Жанр: Драма
Новая россия в постели
...гом - это можно признавать, можно
не
признавать, аксиома от этого не меняется. Но когда я чувствую в себе такую жажду
другой
женщины, я понимаю, что я уже не только не конкурирую с ней, я наслаждаюсь ею. И
цель моя
- дать ей как можно больше удовольствий за то наслаждение, которое я от нее
получаю.
Но в ту ночь мне нельзя было заниматься любовью, это был счастливый период
"тампаксов". И я понимала, что далеко это пойти не может. К тому же Зина, как я
сказала,
умеет лишь одно - лечь и удивлять своим роскошным телом. Женщина ты или мужчина,
лесбийская это любовь или еще какая - она будет принимать твои ласки как бы из
милости,
ничего не давая в ответ. То есть ты должен работать за двоих. А у меня не было
охоты к таким
активным действиям, я просто хотела поласкать ее тело. Тем более что мой любимый
персиковый йогурт так легко слизывался с ее спины, и эти кусочки фруктов так
возбуждающе
цеплялись за язык, что я уже получала безумное наслаждение, это было нечто
божественное.
Но даже при всей моей чувственности и фантазии мне всегда нужна обратная связь:
нравится
- не нравится, приятно - неприятно. Конечно, я понимаю, что есть тихие женщины,
а есть
громкие, разные есть. Но какова бы ни была женщина в своих внешних проявлениях,
тело не
обманешь.
Если тело наслаждается, страдает от вожделения и хочет соития, оно будет
само сообщать
об этом, оно будет вздрагивать, выгибаться в спине, руки будут ползти вверх,
возникнет едва
уловимое дрожание кожи. Я не знаю, чувствуют ли это мужчины, но я это чувствую
безумно.
Такое легкое тепло, которое начинает вдруг исходить от тела партнерши и тогда с
ней можно
делать все что угодно. Можно даже просто лежать и все равно происходит катарсис.
А тут
передо мной был просто труп какой-то. И я поняла, что мое возбуждение сходит на
нет, что мне
уже не хочется ни ласкать, ни облизывать эту девушку.
Но я совершенно забыла о том, что мы с ней не одни в этой комнате. Что там
есть еще
один человек, очень падкий на женщин. Который еще в Москве мечтал трахнуть эту
Зину. А
меня с этим человеком связывало гораздо большее, чем секс... К тому же, наверно,
мы с ней
очень красиво смотрелись. Я, стоящая на коленях перед белым телом этой юной
красотки, и
она, лежащая в такой мучительной истоме. Не прошло и пяти минут, как я вдруг
увидела
Мартина - он стоял перед нами с его уникально огромным возбужденным пенисом,
который
парил над моей головой. Я как будто проснулась и подумала: а почему бы и нет?
Наверно, у
меня возникло какое-то физическое единение с Зинкой, ощущение тождественности
наших тел,
и я вдруг не почувствовала в ней конкурентку, я сочла, что мне будет даже
приятно, если он
займется любовью с нею-мной.
Но я тут же и сообразила, что Зинка не будет заниматься с Мартином любовью
в том
смысле, в каком он это любит и понимает. Потому что даже по-английски to make
love означает
совместное занятие, соучастие в этом процессе обоих партнеров. И это при всей
легендарной
холодности английских женщин! А Зина не просто холодная, она - никакая. И я
предлагаю
Мартину как-то поласкать Зину - целовать ее, гладить, трогать, а сама начинаю
заниматься с
ним оральным сексом. За два года нашего общения оральный секс с ним превратился
уже не
только в искусство, но еще и в нечто такое, что позволяет мне ощущать слитность
с его плотью
и даже духом. В итоге оральный секс стал для меня удовольствием ничуть не
меньшим, чем для
него.
И вот я делаю ему минет, а он целует Зинке шею, плечи, спину, но та и на
это никак не
реагирует. Она лежит, не шелохнувшись. Даже не двинув бедром, ничего не говоря,
не
постанывая, не посапывая. Это было странно и непонятно. Мартин попытался как-то
достать ее
грудь, проникнуть к ней сбоку, но Зинка очень увесисто лежала на животе и не
собиралась ему
это позволить. Я вдруг поняла, что мне надо снова обратиться к Зине, потому что
я смогу быть
с ней погрубей, смогу перевернуть ее на спину. Что ж это такое в конце концов!
