Жанр: Драма
Новая россия в постели
...вляешь, Ника такая классная!" И стал про нее что-то
рассказывать. Конечно, у меня некое раздражение возникло, я говорю: "Мартин,
Бога ради!" И
отвернулась. Он убежал. Но мое-то спокойствие уже нарушено, я ощущаю дискомфорт.
Ревность - не ревность, но все смотрят и все все видят, а это нехорошо. Хотя я
наверняка
знала, что с Никой сейчас Савельев, а Мартин просто так сбоку козликом резвится,
он никогда
не покусится на девушку, которая нравится его кумиру и другу. К тому же мы с ним
как-никак
официальные жених и невеста. Тут вдруг опять возвращается Мартин, прерывает мой
разговор
с Илюшей, берет меня за плечи и говорит на ухо: мы будем заниматься любовью. И
я, наивная,
думаю: ну вот, настало мое время, он перевозбудился при помощи Ники, а я сейчас
воспользуюсь результатом. А там куча комнат, и я думаю: только бы мне не угодить
в комнату,
где Савельев с Никой занимаются. И в таком своем романтическом сексуальном
возбуждении и
самодовольстве, что я такая мудрая - смолчала, проигнорировала, выждала и сейчас
получу за
это награду, - захожу в темную комнату и жду Мартина. Три минуты, пять минут -
его нет.
Ах, черт, думаю, я перепутала комнаты! Может, он ждет меня в какой-то другой? Но
где? И я
начинаю очень интенсивно передвигаться по сауне в поисках Мартина. Моя
женственность уже
готова, она в состоянии начала, и я понимаю, что Мартин тоже в таком состоянии,
только где
он находится, непонятно. Мне эта сауна вдруг показалась тайгой какой-то. Стоят
какие-то
люди, каждый меня останавливает, заговаривает со мной, но у меня неотложная
цель, и мне
показалось, что я ищу час. Что это какой-то огромный дом, и я, как во сне, знаю,
что где-то
меня ждет мой любимый, а не могу его найти уже целую вечность. Настолько у меня
время
вытянулось. И я забегаю в душевые и вдруг вижу своего Мартина и эту Нику - они
занимаются петтингом прямо под душем!
Это был публичный плевок, это была пощечина!
Они делали это при всех.
Я никогда не устраивала Мартину скандалов. И я никогда не буду мешать
мужчине делать
то, что он делает. Но для меня это было огромное оскорбление. И унижение самой
последней
степени. Потому что меня можно обзывать как угодно, сказать, что я глупая,
последняя дура и
прочее. Я это признаю, я скажу: "Хотя в принципе я умная, но в чем-то я всетаки,
наверно,
глупа". Но сказать, что я не женщина, - куда же пасть еще ниже? Ведь моя
женственность -
это единственное, что во мне было всегда! Что невозможно ни отнять, ни оспорить!
Допустим,
я некрасива, но я женщина! Допустим, я глупая, но я женщина! А тут было отобрано
последнее!
И я пошла в общую комнату, где телевизор, села на диван и думаю: "Только бы
не
расплакаться и не наорать ни на кого". Хотя я обычно не кричу на мужчин. Но если
я обижена
чем-то, я делаюсь циничной и ехидной. Поэтому я приказала себе молчать. При том,
что
окружающие стали меня как бы жалеть. Это меня вскипятило, просто кидануло вообще
вверх.
Черт подери, меня жалеют! Да это же предел, тьма-тьмущая, это мое полное фиаско!
Меня
жалеют! Ко мне подходит хозяин сауны и говорит: "Знаешь, Алена, твой Мартин
сволочь, но я
тебя в обиду не дам". Потом подходит эта змея Зарема со своей улыбкой: не бери в
голову, ты у
нас все равно самая лучшая! А мне все эти похвалы... - да лучше бы они сказали,
что так мне,
дуре, и надо! Это бы мне больше помогло, это бы меня укрепило.
