Жанр: Драма
Новая россия в постели
...ть моим репетитором. Так это
началось, такая
была завязка. Я даже не могу вспомнить какие-то особые подробности наших первых
занятий,
потому что я его безумно боялась, он для меня оставался школьным Квазимодо и
Горбачевым,
к тому же денежный вопрос было очень трудно с ним обсуждать - он так резко
отказывался от
денег, что я терялась, не понимала, почему это происходит. Но я их привозила,
складывала в
его столик, мы занимались дважды в неделю. Вдруг он заявляет, что не может брать
с меня
никакой платы и потому будет на эти деньги делать мне подарки. И стал дарить
какую-то чушь
- фаянсовую золотую рыбку, турецкую шаль, еще что-то. Причем совал мне эти
подарки
насильно, это было неловко, безобразно, я потупляла глаза. А потом сказал, чтобы
я вообще не
привозила денег, иначе он откажет мне в занятиях.
Но я уже не представляла себе, как я могу уйти от него, заниматься с кем-то
другим. И не
потому, что он самый лучший в мире учитель, а потому что по-женски чувствовала,
что убью
его этим уходом. Я же видела, как он ко мне относится, я же не идиотка и даже по
профессии -
психолог. Когда я входила к нему, он пел, он очень хорошо поет, и он готовил
какую-нибудь
замечательную еду к моему приходу, а я не могла это есть, но он просто
отказывался
заниматься, пока я не поем. И вот он все подаст - красиво, аристократически,
белые салфетки,
серебряные приборы, я сижу и давлюсь, а он смотрит - гном, почти карлик. А потом
мы идем
в другую комнату заниматься. И от него невозможно было уйти, он два часа
отрабатывал, а
потом не отпускал. Он сидел и вот так снизу вверх, он же маленький, на меня
смотрел и о себе
рассказывал. Что он по происхождению дворянин, отец его, русифицированный немец,
был
безумно богат во время революции его, конечно, убили, а детей отправили в
Сибирь, он с шести
лет жил в Тобольске. И как он там голодал, как погибла в тайге их мать, как от
голода и тифа
один за другим умирали его сестры и братья. Как он с двенадцати лет работал на
каком-то
руднике.. Как в двадцать два попал на мотоцикле в аварию, произошло искривление
позвоночника, нужен был корсет, но не было денег... Рассказы были трагичные и
пронзительные по горечи и переживаниям, как новеллы Цвейга или Шаламова, я не
могла
просто встать и уйти, я ждала конца, а он это чувствовал и очень ловко, очень
умело, просто
мастерски переводил один рассказ в другой, и это становилось болезненно, нелепо,
потому что
затягивалось допоздна, до полуночи. А время зимнее, морозы, и он стал отвозить
меня домой на
машине, у него был инвалидный "Москвич".
Но постепенно это меня захватывало - эти завораживающие рассказы,
разговоры, он
выглядел таким умным, мудрым, безумно ранимым и интересным. Он говорил, что
каждому
мужчине в шестидесятилетнем возрасте Бог устраивает тайный экзамен на знание
сокровенного
смысла жизни - если человек проходит этот экзамен, то Бог позволяет ему жить
дальше, а
если не проходит, то его жизнь заканчивается. Поэтому столько мужчин к
шестидесяти
умирают от инфарктов и инсультов. При этом передавать знание смысла жизни из рук
в руки
нельзя, каждый должен сам постичь эту тайну. А женщина, по его словам, познает
эту тайну в
момент родов, поэтому все женщины, как правило, живут дольше мужчин...