Полное
фиаско! Два взрослых человека не могут трахнуть одну девчонку! Я оставляю
Мартина,
который продолжает заниматься Зиной выше ее талии, и начинаю ласкать ей ягодицы,
целовать
их. Но наверно, даже я не смогу подобрать название тому, что было дальше. Во
всяком случае,
оральным сексом это не назовешь. Она лежала на животе, я, нагнув голову,
пыталась и так и сяк
подлезть к ее половым губам, а она лишь слегка раздвинула ноги, что было мне
подарком, я так
понимаю. То есть вот и вся ее реакция на мою активность. Боже! На меня уже стала
накатывать
злость. Думаю: черт подери, тут два человека на тебя работают, а ты лежишь, как
полено!
Вместо того чтобы лечь на спину, чтобы я могла сделать тебе же приятное! Или
хотя бы
приподнимись на колени, положи под живот подушку, не могу же я тыкаться лицом в
простыню, измазанную йогуртом!
И вот я сидела перед ней и думала: я, конечно, понимаю, что человек может
быть
неопытным. Хотя она уже была женщиной к тому времени. И, насколько я знаю, у нее
были
контакты втроем и даже больше. Потому что, когда мы с Мартином загорали на
пляже, а она
прятала свое роскошное белокожее тело дома, к ней приходили мужчины в разных
количествах. Но у меня было ощущение, что она не только не может, но и не хочет
мне помочь.
И тогда я, как человек принципиальный, своими руками подняла ее достаточно
увесистую
задницу и как-то, изощряясь, согнувшись, держа ее попу на весу, попыталась
целовать ее
интимные части, вылизывать их языком. Это было очень недолго, потому что мои
руки
слишком слабы для такого веса. Но я бросила это гиблое занятие не от усталости,
а потому, что
увидела Мартина. С ним произошла совершенно потрясающая вещь. Член его обмяк, и
я вдруг
поняла, что он давно не хочет эту Зину, он перестал даже прикасаться к ней!
Конечно, это была моя победа, и потом, когда мы это обсуждали, Мартин
сказал, что он
не переваривает женщин, которые так неэмоционально откликаются на его ласки. Но
тогда...
Тогда дело стало принимать уже комический оборот. Мартин подлез ко мне и стал
ласкать
меня. Я говорю: "Нет уж, ты займись Зиной, потому что сегодня я физически не
могу
заниматься любовью. А заниматься с тобой оральным сексом - это значит ее
оставить в покое.
Но зачем же так обижать девочку?" Он говорит: "Да не нужна она мне!" А я
отыгрываюсь:
"Как это не нужна? А кто меня из Подгорска вызвал, чтобы обеспечить тебе эту
пышную
задницу? Кто вокруг нее козлами прыгал? Разве не ты и Савельев?" Он говорит: "Я
тебя прошу:
помоги мне!" А для меня желание мужчины - закон. Тем более - любимого мужчины. И
вот
я начинаю заниматься сразу двумя - руками ласкаю Зину, а ртом возбуждаю Мартина.
И
испытываю приступы смеха. А потом говорю: "Все, дорогой, ты уже возбужден, давай
заканчивай это дело без меня". И ушла на свою кровать в надежде, что у них будет
половой акт,
а я посмотрю на него и таким образом поучаствую в происходящем.
Но не тут-то было! Он перевернул ее на спину, она не сопротивлялась
перевороту. Просто
перевернул силой, и она перевернулась, как куль. Было бы у него больше силы, она
бы,
наверно, покатилась с кровати. И дальше - потрясающе смешная картина, когда
человек
пытается обманывать сам себя. Она лежит ровненько, раскинув свои великолепные
груди.
Красивая, такое божественное тело в лунном свете. Грудь у нее, конечно,
сногсшибательная.
Даже больше, чем мне нужно для моих сексуальных фантазий. И форма не безупречна,
но
красива. Особенно когда она лежит. Это некое произведение искусства. И около нее
Мартин,
тоже весьма впечатляющий и дрожащий от возбуждения, которое я ему обеспечила. Он
уже
нагибается к ней. Ноги на месте, а все тело уже в полете, оно тянется к ней, и.