Короче, некоторое время прошло, я не успокоилась. И тут появляется Мартин,
садится
рядом, обнимает меня за плечи и говорит эдак интимно: "Алена, сейчас мы идем
заниматься
любовью втроем с Никой". Я развернулась и громко, так, чтобы все слышали,
говорю:
"Мартин, ты идешь, куда ты хочешь, я не иду никуда!" Эта фраза была настолько
четко
сказана, что все вокруг смолкли. Он побледнел: "Как ты смеешь со мной так
разговаривать?" Я
говорю: "Мартин, если ты еще минуту будешь касаться меня своими грязными руками,
ты меня
больше вообще никогда в жизни не увидишь!" Все молчат, но все всё видят и
слышат. Я слегка
разворачиваюсь к нему спиной, и его рука падает с моего плеча. Он встал и ушел.
И тут я вижу
сияющие глаза Заремы. Я начинаю что-то соображать, но мне уже на все плевать,
меня понесло,
я ушла на кухню и стала пить. Хотя я пью очень редко или практически никогда. Но
тогда я
понимала, что что-то нужно сделать, как-то себя разрядить и выразить.
Я не знаю что потом происходило в сауне, я была на кухне. Ко мне пришла моя
подруга
Наташа, единственная, с которой Мартин еще не спал, и мы с ней просто поговорили
от души о
том, что меня снедало. Потом все вышли из сауны огромной толпой. Было очень
поздно. Не
было ни автобусов, ни метро, это было в три или в четыре утра. Все стали ловить
такси, а мы с
Наташей ушли вперед. Светало, было раннее утро. Я оборачивалась с глазами, как у
раненого
быка, и видела, что он идет под ручку с этой Никой. Меня от этого колотило, как
ненормальную. Я не ревела, я была в ярости. Я шла и громко говорила Наташе, что
я ненавижу
Савельева, потому что он подкладывает своим друзьям этих чертовых аспиранток.
Зачем ему
это надо и чего ему не хватает? Все в таком духе. Это продолжалось всю дорогу, я
была в
состоянии аффекта. Впервые в жизни я лишилась своей мудрости, терпения и так
ярко, при
всех, сжигала себя. И тут Зарема подкладывает мне вторую свинью. Она
рассказывает
Савельеву, что я матерю его на весь Мичуринский проспект. А дорога-то длинная,
мы шли по
ней, заворачивая к трамвайному кругу и надеясь поймать первый трамвай. Мартин
все шел за
ручку с Никой. И тут меня догоняет Савельев. Хватает за плечи и разворачивает к
себе. И я
вижу, что он тоже в ярости. Он на меня: что ты несешь? как ты смеешь? Я на него:
"Знаешь,
Павел, пошел ты к черту! Плевала я на твою аспирантуру и на твоих аспиранток!" И
толкаю его
в живот. Но он сильный, он меня не отпускает. Я его отталкиваю, я вырываюсь, мы
с ним
практически деремся. И он видит, что я просто в невменяемом состоянии, он
говорит:
успокойся. А я не могу. Тут подбегает Илюша и говорит: только не деритесь! А я
уже не
способна остановиться, у меня истерика, сопли и слезы. И тогда Савельев сделал
то, что я
когда-то сделала с маленьким "эпилептиком", сыном хозяина сауны. Он меня прижал
к себе
крепко-крепко. Я еще, как маленький ребенок, колошматила его в живот кулаками,
пытаясь
вырваться. Но поняла, что это уже смешно. И выдохлась. А он впервые визуально
увидел, что
мне плохо. Никогда это раньше так явно не проявлялось. Он говорит: "Все,
успокойся. Давай
разберемся. На самом деле я эту Нику держал для себя. Она мне безумно нравится.
И вдруг я
вижу, что Мартин, как десантник, прыгает к ней в бассейн и начинает ее
охаживать. Я, конечно,
со своим животом не могу с ним сравниться. А Ника на него клюет. Ты понимаешь,
как мне
обидно? Я ее в Архангельске нашел, я ее в Москву вытащил, она для меня свет в
окошке, а он
таким наглым образом просто выдрал ее у меня из зубов! А ты говоришь, что я ее
подкладываю!"
И вот мы стоим вдвоем и ревем. Потому что мы с ним одинаковы и оба
оказались в
дерьме.
Но это еще не был конец. Я пришла домой и легла спать. Я была как в тумане,
руки
какие-то ватные и все тело разбито, как отбивная. Это физиология, потому что
после стресса
человек размякает. Потом явился Мартин, стал что-то рассказывать, а я пыталась
ему
объяснить, как он меня обидел. Он сказал: да что ты! Да ты там лучше всех!