После четырех месяцев наших занятий он заявил, что мы должны заниматься
чаще,
потому что в Москве очень высокие требования, он достал эмгэушную программу. Моя
мама
согласилась, и я стала ходить к нему почти каждый день. А однажды я пришла и
вижу: в
комнате, над его столом висит лист бумаги с огромной буквой "Р". Я спрашиваю,
что это
значит, но он не отвечает и только потом, когда он меня провожал, он сказал, что
по каким-то
там переводам с латыни, что ли, этот знак означает: "Не надейся, не жди и
радуйся!" Я
посмотрела недоумевающе и ушла. Дальше приезжает его внук, он учился в
Мурманске, в
военно-морской академии, довольно красивый парень, и тут начинается вообще
какое-то
безумие: старик ревнует меня к своему внуку, он составляет завещание и
отписывает мне свою
квартиру в подарок, он пишет заявление в собес о том, что нуждается в уходе и
чтобы мне
платили деньги за визиты к нему. Мне пришлось просто сражаться, чтобы отказаться
от всего
этого, и все это тянется и тянется - мучительно и засасывающе, пятый месяц,
шестой. Он
приезжает к нам, разговаривает часами с моим мужем, это был мазохизм чистой
воды, я не
могла видеть, как он страдает и как мой Игорь под любым предлогом сбегает,
оставляя нас
снова вдвоем.
Пришла весна, первые оттепели, уже не нужна была его машина, но он провожал
меня
пешком до маминого дома и стремился взять за руку, под руку, но я отказывалась,
я стеснялась
его, ведь он был мне по плечо, все окружающие воспринимали нас как внучку и
дедушку, и я
шла впереди, а он семенил позади и пришептывал: "Смотри, на нас обращают
внимание! На нас
смотрят!" А он был человек известный в городе - когда приезжали иностранные
делегации,
его всегда приглашали на банкеты и всякие встречи.
А однажды он упал, это был апрель, еще были наледи, я видела, что ему
больно, и
испугалась - может быть, перелом, вывих? Все обошлось, но я вдруг поняла, что он
мне дорог,
и с тех пор позволяла ему брать меня под руку, хотя мне приходилось прогибаться
как-то вбок,
чтобы он мог доставать мой локоть и держаться за него. И так мы шли, и мне было
стыдно за
себя, за то, что я стесняюсь его, что я придумала себе, будто он мой дедушка, и
пытаюсь
мысленно внушить эту идею всем прохожим.
Но я понимала, я уже ясно понимала, что ЭТО должно произойти, ЭТО
неотвратимо, я
только не знала и не могла себе вообразить, как и когда. Но и уйти, сбежать от
него не могла
тоже, я была как муха в паутине его рабства, любви, обожания. И наверно, я бы
дозрела, дошла
сама до этого шага, если бы... Если бы он не поспешил! Мужчины всегда спешат,
даже самые
мудрые...
Наступил день его рождения, 82 года - казалось бы, что за дата? Но о нем
вспомнили,
придумали какой-то юбилей, чуть ли не семидесятилетие трудовой деятельности, и
наградили
какой-то медалью. "За трудовую доблесть" или что-то такое. А я, идиотка, пришла
поздравить
его, с цветами. Прихожу, а он пьяный - ну, не в стельку, конечно, но выпивши. И
плачет:
"Они убили моего отца, мать, братьев, а мне дали медаль - за что? За то, что я
выжил среди
этой мрази... Но мне не нужны их медали, их почет, их надбавки к пенсии, а все,
что мне
нужно, - это ты!" И тут он бросается мне в ноги, просто падает на колени,
обнимает мои
пыльные сапоги, целует и бормочет, что жена его была очень сурова, он никогда ей
не изменял,
но и не любил ее, а я его первая и последняя любовь. И что ему от меня ничего не
нужно, он
уже ничего не может, но если я хочу сделать ему подарок, то должна позволить ему
любоваться
моим телом, просто погладить меня...
Это было ужасно, я понимала, что должна уйти, убежать, избавиться от него,
но я видела,
что убью его своим уходом. И я, как под гипнозом, сказала: "Хорошо, только вы
уйдите на
кухню". И я разделась и легла в его кровать, а потом он вошел и сразу стал
тыкаться своими
губами в мои плечи, волосы, грудь. Он спешил ужасно, словно боялся, что я
испарюсь, сбегу, я
не успела опомниться, как он уже разделся и навалился на меня. Конечно, я могла
его сбросить,
он был маленький и худой, кожа вся дряблая, сморщенная и оттянутая на шее, а
член -
видимо, большой в пору его сексуальных возможностей - свисал так низко и
безвольно, что
тяжело было смотреть.