луна четко
выделяет его нижний профиль. Природа, надо признать, одарила его некоторыми
возможностями, вполне сравнимыми с теми, которые изображены на фресках в
Помпеях.
Может быть, у него не очень богатая сексуальная фантазия, но над этим можно
поработать, это
можно развить, и тогда он действительно мог бы стать гениальным любовником. И
вот она,
Зина. Мартин прильнул к ней и пытается завершить эту пьесу неким подобием
полового акта,
слиянием тела с телом. И тут я вижу такое грубое несоответствие слов и дела. Эта
Зинка вдруг,
словно проснувшись, кричит: "Ой, мамочки, нет!" И тут же раздвигает ноги. Я, как
психолог,
могу вам сказать, что жесты первичны. Вторичны слова. А для восприятия
иностранцем - тем
более. Мартин в состоянии возбуждения просто не слышит русских слов. И я всегда
просила
его во время секса разговаривать по-английски. Меня это безумно возбуждает. Этот
низкий
английский говорок, такое импортное бормотание - это просто чудесно. И
естественно, он ни
черта не слышит про ее мамочку, он видит ее гостеприимно распахнувшиеся ноги, и
его тело
реагирует на это однозначно, он пытается в нее войти. А она стала кричать: "Нет!
Я не хочу! У
меня опасные дни! Не надо! Не смей!" И несчастный Мартин засуетился. Он то в
нее, то из нее,
у него же воспитание нерусское. Тут что-то невероятное стало происходить, она
заорала: "Ты в
меня кончил!" Он сказал: "Нет, что ты! Смотри, у меня еще все на взводе!" Но она
вскочила.
Хотя, понятное дело, он еще никуда не кончил, он еще был безумно возбужден.
Причем - на
грани не только сексуального взрыва и извержения, но и злости, обиды. А она
вскочила и
убежала в душ. Он подошел ко мне. И естественно, я, как мусорное ведро для слива
всяких
неудач, опять занимаюсь с ним оральным сексом. Чтобы он если уж не морально, то
хотя бы
физически разрядился. Потому что - я знала, да и он потом говорил - его
оскорбило такое
пренебрежительное отношение Зинки к его сперме. Ведь я-то отношусь к мужской
сперме, как
к удовольствию, и Мартин к этому привык. Конечно, если мне не нравится мужчина,
не
нравится запах его тела, я не могу заниматься с ним оральным сексом. Но сперма
любимого
мужчины, даже любимого на одну ночь, - это вкусно. Она погружается в меня, она
меняет
вкус на этом пути... - нет, я никогда не выплевывала сперму, я всегда глотаю ее.
В ту ночь ее
было очень много. Но я не почувствовала ее вкуса...
А Зинка вернулась из душа очень недовольная, хотя уж ей-то с чего быть
недовольной?
Иными словами, все закончилось очень бездарно - и для нее, и для меня, и для
Мартина. И
если бы мы сразу после этого уснули, то, пожалуй, утром пришлось бы
разъезжаться. Но, слава
Богу, У Мартина хватило сил и такта как-то заговорить о происшедшем, я уж не
помню, что он
там говорил, то ли успокаивал, то ли смеялся, но у меня было ощущение, что он
все-таки
разрядил ситуацию. И наутро у меня было потрясающее общение с Мартином. Мы
поговорили
о нем, поговорили о нас. Мне показалось, что какие-то вещи мы для себя решили,
хотя, как
потом оказалось, это была чистейшей воды иллюзия. И на следующий день мы поехали
вдвоем
- гуляли, занимались любовью на пляже, прыгали на батутах, катались на водных
лыжах...