Просто бывают
такие моменты... И как-то он меня в ту ночь успокоил, и мы опять занимались
любовью, но
утром у меня не было ощущения, что все прошло. Казалось бы - подумаешь, Мартин в
очередной раз кого-то трахнул, что ж такого? Все равно мы с ним женимся через
полгода. Но
он убежал на работу, а я осталась наедине со всем тем, что было вчера. И - с
телефоном.
Который, конечно, включился в десять утра и звонил весь день. Потому что всем
нужно было
выразить мне свое сочувствие и подлить масла в огонь. Какой Мартин негодяй, как
это было,
Ника моих подметок не стоит, Савельев меня надул, они с Заремой уже давно
Мартину эту
Нику подкладывают. И так далее. Но постепенно из массы деталей стала
вырисовываться
некоторая картина. Оказывается, они сношались в бассейне, пока я пила на кухне
какой-то
дурацкий пунш. Второе: Ника меня ругала за мою грубость, а он с ней шел то под
ручку, то за
ручку и переубеждал ее, говорил, что я хорошая. То есть он не бросил ее и не
сказал: "Заткнись,
такая-сякая", и не побежал за мной.
Короче, меня старательно подкачали телефонными звонками, и я сделала вторую
большую ошибку - я устроила скандал. Нормальный, советский. Мартин пришел с
работы.
Вместо привычно роскошного ужина он увидел зареванное лицо, старый халат и
изможденное
состояние души на диване. Это даже не было телом. Я была готова идти далеко. Я
исстрадалась
за день от телефонных разговоров. Мне нужна была правда и только правда. Или
какое-то
гениальное решение, чтобы меня успокоить. Хотя если чайник взорвался, там уже не
до того,
какая была в нем заварка. А этот чайник взорвался. Мартин зашел. Тишина. А ему
очень важно,
чтобы все было привычно, корректно, стабильно. "Алена, что с тобой?" В ответ -
нормальный
советский скандал: было или не было? Он: было. Тут меня еще сильней понесло. У
него белеют
глаза, потому что он меня такой ни разу не видел. Такие эмоции для него новы и
непосильны
для его скромного американского темперамента. А меня несет. И почему? Потом я
разобралась:
у меня же было ощущение, что он никуда от меня не денется. Я говорю: знаешь что,
либо ты
сейчас едешь к Савельевым и с ними объясняешься, или я ухожу. Выбирай между мной
и
Савельевым. Это была моя вторая роковая ошибка. Потому что он не может выбирать
вообще.
По характеру своему. И он говорит: я не могу этого сделать. Я говорю: "Ах, ты не
можешь?
Тогда я ухожу!". Я поднялась. Это была чистейшей воды манипуляция, но я могла ее
выиграть,
могла! А я ее проиграла! Я поднимаюсь и начинаю собирать свои вещи. И Мартин
плачет в
третий раз: "Я не представляю своей жизни без тебя, прости, если можешь, я буду
безупречен, я
буду бережлив к твоим чувствам, только не уходи, пожалуйста!!!".
И тут я делаю третью роковую ошибку. Мне нужно было уйти! Если бы в тот
момент я не
поддалась своим чувствам, если бы пошла на поводу у пакостности своего
характера, если я бы
ушла, я бы сейчас Мартина тепленького держала в руках. Это была как раз та
ситуация, когда
кто не рискует, тот не пьет шампанское. В тот момент его чувства ко мне были на
пике, он не
делся бы от меня никуда! А я, как идиотка, разревелась и мы с ним обнялись.
"Куда же я уйду
от тебя, любимого?" Эта ошибка была последней и решающей в моем провале. Все
остальное
пошло по накатанному пути. Я, правда, уже не отслеживала, как это ухудшалось. А
это
ухудшалось потому, что я требовала: раз я с тобой осталась, пойди и разберись с
Савельевыми,
скажи Зареме, что она стерва и интриганка. То есть я оставалась совковой
мегерой, чванливой и
капризной, и ему все меньше и меньше хотелось это терпеть. Потому что если
русские
мужчины прощают скандалы, он не забывал ни одного. Он их заносил в свою память,
как счета
за свет или за квартиру. От первого моего взбрыка до последнего. При этом он ни
разу не
выговаривал мне. Никогда. Он внимательно и очень понимающе меня слушал. Что еще
лишний
раз подчеркивало мою гадостность, мою наглость. А я все равно никак не могла
врубиться, что
нельзя требовать ничего. Других я учила почти по Булгакову: никогда ничего не
просите у
мужчины и тем паче не требуйте, сами придут и сами все дадут! А тут я требовала.
