Жанр: Драма
Новая россия в постели
...ра кинут тебе
возможность "на
подхват" заработать полсотни баксов минутной передачей или
радиокомментаторством.
Меня не было в той потной очереди, я, бессемейный, мог позволить себе
роскошь жить на
те двадцать долларов в неделю, которые мне платили за рассказы в "Новом русском
слове".
Потом, когда обанкротилось первое русское радио в Нью-Йорке и лопнул "Новый
американец", мы перестали и случайно встречаться, разошлись разными курсами -
Довлатов,
помимо принудительной "Свободы", обрел вторую и куда более приятную гавань в
элитарном
американском журнале "Ньюйоркер", а я - уже на книжные гонорары - обзавелся
семьей,
дочкой и возможностью жить во Флориде, Торонто, Бостоне. Мы не виделись годы,
даже,
кажется, десятилетие.
Но когда мне позвонили в Бостон и сказали, что в Нью-Йорке умер Довлатов,
меня как
контузило - у меня было остро-сквозное ощущение, что бомба разорвалась рядом со
мной, в
соседнем окопе. Помню, я жил с этим ощущением неделю, месяц, полгода... Потом
это,
конечно, зажило и растворилось в буднях - выныривая из-под крыла смерти, мы в
первые
минуты пронзительно и свежо ощущаем истинную ценность жизни, а потом еще быстрее
впадаем в инфантильную беспечность и тратим эту бесценную жизнь хрен знает на
что.
Однако всякий раз, когда на московских уличных прилавках я вижу рядом со
своими
книгами белый трехтомник Довлатова, и каждый раз, когда я получаю такие письма
читателей,
я даже памятью кожи вспоминаю свою контузию от известия о его смерти и думаю с
горечью, с
болью: "Елки-палки! А Сережа не дожил до этого!" И с робкой, обмирающей радостью
спрашиваю себя: "Неужели я дожил?"
Господи, спасибо Тебе за эти письма, это Твоя рука продлевает мне жизнь
строками этих
милых посланий.
Конечно, иногда в них есть и критические слова, и вопросы. Та самая Людмила
из
Казахстана, которая пишет, что я стал близким ей человеком и она даже читает
"Россию в
постели" перед тем как лечь к мужу, спрашивает:
"Я иногда задумываюсь над тем, отчего в ваших романах такое уничижительное
отношение к русскому человеку, к советскому строю. Особенно это резало ухо в
"Завтра в
России", в "Любожиде", да и в других вещах. Я пыталась объяснить это себе так:
Э. Тополь
писал эти книги для западного читателя, который не любит Россию, СССР, и чтобы
угодить
ему, автор сгустил краски, преувеличил. На самом деле он так не думает, он любит
людей и
страну, в которой прожил сорок лет, он не может к ним так относиться (хотя в
деталях
характера, образе жизни своих героев он во многом прав, читаешь и узнаешь
знакомые
реплики, ситуации и т.д.). Ведь не просто за очередным материалом для своей
книги он
приезжает в Россию, конечно, он скучает и любит Россию, говорю я себе. Как вы
думаете,
права ли я?"
Должен сказать, я не первый раз слышу такой упрек. Но каждый раз
спрашивающие
делают одну и ту же показательную оговорку - они, как и Людмила, ставят в один
ряд такие,
на мой взгляд, разные понятия, как русский и советский, Россия и СССР. И тем
самым
подливают масло в огонь моей взыскательной любви к России и вспыльчивой
ненависти к
советскому строю.
Дорогая Людмила, я тоже, конечно, совок - даже в эмиграции, во Флориде, на
берегу
Мексиканского залива я ловил себя на том, что вместо колыбельной пою своей
новорожденной
дочке "Броня крепка, и танки наши быстры". Но я ненавижу совка и в себе, и в
России, и так
же, как я дожил до ваших замечательных писем, так страстно и остервенело я
мечтаю дожить
до того времени, когда русский человек перестанет быть советским, когда он
сбросит с себя эту
совковость, как лишай и коросту, или как я - наконец! - сбросил с себя
семнадцатилетний
горб по имени Незнанский.
Да, совковость прилепилась к России, как Незнанский в мои соавторы, но я
повинился в
этом в моем "Литературном покаянии", изданном в издательстве "Эксмо", и теперь с
радостью
летаю из Нью-Йорка в Москву на суд Незнанского с этим издательством, хотя именно
с тех
пор, как я вступил в это дело третьим лицом на стороне ответчика, истец и его
адвокаты упорно
в этот суд не являются.
Публичным судом я очищаюсь от разбухшего на моей (и вашей) шее жулья и о
публичном
суде над советским строем и совковостью, налипшей на тело русского человека,
мечтаю я,
дорогой мой российский читатель.