А Зинка лежала на пляже под зонтиком, читала какой-то роман и обижалась,
что мы с ней
не общаемся. Хотя к вечеру Мартин снова проникся к ней симпатией. И все ушло -
он опять
стал тянуться к ней, его влекли ее тело, ее грудь, ее неизбытая девственность. И
я уже ничего не
могла с этим поделать - моя победа стала моим поражением. Я вернулась в Москву,
вся
разбитая и замызганная, а не отдохнувшая. Я нашла комнату и ушла от него. Я
поняла, что -
все, я больше видеть его не могу. Но подсознательно я, наверно, искала кого-то
на него
похожего. Боже мой, у меня были разные! И богатые, и бедные, и молодые, и
старые. И
красивые, и некрасивые. И сильные, и слабые. Если человек восемь соединить, то,
возможно,
получился бы тот, кого я искала. Я поняла, что нет, не могу найти, не
получается. Но зато я
похудела, устроилась на работу, стала зарабатывать. У меня появились интересные
пациенты,
своя практика. Небольшая, конечно, но результативная. Я лечила неврозы, энкопрез
и
фригидность, я мирила семьи, возвращала детей к родителям...
Вы, Николай Николаевич, спросите, зачем я все это рассказываю, какое это
имеет
отношение к моей сексуальной биографии? Отвечаю. Во-первых, я хочу вам показать,
что я не
какая-то сексуальная маньячка, а нормальный и, наверно, даже полезный член
общества.
Правда, я не могу сказать, что я спасла сотни семей и детей, но если мои успехи
исчисляются в
пределах двух-трех дюжин, то только потому, что я уже не успеваю сделать что-то
еще. А
во-вторых, мне просто необходимо как-то заполнить время, как-то вытянуть свою
жизнь хотя
бы до утра, до вашего появления. И не спать! Не спать! Если я усну, я уже не
проснусь, я это
знаю, чувствую. И потому вот вам еще одна страница моей биографии - про секс и
про "Кубок
Кремля".
Такого острого желания, как Стас, у меня не вызывал никто. Хотя я видела
его всего
двадцать минут, да и то в метро, но уже готова была заниматься с ним любовью. А
это октябрь,
было холодно. Я была в пиджачке, брюки в обтяжку, туфли на каблуках. Я ехала к
подруге в
Троицк заниматься любовью втроем. И вдруг - такое со мной было я уж не помню
когда. Он
стоит - такая лапочка, с меня, может быть, ростом или даже пониже. Как
подросток. Ботинки
на платформе, какие-то джинсы со строчками. Так подростки одеваются, я на них в
жизни
внимания не обращала. А тут... Я снимаю пиджак, под ним у меня черная
декольтированная и
обтягивающая кофточка, плечи открыты, все это слегка вызывающе, я была в кураже.
Все
мужики, а там их много - раз, и на меня пялятся. И он - такой маленький, стоит и
рюкзак
держит, в руке горсть орешков. Я смотрю на него в упор, а он отворачивается, и у
него
румянец. Ой, думаю, класс какой! Тут моя остановка - "Теплый Стан". Все выходят,
и он
тоже. И я понимаю, что, если он сейчас не снимется, я просто разрыдаюсь. Упаду и
скажу: не
уходи! Выходим из метро, я смотрю - он пошел за мной. Но он бы никогда не
осмелился ко
мне подойти, у него самооценка достаточно низкая. Я его просто сама сняла, сама
с ним
заговорила. Он шел за мной, нес свой рюкзак и щелкал орешки. Я говорю: может, ты
меня
угостишь? И сама с ним знакомлюсь. Он еще чего-то рыпался от меня вырваться: у
меня,
говорит, орешки кончились. Но от меня не вырвешься. Кроме Мартина, не было
мужчины,
который бы от меня вырвался. Я думаю: Господи, да я тебе сама куплю эти орехи!
Он -
тыр-пыр, мне туда. Я говорю: и мне туда. Хотя на самом деле мне совсем в другую
сторону,
мне на автобус. В общем, ему деться некуда, и мы с ним пошли. Через полчаса мы
уже сидели
на каком-то бревнышке около музея динозавров. Хотя я опаздывала, меня у подруги
ждали к
семи. А я не могу с ним расстаться, я к нему привязалась бешено. Какое-то просто
звериное
ощущение близости, как будто я его знаю тысячу лет. Воплощение моего сына, чертте
знает
что! Мы с ним сидим, взявшись за руки. Я понимаю, что ему некуда меня привести.