Я требовала,
чтобы он разобрался с Заремой, я не могла успокоиться. Он говорил: "Дорогая, я
не могу этого
сделать". - "Как это ты не можешь? Ах так? Выбирай!" Так продолжалось несколько
месяцев,
а кончилось тем, что он сказал: "Знаешь, я сегодня иду в гости к Савельевым". "В
гости!" Это
был щелчок по носу. А потом второй, пятый, десятый. А потом он ушел к ним в
гости и
ночевать не пришел.
Но мы еще как-то жили. Я полагала, что я все еще его жена, я была в этом
безумно
уверена. У меня не хватало ни мудрости, ни проницательности увидеть реальную
суть моего
бытия. Но в один прекрасный день он проснулся и сказал, что в США он поедет
один, потому
что он не уверен в наших дальнейших отношениях и не собирается выполнять данное
мне
обещание.
Что с него возьмешь? С урода не возьмешь ничего, кроме анализов.
Так бездарно закончились наши отношения, он на месяц улетел в свои США, а я
осталась.
И через неделю после его отлета поняла, что беременна.
Вот мы и приближаемся к развязке и к вашей больнице, Николай Николаевич.
Понятно, что если нет мужа, то нет и ребенка. То есть нужно делать аборт.
Но где его
делать? На какие деньги? Насколько опасен для меня аборт после того выкидыша? И
вообще
второй раз залететь на одном и том же мужчине - это же просто глупость. А так
бездарно, так
запросто потерять любимого мужчину, жениха, мужа?.. Я жила, как в ступоре, как в
тупике, и
даже не жила, а просто как-то существовала. Даже мужчинами не развлекалась. И
когда я была
погружена в эту сумятицу, московскую грязь и свой предстоящий аборт, вернулся
Мартин. Да,
в понедельник. Открывается дверь, и он мне говорит: а ты что тут делаешь? Я
говорю: мы же
договаривались перед твоим отъездом, что я пока тут поживу. Он говорит:
собирайся и уезжай.
А я в ночной рубашке, я третью неделю в предабортном мандраже, у меня бессонница
от
дилеммы: делать аборт или, может, правда ребенка оставить? А он говорит: ну,
собирайся,
собирайся! Я говорю: хочешь кофе? Он отвечает: спасибо, не нужно, я сначала в
душ, а потом
сам себе сварю. Думаю: ну, ни фига! Набрасываю куртку и выбегаю в магазинчик,
покупаю
молоко, булочки, возвращаюсь и ставлю кофе. Думаю: сейчас спокойно попьем кофе,
и я пойду.
Куда - еще сама не знаю, но не в этом суть. Наливаю ему кофе, он выходит из
душа, ничего не
говорит. А я такая милая девочка: "Ну, как ты съездил?" Кофе дымится, он
говорит: холодный.
И прямо в раковину вываливает этот кофе. Я сижу и думаю: "Ну, сколько я могу еще
это
выдержать? Две минуты? Пять? Нет, дорогая, ты уж останься и посмотри! Тебе нужно
умыться
до конца! Наслаждайся тем, как к тебе относятся. Хоть сейчас ты поймешь, кто из
вас чего
стоит". И сижу, сама себя воспитываю. Он говорит: ты мне записала футбол? Да,
говорю,
конечно, записала, чемпионат России, "Спартак" и "Ротор", все в порядке. Он
вставляет
кассету. Я опять: ну, как ты съездил? И трогаю его за ногу. А он раньше очень
любил, когда я
его трогала. Думаю: интересно, а как теперь? И слышу: "Убери руки! И вообще я не
понимаю,
что ты тут делаешь!" Ну что ж, я встаю, потихонечку одеваюсь и ухожу. Он
говорит: ты куда?
Я говорю: это не важно, пока! А он мне: у тебя все в порядке? Я говорю: "Мартин,
не все у
меня в порядке. Но у меня просто нет сил на тебя смотреть". Ладно, говорит,
созвонимся. И я
ушла от него в таком состоянии, словно меня с лестницы ногой пнули. И поняла,
что не буду
говорить ему о беременности. Принципиально не буду. Я не знаю, как другие
женщины это
делают - наверно, говорят. Да и я бы сказала, если бы не такой плевок в душу.
