
был от
него, и на целый год забила Витюшу от любых измен. Этот юный мальчик приезжал ко
мне в
слезах, клялся, что больше никогда в жизни! Я была еще слабая, худая - он на
меня не мог
смотреть, у него руки дрожали. А Людка его силком привозила, развивала в нем
комплекс
вины. Я говорю: "Люд, это же не от него, зачем тебе?" Она говорит: "Алена, если
ты скажешь
ему, что не от него, я тебя убью! Он теперь у меня вот здесь. Он мне предложение
сделал!" Я
говорю: "Зачем тебе такая семья?" Она: "Ты кайфа не понимаешь. Он теперь не
рыпнется от
меня никуда!" И права оказалась, они до сих пор вместе.
Последняя ночь
Я слабею, Николай Николаевич. Вы видели фильм "Титаник"? Там девушка
замерзает в
ледяной воде и сиплым голосом шепчет что-то своему возлюбленному. Я себя
чувствую точно
так же. Мне холодно, хотя за окном лето и медсестра накрыла меня тремя одеялами.
Доживу ли
я до утра? Доскажу ли свою историю? Впрочем, мне уже все равно. Мне все стало не
важно,
незначимо. Только странно, что вас нет. Вчера вы прибегали каждые два часа, а
сегодня...
Сестра сказала, что вы помчались в институт иммунологии. Что там разрабатывают
какие-то
новые лекарства, которые пока пробуют только на крысах. Что ж, ради вас я готова
стать даже
крысой, только что это за лекарство и дадут ли вам его среди ночи? И сколько
людей нужно
вытащить из постели, чтобы добраться до ампулы с этим не то ядом, не то
эликсиром? А даже
если вы доберетесь, какую дозу нужно всадить такой крысе, как я?
У меня нет никакой возможности помочь вам, Николай Николаевич. Кроме одной
-
дождаться вас. Черт побери, будет несправедливо, если вы примчитесь с этим
лекарством, а тут
мой холодный труп. Я не имею права вас так подвести. Что ж, попробуем удержаться
на
последнем кусочке моей жизни, как та девушка в ледяном океане держалась на
крошечной
деревянной двери от каюты в "Титанике".
На чем я вчера остановилась? Помню: я ушла от Мартина. Я была подавлена и
ужасно
слаба после выкидыша, у меня не было сил даже пройти до конца курс лечения. Хотя
по своим
последствиям выкидыш для женщины опаснее, чем аборт, после него нужно серьезно
лечиться.
Но мне тогда было все равно. Я целыми днями лежала, поджав колени, на койке в
комнате,
которую я сняла. Я зажималась в уголочек, укрывалась пледом и ревела. Я не знаю,
на что это
было похоже. Это были страдания даже не душевного плана, а физического. Я сидела
и
смотрела на телефон - позвонит мне Мартин или не позвонит? А когда я выбегала в
туалет,
или за хлебом, или куда-то еще, я думала: Господи, а вдруг он сейчас позвонит, а
меня нет. У
меня просто мания началась, что он звонит, а меня нет. Или что я сплю и не
слышу. Я
загадывала: если он позвонит и позовет меня обратно, я больше ни с кем, кроме
него, спать не
буду. Но я не могла сказать ему об этом. Ведь если мужчины признаются мне в
слабостях к
моей особе, я начинаю их жалеть, и у меня возникает брезгливость, как к
неполноценному. Что
ж ты передо мной так расстилаешься? Да я об тебя еще сильнее буду ноги вытирать!
И мне
казалось, что Мартин не звонит годами, и я сама набирала его телефон и говорила:
"Мартин, ты
так долго не звонишь!" Он говорит: "Как долго? Вчера звонил". А меня трясло от
того, что же я
ляпаю и все не так делаю. Я поняла, что не могу от этого избавиться, что есть
только один путь
к избавлению - уехать из Москвы навсегда. И я уехала, сказав друзьям, что
никогда не
вернусь.