И мы с ним
пошли куда-то в лес, я на своих безумных каблуках. Куда мы? Уже темно, время
позднее, у
меня все ноги в глине, я хочу в туалет. А я хоть и не дворянка по натуре, но у
меня есть
принципы. Я не могу, чтобы у меня была обувь грязная. Я не могу пописать на
улице. Не могу
я. Любовью заниматься могу, а пописать нет. И тут он говорит: ты не переживай,
сейчас мы с
тобой это сделаем. Вернулись от леса, пошли за какой-то угол, и это не
воспринималось как
пошлость. Это воспринималось как дар Божий. Мы с ним целовались. У меня было
ощущение,
что он гораздо лучше знает мои губы, чем я сама. Такое бывает раз в жизни. Потом
я все-таки
от него отлепляюсь, поскольку меня уже два часа ждут в Троицке. Мы идем к
автобусной
остановке, появляется автобус, я хочу уехать, опять обнимаю его и понимаю, что
уехать я не
могу. И уже восемь автобусов проехало с периодичностью в десять минут. А я все
не могу с
ним расстаться, это как гипноз. И мы пошли за кинотеатр, который называется
"Аврора". Он
стал раздеваться, снял с себя свитер, бросил на землю. И я тоже раздеваюсь.
Причем я же не
знаю его никак. И я не пила нисколечко. Только понимаю, что холодно. Если бы не
холод, мы
бы занимались любовью в овраге около "Авроры". А тут я как проснулась. Я говорю:
прости,
но тут грязь, я тут не лягу. Мы стали одеваться, он понес какой-то абсурд,
предлагает мне
выйти за него замуж. А я понимаю, что у меня туфли дорогие, лакированные
пропадают в этой
грязи и вообще уже двенадцать, автобусы уже не ходят, к подруге я не попадаю.
Нужно ехать
домой. Он приглашает меня к себе, мол, это тут рядом. Я говорю: я к тебе не
пойду, у тебя там
мама-папа. И вообще я уже устала от чувствований. То есть стали какие-то
разумные вещи во
мне проявляться. Ладно, он меня провожает до метро, до поезда и говорит: ты
такая роскошная,
ты меня бросишь. Плачет и уходит. Я себе говорю: девочка моя, успокойся, поезжай
домой, в
теплую ванну. И вот поезд, а я вижу: он, этот мальчик, поднимается к выходу. И
выходит. И я
рванулась за ним! Я бежала, как дура, я сняла туфли. Выскакиваю из метро, а там
дождь. Я его
догоняю: как ты смел уйти? Он такого не ожидал, он плакал. Я вам клянусь,
Николай
Николаевич, что это было выше, чем любовь. Я понимала разумом, что он никакой -
не
Сократ и даже не Мартин. Но он меня отпускает, а я дрожу.
Это очень долго продолжалось, только из-за дождя мы и расстались. А потом
неделю
разговаривали по телефону. И через неделю я его получила. И я убедилась, что не
ошиблась. Он
невысокий, но я кайфовала от того, как он сложен. Это просто вылепленная,
выточенная
мраморная фигурка. Я сидела над ним и любовалась этим телом, я поняла мужчин,
которые
любят красивых женщин. Эти руки, этот изгиб от спины к ягодицам. Они такие
маленькие,
такие твердые. Мне больше ничего и не нужно было, только смотреть. Это был
суперкайф, я
готова была его проглотить. Я себя чувствовала Пигмалионом. Я понимала, что он
глуп, что я
никогда с ним не буду больше чем полчаса. И что в принципе он не так уж хорош в
постели. Но
я до сих пор помню, что у него на плече шрам в виде стрелочки. Я помню, как я
веду рукой по
его телу, а оно одновременно и фарфоровое, и горячее. Это неописуемое ощущение.
При этом я
же всегда считала и продолжаю считать, что внешность для мужчины - это не первый
план и
даже не пятый. У меня были красивые мужчины, и много. Но такого чувства
прикосновения к
совершенству у меня не было ни с кем.