Взяла бы
деньги, черт возьми. Ведь сегодня аборты несколько сотен долларов стоят, а я что
зарабатываю? На колготы не хватает...
Но я поняла, что это ему вообще не интересно. И решила сама с этим делом
справиться.
На пару с одной девочкой сняла комнату, позвонила Наташе, у которой муж врач.
Наверно,
могла как-то напрячь и других друзей, но никого не хотелось видеть. А с другой
стороны,
ощущение одиночества, ущербности, грязи и - дикая потребность в еде, потому что
беременность уже работает. И - время идет, срок подходит, когда надо что-то
делать. Снова
звоню Наташе, ее муж говорит: "Я кардиолог, но я отвезу тебя к своим друзьям,
это лучшая в
Москве клиника. У тебя деньги есть?" И я начинаю бегать по Москве занимать
деньги. А все
как-то жмутся и дают какие-то чудные суммы - 50 тысяч, 100 тысяч старыми. Как
нищей.
Когда я жила с Мартином, мы такие деньги официантам на чай стеснялись оставлять.
А тут я
ездила по всему городу на метро, брала в одном конце 50 тысяч, в другом 70, а
мне нужно было
набрать 300 долларов. Я это делала ровно неделю и к пятнице набрала всего
двести, а в субботу
в 11 утра у меня операция, аборт. И я понимаю, что нужно звонить Мартину, иначе
- никак!
Но чувствую - не смогу.
Тут позвонила Наташа и говорит: ты вообще-то готова к этому физически? Я
говорю: что
ты имеешь в виду? Она говорит: потом будет очень плохо. А время уже
полдвенадцатого ночи.
Я говорю: Натка, ты мне не рассказывай ничего, пусть будет, как будет. Она: ты
возьми
какую-то пеленку или распашонку, какие-то тапочки. И стала мне говорить, что
нужно взять с
собой в больницу, и только тут я вдруг осознала, что на меня свалилось. Я
поняла, что я не
просто безумно одинока, а что я просто не знаю, что мне делать. Потому что в
Москве у меня
нет родителей, нет родственников, нет даже простыни. То есть у меня в Москве нет
ничего! И я
впала в безумную истерику, что вот я тут сижу, нет денег на аборт и негде их
взять и даже
какой-то пеленки у меня тоже нет, а время уже ночь, и я уже не куплю эту
пеленку, сколько бы
она ни стоила. И я вдруг ощутила себя эдакой школьницей накануне первого
сентября - ей
завтра в школу, а у нее нет ни платья, ни бантиков! И я вспомнила свое детство -
у меня
всегда была очень красивая форма, фартук, бантики всякие. Но я вечно откладывала
момент
подготовки к первому сентября на последний день. Я думала об этом заранее, но
почему-то
постоянно оказывалось так, что в последнюю ночь фартук не был выглажен,
воротнички не
были пришиты. И вместо радости все превращалось в скандал с мамой, нужно было
какие-то
бигуди накручивать, портфель собирать, и я засыпала в слезах. Но когда я
просыпалась, все
висело накрахмаленное и отутюженное, и сразу забывалось все плохое, и было
ощущение -
пускай мы с мамой вчера поругались, но сегодня я буду лучше всех! Сегодня я
пойду в школу с
цветами, и все будет чудесно!
А тут не было мамы, не было волшебной феи и даже какой-то элементарной
пеленки у
меня тоже нет! И я иду в ванную комнату и думаю: ну все, сейчас что-нибудь с
собой сделаю!
Тут пришла моя соседка Настя, говорит: не расстраивайся, я дам тебе эти сто
долларов. И
пеленку мы найдем, и распашонку. Такая оказалась запасливая девушка.