Но я не сбросила его, я была просто парализована его экстазом и счастьем и
дала ему
возможность делать все, что он хочет. А он ничего не умел! Он пережил революцию,
Сибирь,
какие-то рудники, всю советскую власть, он знал Шиллера, Гете, Петрарку и еще
хрен знает
что, он получил медаль "За трудовую доблесть", но в постели он не умел самых
элементарных
вещей - не только своим нестоящим членом, но даже пальцами, губами! Его
поколение, я
думаю, просто потеряно для сексуальной истории человечества. Все эти маленькие
мужские
ухищрения и способы возбуждения женщины напрочь отсутствовали в его сексуальном
сознании, он просто валялся на мне и пытался делать какие-то движения, и все это
беспомощно
и безрезультатно билось о мои монументальные бедра. И было одно спасение: обнять
его за
горб и прижать к себе, как ребенка, чтобы он затих, не мучился и не пихал в меня
то, что уже ни
во что не впихивалось.
Вы думаете, я сбежала от него после этого? Перестала ходить к нему? Нет, я
пожалела
его, я пришла еще раз, и еще... В конце концов, сказала я себе, свои сексуальные
потребности я
могу удовлетворять с мужем и с другими мужчинами, а этот человек - что он видел
в жизни?
К тому же я надеялась как-то привыкнуть к нему, как к мужчине, даже научить его
чему-то,
ведь он был умница, он все понимал и умел самоиронией снимать свой сексуальный
позор,
превращать это в мелочь и затушевывать своими рассказами, своим обожанием.
Иногда я
думала: черт побери, был бы у меня молодой такой мужчина с таким ко мне
отношением! И
когда я как-то отвлекалась от его домоганий, когда он просто занимался со мной
немецким или
готовил для меня что-то на кухне, он был счастлив, он пел, он фантазировал, что
я брошу мужа
и уеду с ним в Германию, в Лейпциг, где он отсудит свои фамильные поместья,
замки. И он
достал из-за притолоки коробку со своими семейными реликвиями и извлек из нее
какие-то
сумасшедшие, изумрудные, в золоте серьги, безумно красивые и, конечно,
нагруженные
эмоционально, потому что они принадлежали его прабабушке, и его мама - даже
тогда, когда
они голодали и она меняла их роскошные вещи на кусок хлеба, - даже тогда она
сберегла эти
серьги, спрятала. Он сказал, что теперь эти серьги - мои.
Я с трудом отказалась, я сказала, что скоро уезжаю в Москву, а там такой
бандитизм -
могут убить за такие серьги, пусть они лежат у него на хранении до моего
возвращения. Но я не
собиралась к нему возвращаться, меня уже стали тяготить эти отношения, его
грубое
ничегонеумение в постели, его рабское обожание. И вот я не приезжаю к нему день,
второй,
неделю, а потом узнаю, что он являлся в наш армейский городок, но его не
впустили без
пропуска и даже не позвонили нам с КП, не искали нас. И он уехал ни с чем!
Честно говоря, я
была даже рада этому - думаю: все, отвязалась! И поехала к маме. Но не прошло и
пяти минут
- вдруг вижу за окном его скрюченную головку, он идет к нам с цветами! Я говорю:
"Мама,
меня нет!" И, как детстве, - в свою комнату, под кровать, а туда только пластом
можно влезть,
там только чемодан помещался. Но я думаю: он ненадолго, сейчас мама скажет, что
меня нет,
он и уйдет. И вот я лежу и слышу: он не уходит! А своим замечательным голосом,
своим
высоким стилем рассказывает моей маме, какая я потрясающе талантливая,
необыкновенная,
красивая, добрая, честная и тэ дэ и тэ пэ. И что мама тоже замечательная что мы
обе - просто
подарок человечеству. Два часа он ей это рассказывал, а я лежу, там паутина,
пыль, нельзя даже
на бок повернуться, помню, наша собака ко мне подлезла, а я слезы размазываю,
бью в пол
кулаком и клянусь себе: никогда, никогда не позволю себе так измываться над
мужчиной! Это
было как искупление грехов, как зарок! Когда он ушел, я была другой...