Хотя через какое-то время я им пресытилась. А он мною нет. Он стал меня
доставать,
звонить, и я вижу, что мальчик тонет, как я тонула. Я, по его словам, стала для
него той роковой
женщиной, к которой он прилепился и ни за что на свете не отлепится. Он говорил:
хоть ты
прыгай с балкона, я прыгну следом. Бросить его? Отшить? Но это несправедливо. Я
его сама
сняла, а потом попользовалась и бросила? Это можно сделать со мной, но я себе
такого не
позволяю. И я начинаю его лечить. Объясняю, что я старше, что я на самом деле
плохая, даже
знакомлю со своими любовниками и любовницами. И предлагаю просто дружить. Ему
деваться
некуда, он соглашается, храня, конечно, какие-то надежды. Потом говорит: "Алена,
я достал
билеты на теннисный турнир "Кубок Кремля", давай сходим". Я говорю: такие билеты
просто
так не достают, говори, где взял. И тут он признается, что его папа какой-то
шестикратный
чемпион по легкой атлетике и хозяин восьми спортивных комплексов. Короче, новый
русский.
А он в семье эдакий протестант, не пользуется папиными деньгами, даже от машины
на свое
восемнадцатилетие отказался. Но теперь ради меня расколол папашу на "Кубок
Кремля",
причем у него не просто билеты, нет, у него VIPовские карточки. Круче этого
только одна
VIP-карточка - золотая, у Ельцина. А у нас после президента вторая категория.
И стали мы туда ходить. А там вся эта кремлевская тусовка. Вы никогда не
были на этом
турнире? Очень европейское местечко. На полу, конечно, ковры. Все чистенько. Для
VIP
отдельный вход и отдельные трибуны, мы там с нормальными людьми не встречались.
Несколько теннисных площадок - левый корт, правый корт, центральный. Мы,
конечно, на
центральном, это самое хорошее место. С кортов такие коридорчики и переходы, по
ним
организована подача пищи для спецгостей. Все цивилизованно - бутербродики,
коньячок,
напитки. Швейцары в кителях, охрана в костюмах и галстуках. Очень красиво и
очень дорого.
Имеющий VIP-карточку ест там бесплатно. При этом сам VIP тоже делится на
центральный и
боковушки. В центральном VIPе только правительство, для них огораживают лучшее
место,
какие-то пальмочки ставят, столики со свечками. Конечно, всегда бывает Лужков.
Лужков
любит теннис, он даже играл со Штеффи Граф. И выиграл. Правда, я подозреваю, что
Штеффи
с ним как бы не играла. Потому что я видела этот матч очень близко. Эта Штеффи -
я по
сравнению с ней божий одуванчик. У нее мужская фигура, нога - как две мои. Она
как
замахнется ракеткой - я на трибуне чувствую удар от ветра. И против нее -
Лужков. Он,
конечно, не жирный, но толстый. А тут нужно бить как из пушки, иначе эту Штеффи
не
пробьешь. Это не бабочек ловить. Я не знаю, как Ельцин играет, его в тот раз не
было - может,
он болел, как всегда. Хотя в VIP поговаривали, что с тех пор, как убрали
Коржакова, Ельцин
просто перестал бывать на соревнованиях - боится, что убьют. Во всяком случае,
тогда даже
на открытие турнира приехал только Лужков. И ему нужно было сказать, что, мол,
вот турнир
"Кубок Кремля" открыт и так далее. А микрофон не работал, подвели технари нашего
мэра. И
получилось: "Кубок бля-бля-бля" - сплошной мат. Мы просто выпали в осадок, все
трибуны
ржали и умирали. Кого я там еще видела? Конечно, Ястржембского. Он просто
лапочка, такой
герой-любовник всех женщин. Очень скромненько всегда появляется, даже без
телефона, с
пейджерком, такой скромняжка. Но что-то в нем есть. Они всегда сидят на
правительственной
трибуне, причем Лужков с Ястржембским никак не контактирует. Кто там еще? Стасик
кого-то
называл, но на самом деле мне вся политика по фигу. А вот эти два лысых
еврейских мальчика,
которые не то оплатили весь турнир, не то учредили призовой фонд - они мне
нравились! Их
итальянские костюмы, брюки-дудочки, полосочки. Я с ними флиртовала. Кажется, они
организовали первый такой турнир давным-давно, чуть ли не при коммунизме. А
сейчас его
патронирует Лужков. И какое-то место занимают там Гусман и Николаев. Гусман
тусуется и
вечно берет какие-то интервью, а Николаев конкурсы проводит. И постоянно
телевизионщики
что-то снимают. Но главная тусовка происходит не на трибунах, а в ресторане.