Но я все равно полночи не спала, ревела и читала "Психологию ребенка". А
потом мне
снилось, что я просыпаю, не слышу будильника. Потому что будильника у меня нет,
а мне
вставать в семь и ехать к Наташе за ее мужем Костей. Поэтому где-то в седьмом
часу я
поднимаюсь и иду к зеркалу. Но я себя не узнала в зеркале. И поняла, что не могу
ехать ни на
какой аборт, это выше всех моих сил. Потом я просидела в ванной сорок минут -
брила
волосы. Сидела и делала свой лобок, как у подростка. Настя говорит: ты
опаздываешь, тебе
нужно идти. И я поехала, как заведенная, словно на автомате. Даже книжку по
психологии
пыталась читать - Собчак. "Методы психологической диагностики". В метро ко мне
подсели
двое мужчин и клеят меня. А я не реагирую, я их не вижу, а сижу и смотрю
отстранение. И
один такую фразу сказал: ты что, под кайфом, что ли? Я говорю: что вы имеете в
виду? А он:
ты что, наркоманка? И я вдруг совершенно откровенно и тоже на ты: знаешь,
говорю, я давно
наркоманка, был такой опыт в моей жизни. Ну, они от меня тут же смотались.
Приезжаю к
Наташе на "Молодежную", а там пекут блинчики. И они безумно хорошо пахли, а мне
есть
нельзя. Наташка, видя, что я хочу есть, говорит: ты знаешь, они очень жирные,
тебе не
понравятся, не надо тебе на них смотреть! И тут я словно очнулась, глянула на
себя: что же я в
старом? надо было какое-то новое белье хотя бы надеть. А Наташка опять: не бери
в голову,
нужно, наоборот, в старом. Я говорю: Ната, я чувствую себя неготовой. А она: да
брось, ты ведь
не на смерть собираешься! И - как накликала... Помню: я стою у двери и чувствую,
что не
могу выйти. А мы уже попрощались и поцеловались, как обычно делаем. Потому что
они живут
с мамой, с детьми, и те, конечно, не знали, куда я еду. И вот я стою в дверях. И
они стоят,
улыбаются. А мне нужно идти к машине, меня там уже Костя ждет. И пауза такая
натянутая, и
ощущение, будто я их больше не увижу.
Но наконец я словно оторвалась, отлипла от них. Вышла на улицу, и меня
поразила
чистота воздуха. Они живут в Крылатском, там воздух такой безупречный, звонкий.
Скажем, на
юге, где-нибудь в Сухуми он густой, знойный, его хоть кусками ешь. А здесь
воздух как бы
дрожащий, слегка морозный, ощущение свежести и первозданности. И народу никого -
время
полдевятого, суббота, какой там народ может быть? Я села в машину и помню, как
мы ехали.
Очень медленно. А вокруг - Рублевское шоссе, эти деревья, березы. Ощущение,
словно
Москву помыли, и я по ней еду - такая вся противная, никому не нужная, грязная.
Там
зеркальце в машине, я смотрю на себя и вижу - не я, не мое лицо. Какие-то прыщи,
синяки под
глазами и вообще безобразие какое-то. Стала расчесывать волосы, ломается
расческа, зубья
запали. Я сижу и пытаюсь их починить. И думаю: что же я делаю? Мне нужно как-то
приготовиться, а я эту расческу пытаюсь чинить, так только у сумасшедших бывает.
Тут Костя
включает радио, а там Элтон Джон: "Ты сгорела, как свеча на ветру..." Я - в
слезы. А Костя
по-английски не понимает, он говорит: "Что это у тебя глаза на мокром месте?
Перестань!" А
меня от этого еще больше забирает. Машина идет к Юго-Западу, по Воробьевым
горам, там
сверху вся Москва открывается и - этот Элтон Джон, "Прощание с принцессой
Дианой". Ну,
все, хоть в гроб ложись!
Правда, тут он меня заставил очнуться, он говорит: "Так, где у тебя деньги
лежат? Где
подарок?" "Какой подарок?" "Ну, врачам. Коньяк? Бренди?" И попер меня в
супермаркет
выбирать какое-то бренди для врача. Я отвлеклась от своей истерики, мы стали
обсуждать, что
купить - то или это, уложимся - не уложимся, хорошие ли там врачи... Он сказал:
всех
врачей я там не знаю, но хирург Олег Борисович мой друг и очень хороший врач. И
вот мы
приехали в вашу больницу. И я опять погрузилась в наблюдения. А Костя не
выдержал, ушел во
двор, потому что все называли его моим мужем. То бишь, там все женщины были с
мужьями,
только я была, по сути, одна. Но они этого не знают, они на него: вот, ты ее
привел, а она такая
бледная, где ты раньше был - все эти бабские разговоры. А у него благополучная
семья, двое
детей, моральные принципы, и он говорит: ради Бога, Алена, ты меня извини, но я
пойду
выйду.