Потом я уехала в Москву, это уже другие лавы, я стала, взрослой, и в этом
году, летом
была у мамы, шла по улице и случайно, совершенно случайно - в последний день
своего
отпуска - напоролась прямо на него! Он сказал: "Нет, это не случайность! Я знал,
что встречу
тебя сегодня, я видел сон. Хочешь, докажу? И он затащил меня в свою квартиру и
показал: на
столе цветы, ужин, шампанское. И он сел во главе стола, а на лице такая улыбка
безумная,
счастливая, он говорит: "Я знаю, что ты развелась с мужем, в городе это
известно. Если хочешь
встречаться с моим внуком - пожалуйста, он тебя до сих пор любит, я ему квартиру
купил в
Петербурге, я не уехал в Германию, зачем мне мои поместья... У меня есть ты,
есть память о
тебе, есть твои работы по немецкому и твои фотографии. Ты необыкновенная,
уникальная,
береги себя!" И он поцеловал мне руку, и я ушла от него, оглянувшись. Наконец-то
он покорил
и завоевал меня своим артистократизмом! Хотя с тех пор я никогда его больше не
видела.
Месяц назад мама звонила мне, сказала, что он умер и что по почте от него пришла
какая-то
коробочка. Я сказала, чтоб она не смела ее открывать. Я знаю, что там - те самые
серьги.
Москва и аспирантура. Но что такое Москва для провинциальной девочки? Это
Париж,
Лондон, Рио-де-Жанейро и даже Гавайские острова! Это другой мир, другой век,
другая
планета. Это как золотой рыбке перепрыгнуть из закисающего пруда в какое-нибудь
Эгейское
море.
Был конец лета. Я гуляла по Москве в какой-то безумной малиновой шляпке, с
малиновой
лентой, в платье солнышком, с оборками, в яркой косметике. Даже если нужно было
выйти в
магазин за хлебом, я одевалась так, будто иду сниматься в Голливуд. Волосы у
меня были тогда
рыжие и в кудряшках, как у спаниеля, - я их накручивала на вертикальные бигуди.
Просто
эдакая крошка Мэри из американского фильма. И так я бродила с утра до ночи по
Москве,
спускалась в метро, ездила в троллейбусах, заходила в музеи. Нет, вру, я ходила
не просто - я
собирала поклонников. Это был не Подгорск, это был мир, где меня никто не знал,
где я могла
себе это позволить. И если за час ко мне подходило меньше десяти мужчин, я была
в отчаянии,
я бежала домой переодеться, подкраситься. Причем мне не нужны были их визитные
карточки,
их телефоны и даже их "мерседесы", но мне нужно было насытиться сознанием того,
что я тут
котируюсь, что меня тут видят, замечают и выделяют из толпы.
Я была открыта для всех, но я не искала никого - наверно, так булгаковская
Маргарита
выходила по вечерам из дома и бродила по Москве без всякой видимой цели, пока не
встретила
своего Мастера. Но я и Мастера не искала, у меня тогда с мужем еще никаких
конфликтов не
было, он меня любил, я ему письма писала каждый день, там любовь в каждой
строке. Я
вообще думала жить месяц в Москве, месяц - дома и не собиралась здесь никого
заводить.
Наоборот, когда я насытилась своим успехом, я перестала так броско одеваться и
краситься и в
метро уже отворачивалась от людей. А мужчины все равно ко мне приставали.
Конечно, втайне
мне это нравилось, но как мне похвастать таким успехом, кому? И вот я приезжала
в
аспирантское общежитие, к подругам и ревела: Боже мой, наверно, я выгляжу
проституткой!
Наверно, я такая-сякая, раз каждый на меня бросается! И полагала, что эти
рассказы и слезы
повышают мое достоинство.
Ладно. В октябре мне позвонил мой руководитель аспирантуры профессор
Савельев и
сказал: "Алена, я работаю над темой вашего реферата, приезжайте к пяти. Мой
адрес: Дыбенко,
12, корпус 7, квартира 52". И все, отбой. Я чуть в обморок не упала - меня еще в
аспирантуру
не приняли! у меня в семь свидание на Пушкинской!.. Но Савельев - гений,
академик, светило,
автор книг и учебников, я видела его всего два раза в жизни и боялась
смертельно, он
напоминал памятник Марксу возле "Метрополя" - такая же огромная голова, борода
лопатой.