Там, по-моему,
вообще больше жрут, чем смотрят соревнования. Во всяком случае, там в ресторане
народу
всегда больше, чем на теннисе. Наверно, потому, что для VIP вся еда даром. А в
коридорчиках
масса живой рекламы. То есть девочки ходят и духи рекламируют. Ничего особенного
на самом
деле, и вся эта тусовка очень быстро надоедает. Но игра меня захватывала. Когда
начинаешь
понимать, кто и как играет, то начинаешь болеть. Мы со Стасиком неплохо
развлекались, порой
он даже с меня на игру, на теннисный корт переключался. А это хорошая
психотерапия, это
выравнивало наши отношения. Хотя после турнира он снова завелся. Звонит
постоянно. "Я тебя
хочу видеть". Я говорю: нет, занята. А он понимает, что я к нему очень бережно
отношусь, и
пробует шантажировать. "Если не приедешь, я себе вены порежу". Детская такая
фразочка, но
звучит все чаще. И я понимаю, что он на этом завис, что у него это уже крутится
в голове. Я
говорю: да? А как ты это будешь делать? Ну, он видит, что я включаюсь, и
оценивает по-своему
- мол, сейчас он меня достанет. И он мне рассказывает, как он пойдет в ванную
комнату,
откроет воду. Я говорю: горячую или холодную? Подумал. Я, говорит, не люблю
горячую,
включу теплую. Потом возьму лезвие... То есть он мне устраивает эдакое кино и
пугает
деталями. Потому что самоубийство - это что такое? Это такой процесс, который
направлен
на другого человека, но через себя. Ведь самоубийство - всегда для кого-то.
Жизнь не
удалась? Значит, люди обижали. Тот помешал и этот. Или начальник плохой. Или
жена дура. И
человек не может победить их ничем, кроме самоубийства. Но зная этого мальчика и
его
безумную аккуратность, я спрашиваю: какое ты возьмешь лезвие - которым ты
бреешься или
другое? А он: "Конечно, другое! Мое же грязное, я могу заразиться! У меня будет
сепсис, я
потом буду два месяца лечиться!" И я замолкаю. И он замолкает. И мы молчим по
телефону
некоторое время. Я говорю: да, действительно, зачем тебе после самоубийства еще
два месяца
лечиться?
После этого разговоры о самоубийстве прекратились, началась игра в
апсесивное
состояние. Он стал жаловаться, что постоянно слышит мой голос и это сводит его с
ума. Я
спрашиваю: а о чем мы разговариваем? Он говорит: просыпаюсь по утрам, протягиваю
руку и
чувствую твое тело и слышу твой голос. Я спрашиваю: и что мой голос тебе
говорит? Тут он
несет всякую чушь: мол, я тебя люблю и так далее. А я знаю, что он терпеть не
может музыку
Хачатуряна, я говорю: "Хорошо, Стасик, пускай ты слышишь мой голос, но поскольку
это
все-таки мой голос, то я имею право выбирать, как он будет звучать, правильно?"
Он говорит:
конечно, имеешь. И тут я говорю очень жестко: "Пусть с этой минуты мой голос
возникает
только на фоне музыки Хачатуряна. Это моя воля. Вот слышишь мой голос и тут же -
музыка
из "Спартака". Музыка и мой голос". Он: "Зачем? Я не хочу этого!" Я говорю: "Ах,
ты не
хочешь? Что ж, ты тоже имеешь полное право выбрать. Либо мой голос на фоне
"Танца с
саблями", либо никаких голосов! А если и дальше будешь играть в шизофреника, я
тебя вообще
посажу на "Этюды" Черни!
В общем, вот такие штуки приходится иногда проделывать с вашим братом,
Николай
Николаевич. А со мной, к сожалению, никто такой терапией не занимался. Разве что
на
занятиях по сексопатологии, но и там у меня сплошные конфликты с профессором. Я
не могу
слушать женщину, которая довольно хороша собой, в принципе почти красива, но
безумно
серьезна. Такое ощущение, что она только что вернулась с похорон всех мужчин на
планете. И
докладывает, как в морге:
- Мужчины по половым консти
...Закладка в соц.сетях