И я опять осталась одна. Костя мне дал бутылку воды и говорит: пей, потому
что для УЗИ
нужен полный мочевой пузырь, и никуда не ходи. Я сижу и смотрю. И слышу, как
врачи об
аборте разговаривают. Одна девушка пришла на анализы, спрашивает: а где
медсестра-то? Ей
говорят: она на аборте. А девушка: ну вот, опять долго ждать! А ей: "Да чего
долго-то? Пять
минут". Она говорит: "Ну да! Пять минут! Как же!" А они: "А что такое аборт? У
нас их по сто
штук в день делают!" Думаю: ну вот, я одна из сотни, что ж тут особенного? Сижу
и в туалет
хочу ужасно. Тут появился врач, на меня ноль внимания. А у меня уже ноги дрожат,
я говорю:
"Доктор! Все что угодно со мной делайте, только ради Бога - либо меня на УЗИ,
либо я иду в
туалет!" Он повернулся ко мне и говорит: "А ты вообще одна, что ли?" Я говорю:
"Одна. Меня
ваш приятель сюда привез, Константин". Он говорит: "А что ты такая улыбающаяся?
Ты что,
артистка, что ли?" Я говорю: нет, я не артистка. Тут он меня просто берет под
мышки, куда-то
ведет, и я сразу успокоилась - почувствовала мужское к себе отношение. А он
говорит:
"Больше ни о чем не думай, кроме меня. Я твой Бог, я твой король, я твой хирург.
Хорошо?" Я
говорю: хорошо. И он меня привел уж не знаю куда - там такая кушетка длинная, он
говорит:
разувайся. Я вспоминаю, что Наташка что-то говорила про тапочки и вообще все
нормальные и
знающие женщины тапочки приносят с собой. А у меня никаких тапочек, конечно,
нет. Он
говорит: разувайся, тут чисто. И я понимаю, что уже плевать на амбиции
дворянства, буду
ходить, как все ходят. Я разуваюсь, медсестра говорит: раздевайся. Я говорю:
как? А она: тебе
сколько лет, что ты такие глупые вопросы задаешь? Тут Олег Борисович ей говорит:
"Маша, на
нее ни слова! Что она делает, пускай делает". А там такие медсестры-бабцы, слова
не спустят,
она ему говорит: "А она чего, твоя любовница?" И мне: "Так, ладно, ложись!". И я
сняла
штанишки, я сняла все, кроме шелкового шарфика на шее, который я всегда таким
бантиком
завязываю. И, помню, мне стыдно так, я прикрыла лицо и глаза этим бантиком. Как
ребенок
закрывает глазки и говорит: меня нет. Тут медсестра говорит: "Раздвигай ноги!" А
у меня
нервно сжимаются коленки - не могу раздвинуть. "Ну так! - она говорит. - Или ты
сейчас
успокоишься, или я зову Олега Борисовича! Пускай он тебя тут сразу и
осматривает!" И
достает презерватив. А для меня это как некий знак или символ. Я отвернулась и
думаю:
делайте что хотите! Она натягивает презерватив на какую-то УЗИшную трубу и
начинает мне
ее туда пихать - холодную, противную, ползущую в мое тело. Я чувствую: мне не
просто
больно, а хочется всеми мышцами моего несчастного влагалища вытолкнуть эту
гадость. Ведь
это невозможно, ведь фригидность полная будет! А медсестра говорит: так... после
выкидыша
не долечилась... заболевание такое-то... аборт делать нельзя. То есть ей в эту
трубу все там
видно. Я думаю: "Как хорошо! Аборт нельзя делать! Господи, да я сейчас все
деньги потрачу на
лечение и буду здоровой!". Я была готова встать прямо с этой трубой. Я про нее
забыла и стала
играть роль порядочной женщины, сказала: "Вы знаете, у меня однажды был выкидыш,
мы с
мужем так волновались!" Не знаю, с чего меня вдруг поперло на все это. А она
говорит: "Так
вы ребенка будете оставлять?" Я думаю: зачем я это все рассказывала? Поднимаюсь
и говорю:
нет, конечно. Она понимающе улыбается, ей-то это не в первый раз. Ладно,
говорит, киска,
можешь надевать колг
...Закладка в соц.сетях