А теперь, когда мы, хотя бы мысленно, отделили СССР от России и советское
от русского,
поговорим о моих отношениях с Россией. Смешно и нелепо спрашивать у русского
писателя,
любит ли он Россию. Это как Доронина - помните? - спрашивала: "Любите ли вы
театр? Нет,
я спрашиваю, любите ли вы его так, как я?.." Как будто можно нелюбовью написать
пятнадцать
романов о России, как будто можно нелюбовью написать Ниночку, Светлова и
Пшеничного в
"Журналисте для Брежнева" и "Красной площади", Анну Ковину в "Красном газе" и
"Кремлевской жене", Анну и Марию в "Московском полете", Александру в "Китайском
проезде", всю "Русскую диву" от первой до последней строки и книгу, которую вы
держите
сейчас в руках!
Конечно, у придирчиво-подозрительного совка прохановского розлива мое
самонаречение
русским писателем вызовет гримасу на лице - какой ты на хрен русский писатель,
когда ты
самый что ни на есть чистокровный еврей и еще эмигрант к тому же! Объясняться по
этому
поводу считаю ниже своего достоинства, а вот пару анекдотов на этот счет могу
рассказать.
Двое новых русских разнеженно сидят на пляже в Майами, пьют пиво, и один
спрашивает у
другого: "Слушай, а тебя не мучает ностальгия?" "Чего?" - переспрашивает тот.
"Ну,
ностальгия!" - повторяет первый. "А чё это такое?" "Ну, тоска по родине, по
России, по
нашим березкам. Не мучает?" - вопрошает первый. "Да ты чё! - говорит второй. -
Что я,
еврей, что ли?"
Примечательно, что этот анекдот я услышал не в США, а в Москве, в
"Известиях", от
трехсотпроцентно русского журналиста Геннадия Бочарова. И на ту же тему вычитал
у Юрия
Нагибина в его предсмертном романе "Тьма в конце туннеля":
"Русский народ никому ничего не должен. Напротив, это ему все должны за то
зло,
которое он мог причинить миру - и сейчас еще может, - но не причинил. А если и
причинил
- Чернобыль, то не по злу, а по простоте своей технической. Кто защитил Европу
от
Чингисхана и Батыя ценой двухсотлетнего ига, кто спас ее от Тамерлана, вовремя
перенеся в
Москву из Владимира чудотворную икону Божьей матери, кто Наполеона окоротил, кто
своим
мясом забил стволы гитлеровских орудий? Забыли? А надо бы помнить и дать
отдохнуть
русскому народу от всех переживаний, обеспечивая его колбасой, тушенкой,
крупами,
картошкой, хлебом, капустой, кефиром, минтаем, детским питанием, табаком,
водкой,
закуской, кедами, джинсами, спортинвентарем, лекарствами, ватой. И баснословно
дешевыми
подержанными автомобилями. И жвачкой.
Но никто нас не любит, кроме евреев, которые, даже оказавшись в
безопасности, на земле
своих предков, продолжают изнывать от неразделенной любви к России. Эта
преданная, до
стона, до бормотания, не то бабья, не рабья любовь была единственным, что меня
раздражало в
Израиле".
Прочтите этот роман, он многого стоит, поскольку написан человеком, который
первую
половину своей жизни считал себя евреем и терпел побои как "жиденок", а потом
вдруг
выяснил, что он чистокровный и даже дворянских кровей русак. Господи, какое
разочарование
и какая радость!.. Но конечно, негоже прятаться за анекдоты и цитаты из
классиков. Я полагаю,
что в России еще нет еврея, не битого в детстве за то, что он "жид" и "распял
Христа". Спасибо
за это! Теми побоями нас "крестили" в евреи куда надежнее и крепче, чем обращают
сейчас в
православие всех новорусских младенцев такие модные ныне крестины. Эти
постоянные и
непременно до крови, до юшки мордобои спасли и сохранили русских евреев как
народ, в то
время как, по мысли Нагибина, подлинно русские объединялись в народ лишь
периодически -
при нашествии Наполеона, Гитлера и ГКЧП...
И неверно, что я писал свои книги, сгущая антирусские краски в угоду
западному
читателю. Да, до развала СССР я писал их для американцев, шведов, японцев и
прочих
инопланетян, которые, кстати, тоже отождествляли русских с советскими, но я-то
рассказывал
этим марсианам о советском строе, о России с коммунистическим лицом, о зоне по
имени
СССР. Сгустить краски больше, чем сгустили их Ленин, Сталин и Ко кровью
миллионов
репрессированных, расстрелянных и замордованных священников, интеллигентов и
крестьян,
не смогли ни Платонов, ни Булгаков, ни Солженицын - куда уж мне!
Просто я лишен хлюпающе-сюпающего восхищения перед российским навозом,
блевотиной безмятежного российского пьянства, похмельным биением кулаками в
грудь,
дешевым разрыванием на себе последней рубахи и криками "Ты меня уважаешь?" и
"Сарынь,
на кичку!". Я не люблю российские сортиры со сломанными - даже в Думе! -
стульчаками (я
уж не говорю про отороченное дерьмом "очко" во всех остальных "скворечниках"), я
не люблю
российское хамство, плебейскую великодержавность и великодержавное плебейство,
небритость и немытость со времен Радищева и нищенскую озлобленность против всего
мира и
собственных соседей.