А в Подгорске опять возник мой муж. Мы уже были разведены, но он как-то
опомнился
или повзрослел, что ли, и сообразил, что к чему. Или, сравнивая меня со своими
любовницами,
понял наконец, чего я стою. Он стал меня лечить, ухаживать, нянчить. Достал
путевки в
хороший санаторий. У нас появились реальные шансы на воссоединение. И тут
позвонил
Мартин, говорит: "Мы собираемся в августе в Крым, в отпуск, - Савельев и все
остальные. Но
я без тебя никуда не поеду. Приезжай, и поедем вместе". И я, как дура, срываюсь
и вместо
санатория лечу в Москву. Приезжаю, а он в командировке, в Томске, там какая-то
массовая
вспышка туберкулеза, он повез туда три вагона лекарств и сам поехал следить,
чтобы не
разворовали. Я приезжаю в его квартиру, у меня от нее ключи по сей день
сохранились, а там
полный бедлам, восемь человек живет. Потом я узнаю, что он спал с моей лучшей
подругой, с
Людкой. И вот я опять в этом дерьме по уши. Думаю, какого черта ты меня вообще
позвал? А
он прилетает, и тут они с Савельевым садятся на меня, чтобы я уговорила Зину,
новую девочку
в их компании, ехать с нами в Крым. Мол, Зине семнадцать лет, она еще невинна,
но уже
созрела стать женщиной и вот бы Мартину с ней потрахаться. То есть повторяется
та же
история, что с моим мужем и девочкой Таней, только в московском варианте. И я
это вижу,
знаю, но куда мне деваться, раз уж приехала, и раз уж я Мартина так люблю, что
буквально в
половую тряпку готова превратиться? И я поработала с Зиной, тем паче что она мне
тоже
понравилась. У нее замечательная фигура, а грудь просто сногсшибательная. И вся
она как бы
на грани между девушкой и женщиной, эдакая женщина-подросток, такие всегда
сексуально
очень притягательны. Когда ты ведешь рукой по спине и твоя рука чувствует
изгибы, уходящие
сначала в тонкую талию, потом на ягодицы. И нет еще ни женской полноты, ни
дряблости
тела... Наверно, я видела в ней нечто подобное самой себе в ее возрасте. Мне
захотелось с ней
общаться, и завоевать ее стало для меня делом чести. Не потому, что я оголтелая
лесбиянка или
мне не хватает моих сексуальных партнерш. Я никогда не была стопроцентной
лесбиянкой,
слишком сильно я люблю мужчин. Просто я хотела ассоциироваться с ней и быть
такой же, как
она. А еще честнее будет сказать, что путем соблазнения этой девственной особы я
хотела
доказать всем, и Мартину особенно, что я это я, прежняя и всемогущая. То есть я
не собиралась
повторять ту ошибку, которую я сделала в военгородке с гарнизонной девственницей
Таней.
Нет, я собиралась дать этой Зине бой прямо в постели.
И вот мы поехали в Крым. Там было много чего. И солнца, и секса - эта Зина
оказалась
не девственницей, а просто инертной и квелой почти на уровне фригидности. Кто-то
ее научил
еще, наверно, в школе, что женщина должна просто лежать, распахнув ноги, а
мужчина будет
доставлять ей все удовольствия рая и ада. Я считаю, что таких учителей нужно
кастрировать,
потому что после них женщину переучить почти невозможно. Но что окончательно
ухудшило
наши отношения, так это эпизод так называемого секса втроем, он был жирной
точкой, которая
логично завершила мои уже бездарные отношения с Мартином.
Как это было? В отличие от меня Зина очень белокожа. К тому же я три месяца
загорала
дома, и шоколадный загар очень смотрелся на моем похудевшем теле. Зина мне
завидовала, но
она не могла так же долго лежать на солнце. Хотя очень старалась и в результате
просто
сгорела. И страдала, капризничала, что меня безумно раздражало, потому что я не
хотела брать
на себя роль ее матери. Я ехала туда, чтобы загорать, плавать, заниматься
любовью с Мартином
и немножко отыграться на этой Зине, а не превращаться в ее сиделку. Но в тот
вечер, когда мы
остались втроем, она не могла спать, ныла, стонала, а у нас не было крема от
ожогов, и Мартин
бегал ночью по городу, искал аптеку или хотя бы кефир. Однако Ялта не Америка, и
слава Богу,
что он нашел хоть йогурт. Йогурт был персиковый, причем мой любимый. И Зинка,
зная, что я
не могу отказать ей при Мартине, попросила меня намазать этим йогуртом ее
несчастное тело.
Мне было лень, я сказала, чтобы это сделал Мартин. Но она отказалась, ей нужны
были мои
мягкие руки.
Делать нечего, я поднялась с постели и пошла к Зине. Она лежала на
раскладном
кресле-кровати, на животе. За окном была огромная луна, которая каким-то
желтовато-белесым
светом освещала всю нашу комнату. И если мое тело было эффектно на белой
простыне, то ее
тело было очень хорошо именно в таком свете. Красноватость ее кожи была не
видна, вся ее
фигура была просто светлая, и эти красивые очертания ее спелого тела на таком
узком лежаке
пробуждали у меня разного рода фантазии. А когда я стала мазать ей спину
йогуртом, то не
знаю, что чувствовала она, но у меня было совершенно потрясающее ощущение
прохладного
йогурта, горячей спины, такого легкого скольжения моих рук по этому юному телу
от изгибов
ее шеи до ягодиц. И я безумно возбудилась. Я вдруг поняла, что мне хочется ее
целовать, и
обрадовалась этому чувству. Я люблю такие ощущения. Они кажутся мне очень
глубокими.
Все-таки женщины всегда конкурируют друг с дру
...Закладка в соц.сетях