Я подхватываюсь - не ела, не пила - и в метро. Подруга, с которой я жила в
общежитии
говорит: у тебя же колготки на заднице порваны, надень другие. Я говорю: ерунда,
я
опаздываю, под юбкой не видно! И поехала. Помню, я очень долго искала его дом, я
заблудилась. А это Химки-Ховрино, там с ума можно сойти - все дома одинаковые,
как
домино, но нигде не написано, какой номер, какой корпус. Бегаешь, как заяц, от
одного дома к
другому, ищешь людей, тебя посылают в разные стороны и еще дальше - ужас! Когда
я нашла
этот седьмой корпус и вошла в лифт, у меня пот - по всему телу. Потому что я уже
безумно
опаздывала, а я не могу опаздывать. Это сейчас я знаю, что к Савельеву можно
опоздать на час,
он не заметит, потому что сам опоздает на три. Но тогда я не могла себе
позволить опоздать и
на пять минут, я думала, что он там сидит и ждет меня. Я поднимаюсь в лифте и
вижу, что
опаздываю на четыре минуты. И у меня пот холодный катится по спине, сердце
колотится, ноги
подкашиваются. Вышла из лифта, прислонилась к двери, думаю: сейчас откроет,
упаду, а там
разберемся. Открывается дверь - там куча народа, английская речь. А у меня все
поплыло
перед глазами. И тут началось самое невероятное: меня стали целовать. Причем все
-
женщины, мужчины, кто-то снимает с меня ботинки, кто-то плащ, еще кто-то тапочки
мне
надевает. Профессура, доктора философии, какой-то министр, все не старше сорока,
а я еще в
прострации, никакая. Села на краешек стула на кухне и первых полчаса не то что
не включалась
в общую дискуссию, а сидела и пыталась унять дрожь во всех конечностях. Мне дали
кофе, а он
у меня в руках прыгал. И хотя я не ела с утра, я делаю вид, что не хочу ни есть,
ни пить.
Видимо, окружающие это заметили и оставили меня в покое, дали мне возможность
побыть
одной в этой тусовке.
А они действительно обсуждали мою тему - персонализм в психологии. Причем
там это
все одновременно - персонализм, детерминизм, психогеника, подсознание. Боже мой,
какие у
нее глаза! Черт возьми, да пусть она хоть два слова скажет, я ее за одни глаза
возьму в
аспирантуру... В общем, я поняла, что это обо мне разговаривают. И обидно - как
так? Я же
не дура! Я такой реферат написала! У меня две статьи в сборниках! А я рта
открыть не могу!
И тут ко мне подсаживается Мартин, от него, помню, плохо пахло, он порусски
едва
говорил, у него борода, и вообще он мне показался очень некрасивым, просто
безобразным. Но
он меня спас. Он говорит: "Алена, я хотеть ходить купить продукты, что вы
хотеть?" А я его не
понимаю. Кто он такой? О чем он? "Да мне все равно". А он не отстает: "Что это
"все равно"?
Может быть, у вас голод? На какой продукт?" Я думаю: как себя вести? Он не то
англичанин,
не то американец, не то вообще швед - волосы светлые, а борода рыжая. И тут он
подал мне
спасительную идею: "А вы хотеть ходить со мной? Мне помогать еда ту чууз -
выбирать". Тут
я понимаю, что могу уйти отсюда. И быстренько вылетаю из кухни. И мы идем в
магазин. И по
дороге я впервые посмотрела на Мартина другими глазами, увидела, что у него
красивые
волосы. Шел легкий снег, и снежинки падали ему на волосы и не таяли. Они были
крупные,
красивые, резные и оставались на голове очень долго. Он шел в такой опушке из
снежинок, и я
в этот момент почувствовала, что он мне нравится и что я успокоилась. И когда мы
вернулись,
я уже была готова разговаривать по своей теме и вообще обо всем.