Бейте меня, называйте жидом, русофобом, но я хотел бы видеть Россию не
беднее
Америки, я хотел бы видеть русских со шведской статью в спине, с французским
шармом и
британским лоском в манерах, с японской добросовестностью в труде, с испанским
темпераментом в любви и голландской вежливостью к своим прекрасным женщинам. Я
имею в
этом даже шкурный, но зато легко понятный знатокам "еврейской сути" интерес -
ведь при
любом финансовом кризисе и просто затруднении люди начинают в первую очередь
экономить
на книгах, только что, в июне мой московский издатель показал мне цифры резкого
падения
книжного рынка в связи с последним финансовым кризисом. Зато при первых же
приметах
экономического подъема всегда оживает издательское дело, кинематограф. Господи,
так
неужели когда-нибудь это свершится? Неужели в Рязань будут летать, как в
Брюссель, а в
Ростов, как в Цюрих? Но ведь должно так быть, должно, Господи, сколько ж можно
мытарить
эту страну!
А до тех пор пока этого не случится, я буду писать о России то, что пишу, -
с болью и
яростью своей взыскательной еврейско-пасынковой любви. Совсем недавно, в мае
1998-го, на
празднике газеты "Совершенно секретно" в ЦПКиО, кто-то из читателей спросил
меня: "А
зачем вы пишете о России, если живете в Штатах?" И в подтексте этого вопроса
было: а не
торгуете ли вы нашей Россией там, на Западе?
Я не силен в экспромтах и ответил что-то дежурное, общее, а уже потом,
после спросил
сам себя: действительно, а зачем я пишу? Для денег? О, конечно, мне нужны
деньги. Но для
чего? На что я их трачу? На женщин? На кабаки? На путешествия?
Спросите мою жену - даже путешествуя с ней по прекрасной Испании, я уже
через
неделю рвался домой, к письменному столу. Но зачем? Зачем я месяцами работаю по
двенадцать часов в день без выходных, если и деньги мне нужны только для того,
чтобы писать,
не отвлекаясь на заботы о пропитании? Или я пишу для читателей?
Скажу вам честно, как на кресте: я пишу потому, что это самое интересное в
мире
занятие! Это интересней путешествий, застолий, пьянок, казино и вообще любых
развлечений
- даже секса! Я поднимался на Памир, я опускался на роскошное дно Красного моря,
я был в
Лас-Вегасе, в Японии, в Париже и в Мексике, и я любил и люблю женщин, но, Боже
мой, даже
у ловких французов секс длится не дольше девятнадцати минут, даже у легендарного
и
сверхмогучего Казановы это не могло занимать больше часа. Зато писать, сочинять,
погружаться в людскую душу можно часами, сутками! А писать о России можно
годами, всю
жизнь! И по вечерам, когда я, обессилев, отпадаю от компьютера, у меня
подкашиваются ноги
точно так. как от любовной усталости...
Вот это и есть мои подлинные отношения с Россией - я с ней живу !
"К сожалению, Ваши последние произведения, например роман "Китайский
проезд", на
мой взгляд, перестали производить эффекты, подобные "Московскому полету", -
пишет мне
24-летний москвич Александр. - Да, они остались динамичными, интересными, но в
них не
хватает чего-то такого, что было в тех, предыдущих романах. Только что прочел
Вашу книгу
"Игра в кино". Заглавный ее роман, конечно, интересен, но, к сожалению, полон
злопамятства
и обид. Однако, несмотря на некоторое разочарование, прекрасным подарком стали
Ваши
ранние повести, напечатанные во второй половине этой книги. Когда я их читал, я
вновь
испытывал знакомое чувство погружения в те события. И после прочтения каждой
повести я
с восторгом говорил про себя: "Вот он - тот самый Тополь!" и откладывал
прочтение
каждой последующей повести на другой день, чтобы впечатления от предыдущей
повести
уменьшились".
Ё-моё, да ведь такими письмами можно хвастаться перед всем миром, потому
что они
написаны взыскательным чувством! Они говорят о том, что тебя не только
почитывают в метро
и электричках, чтобы не видеть лиц своих соседей, а с тобой живут, с тобой
думают и
чувствуют, с тобой мысленно разговаривают и спорят, и от тебя ждут не просто
занимательного
чтива или лихо закрученной детективной истории. "Напишите еще что-нибудь
лирическое, для
души", - просят из Волгоградской области. "Я с большим удовольствием прочитала
бы книгу
о Вашей жизни в России, в Италии, в Америке, в Канаде", - пишут из Казахстана.
Похоже, читатель давно разобрался, в каком я жанре работаю, и только
книготорговцы
упорно продолжают опускать меня на полки с развлекательной макулатурой. Но
именно такие
взыскательные письма способны удержать писателя от "проходных вещей" и работы на
одном
ремесле.
Пишите, не стесняйтесь, укоряйте, спорьте, требуйте от меня меня самого - я
вам за это
только спасибо скажу. Нет, вру, не только! Я шкурой наружу вывернусь, но напишу
"для
души".
Искренне ваш - а чей же еще? -
Эдуард Тополь.
Москва - Нью-Йорк
июль 1998 года
Эдуард Тополь: "Новая Россия в постели"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