Но оказалось, что разговаривать не с кем. Все разъехались. Савельев заперся
с
компьютером в своем кабинете, ему нужно было срочно записать несколько идей,
которые
осенили его во время дискуссии. Я не могу уйти, оставив у него впечатление
бессловесной
дуры. Я сижу на кухне и жду, когда он появится и мы будем разговаривать по теме
моего
реферата. И тут же - Мартин. Теперь я его подробно разглядела и снова
разочаровалась:
лупоглазый, большеротый, бесскулый, совсем не мой тип. Да еще полненький, с
животиком. Я
ему сказала в упор, что женщина может быть чуть пышновата, но чтобы мужчина был
с
животом? Да после моих спортсменов - никогда в жизни! Мужчина должен быть
поджарым,
сильным, стройным и так далее. А он в этих джинсиках на толстом животике, притом
- в
лаптях! И плюс этот запах! Я думаю: мамочка! И еще он лопочет на уровне
питекантропа. Я
пила кофе и думала: либо он умственно отсталый, либо очень странный. Тут он
берет
головоломку, такую деревянную с кубиками. И говорит: хочешь попробовать решить
эту
головоломку? Мы все решали, никто не может. Так, думаю, приехали! Сколько ему
лет?
Какие-то головоломки...
Вдруг появляется Александр Шошин, ректор савельевского института, и
прямиком - к
Савельеву, они там треплются, а я опять сижу. А у меня в семь свидание, и на мне
колготки
рваные, я нервничаю, а там квартира трехкомнатная, и Мартин предлагает мне пойти
в его
комнату и посмотреть гарвардские фотографии. Поскольку он, оказывается, из
Бостона из
какой-то аристократической семьи, дядька у него чуть ли не сенатор, а он окончил
гарвардскую
аспирантуру и живет у Савельева. Ладно, мы идем в его комнату, он закрывает
дверь и ложится
на койку, наглым образом поднял руки за голову, ноги вытянул и в таком вальяжном
состоянии
возлежит. Я на него смотрю и думаю: шел бы ты, янки, гоу хом! А он: можно я
трогать тебя за
пальчик? Я сразу села в защитную позу, руки-ноги скрещены. Думаю: сейчас! Но с
другой
стороны, как мне уйти, не поговорив с профессором? И тут какая-то белиберда
началась.
Мартин ко мне приставать начал. Причем то ли из-за его дурацкого русского, то ли
из-за его
неумения, но все было примитивно, пошло и грубо. Плюс этот запах от него
селедочный и
текст совершенно потрясный: мол, ты все равно замужем, какая тебе разница? Я
была
оскорблена до безумия. Одно дело, когда человек говорит: я тебя люблю, ты солнце
в моем
окне. Женщина на это идет, даже если это неправда. Лично мне свойственно
обманываться, я
могу проснуться утром и понять мерзость ситуации, в которую я снова влипла. Но
накануне я
должна знать, что иду спать с человеком, который меня боготворит, и наша встреча
это не
случка кроликов. А тут ко мне пристает какой-то недоразвитый американец, да еще
так
бездарно! Я сказала, что не буду заниматься с ним любовью. К тому же у меня
колготки
рваные. Как я могу при иностранцах? Плюс мой профессор за стенкой! Ужас! Сейчас
он выйдет
из кабинета, увидит мой плащ на вешалке, а меня нет. Где я? С его другом
заперлась в комнате
- ничего себе девочка в аспирантуру приехала! Я поднимаюсь и ухожу. И в прихожей
как раз
на Савельева нарываюсь. Он говорит: ой, а ты куда, ты почему не с Мартином?
Мама моя родная! Время полдвенадцатого, свидание пропустила, с академиком
не
поговорила, приезжаю в общежитие и реву: "Лера, все, я падшая женщина! Вот
Мартин,
американец, аристократ, из Гарварда - сразу мне постель предлагал!" Она говорит:
"Я же тебя
предупреждала надеть новые колготки!"
И все - больше я ни с Мартином, ни с Савельевым в том году не виделась. Я
уехала
домой. От позора.
А дома у меня работа - не бей лежачего. Три лекции в неделю. Скучно.
Прихожу к
ректору нашего института, а он говорит: "Ну что? Завалила экзамены в
аспирантуру?" Я
говорю: "Не завалила, а перенесла на лето". Он говорит: "Я бы на месте твоего
мужа ни в
какую Москву тебя не пустил. Можно и у нас аспирантуру кончать". Я говорю:
"Сейчас! Уж
если учиться, то в Москве!" Он говорит: "Ты, конечно, выучишься там, но чему?" Я
говорю:
"Поеду в мае. Снова". И вот я опять приезжаю в Москву, а время - май. Ну, чем
может юная
женщина заниматься в мае в Москве? Я, помню, сидела в библиотеках с восьми до
четырех, а
потом просто шла на улицу. Я утонула в Москве. Сейчас я уже не вижу Москву
такой, какой я
ее тогда видела. А тогда я жила в общежитии около Новодевичьего монастыря -
потрясающее
место! Парк, пруд, лебеди. И я в таком состоянии - мне не нужно ни спать, ни
есть. Я была
неподотчетна никому. Я могла вернуться домой, могла не вернуться. И так я жила -
ярко,
безумно. К экзаменам готовилась, но не к Савельеву, конечно, а уже к другому
академику, к
Загоряеву. Который сказал, что я могу не волноваться насчет экзаменов, потому
что с моими
рефератами и публикациями это будет формальностью. Ну, я и закружилась в Москве!
У меня
была куча приключений. Домой я возвращалась в два ночи, в полчетвертого утра.
Уменя была
безумная любовь с одним молодым человеком весьма высокого ранга. У него на меня
были
серьезные планы И тут я встречаю Савельева. Он говорит: "Я прошу прощения за
происшедшее. Мне очень не хочется, чтобы это повлияло на твою биографию, потому
что
Загоряев - это не для тебя. Это сухая философия и схоластика, а ты человек
живой, острый и
яркий, ты нужна детской психологии". А нужно знать Павла Савельева, чтобы понять
ситуацию: он светило в детской психологии, он убеждает безумно! Филигранно!
Отточенно! Не
зря всем психологам советуют сначала пообщаться с ребенком - если ты обучаешься
уговаривать ребенка, тебе потом взрослые кажутся просто игрушкой. Мы с ним
разговаривали
два часа, в какое-то кафе ушли. Он там мне в любви объяснился. Я забираю
документы с
кафедры Загоряева и еду в институт Савельева. А это вообще отдельная структура,
там
сплошные корифеи, там меньше доцента просто не бывает. Но там экзамены в июне -
то есть я
уже опоздала. Савельев берет меня за руку и - к Шошину, ректору его института.
Шошину он
говорит: "Слушай, Сашка, бывают же какие-то исключения!" Шошин отвечает:
"Старик, чтобы
сделать ей исключение, у нее работа должна быть по детской психологии, и эту
работу должны
отрецензировать как минимум три профессора. А осталась неделя до экзаменов". А
Савельев
ему: "Ну и что? Да мы сегодня напишем работу! Ты профессор, я профессор, вон в
коридоре
еще три профессора - пять подписей тебе хватит?" Шошин говорит: "Отстань, так
нельзя". Но
Савельева остановить невозможно, он как танк. Он берет Шошина в машину, и мы
едем к
министру образования. Тот говорит: "Савельев, не морочь голову!" Они,
оказывается, все
сокурсники и знают эту особенность Савельева - влюбляться до потери пульса. И
они ему
говорят: "Паша, уймись! Нельзя есть нельзя, точка!" А я почему-то безумно
спокойна, я
поняла, что мне влезать не надо. Тем паче что Савельев чуть не ревет: что значит
нельзя? Нет!
Что-то можно сделать. Министр говорит: "Знаете что? Можно договориться с ее
институтом,
чтобы ей сделали командировку в ваш институт. Она год будет в Москве, а потом в
аспирантуру поступит. Так тебя устроит?" Савельев говорит: а как это сделать?
Министр
говорит: сделайте письмо, остальное приложится.
И вот Савельев за ночь пишет официальное письмо на имя ректора моего
института в
Подгорске, что я такая безумно одаренная девочка и невозможно меня потерять для
детской
психологии. Плюс он пишет личное письмо моей завкафедрой, которая оказалась его
ученицей,
и личное письмо проректору. Он сид
...Закладка в соц.сетях
