Жанр: Драма
Новая россия в постели
...ел и сутки писал эти письма! Просто послания
какие-то. Я,
счастливая, приезжаю в Подгорск, в свой вуз. Это все еще май. Все цветет, я
цвету, несу эти
письма. И мне первой за всю историю института дают годичную командировку в
Москву.
Езжай, раз тебя даже министр так ценит! То есть это был бы год моей полной лафы.
Мне
платили бы зарплату за неработу. Мне платили бы за комнату в общежитии и какието
пособия.
Я могла с первого сентября жить в Москве, ничего не делать и еще деньги
получать! Я была
счастливая, солнечная. И Савельев меня ждал, и еще кое-кто.
Но в это время у нас с мужем чувства открылись. Это было до девочки Тани,
ее еще не
было на горизонте, она, наверно, еще в пятый класс ходила. А у нас с Игорем секс
-
бесподобный. Он бросил всех своих баб, он жил только со мной, а я жила только с
ним - такое
вот наваждение! И в сентябре, вместо того чтобы ехать в Москву, я говорю своему
ректору, что
никуда не еду. Он мне говорит: "Дура, что ж ты делаешь! Я же министру обещал
послать тебя в
командировку!" Я говорю: "Знаете, у меня есть подруга детства, Люда, которая
могла бы
поехать вместо меня. Она тоже наш институт окончила, в этом году как раз. Нужно
просто
поменять фамилии в документах и все". Он говорит: "А как же Савельев?" Я говорю:
"А мне
что до него? Я мужа люблю и с мужем останусь! Вы же сами говорили..." Короче, я
его
уболтала, но с работы меня уволили. Потому что моя завкафедрой мне этого не
простила. Она
говорит: "Знаешь что, дорогая, такие вещи просто так не проходят! Савельев тебе
не мальчик.
Если я оставлю тебя на кафедре, я с Савельевым больше никогда не увижусь, а он
мой
учитель". Это был сентябрь. Люда - та самая, которая в детстве рыбий жир пила, -
уехала в
Москву, а меня уволили с работы, я сидела дома и думала: плевать! Не буду
работать и не буду.
Ребенка рожу. Две недели не работаю, три, сижу. Мужа вижу раз в неделю. У них
сборы, слеты,
полевые учения и атомные тревоги. Плюс футбол три раза в неделю. Я сижу одна. В
военном
городке шесть домов. Общая кухня. У нас комната в бывшей казарме, переделанной
под
квартиры. За окном забор и колючая проволока, даже в лес не пойдешь без
пропуска. И это -
после Москвы! Думаю: Боже мой! Ну почитала, ну побегала, на кухне женщины: мой
такой-сякой, не принес деньги, пьет. А у меня этих проблем не было никогда. У
меня муж не
пьет и не курит. А если силен по части девушек, то это наша частная жизнь, я это
никогда на
кухне обсуждать не буду. Я вообще терпеть не могу, когда мужчин обзывают. Если
женщина
сама унижает мужчину до плевка на тротуаре, а потом требует, чтобы он был
мужчиной, откуда
этому взяться? Я думаю: если ты хочешь, чтобы он был у тебя под каблуком, ты
можешь это
сделать. Но потом не требуй от него мужества ни в постели, ни в жизни. Не может
быть, чтобы
он был, как воск, в отношении финансов и других женщин, но как сталь в отношении
секса и
всего остального. И вот я сижу две недели, ни в какие кухонные дискуссии не
включаюсь.
Мама звонит: "Алена, как ты?" Мама, говорю, знаешь, что-то мне плоховато. Она
говорит:
давай возвращайся в Подгорск, будем на работу устраиваться. Кстати, тебе какойто
иностранец из Москвы названивает...
Я приезжаю к маме, прихожу в свой вуз на кафедру психологии, думаю - время
прошло,
авось примут. А меня не берут. Тут я испугалась безумно. Возвращаюсь к мужу -
его нет,
опять дома не ночевал. Пошли ссоры, я говорю: "Вот уеду в Москву, Мартин мою
маму
обзвонил уже всю!" А Игорь: "Мне даже в сжатых кулаках не удержать тебя никак, и
значит -
улетай!" И это стало лейтмотивом наших отношений. Он просто развел руки, и я
улетела.
И снова - Москва. Я жила у Люды, которая поехала в командировку вместо
меня. У нее
были деньги, она снимала квартиру, мы с ней спали на одной койке, как в детстве.
Потом я
внаглую пришла в институт Савельева и заявила: поступаю к вам в аспирантуру, у
вас все мои
документы, дайте мне программу подготовки к экзаменам. Мне говорят: идите к
ректору, к
Шошину. Иду, а там, конечно, Савельев. Но он на меня не смотрит и даже на
"здрасти" не
отвечает.
Ректор ему говорит: "Паша, ну что? Человек из Подгорска приехал. Она и так
год
потеряла. Решай". А Савельев молчит, чей-то реферат читает. Ректор ему снова:
"Между
прочим, она из-за тебя от Загоряева ушла..." Тут Савельев сломался. "Хорошо, -
буркнул. -
Пусть поступает. Экстерном". То есть простил меня и даже экзамены - не в июне на
следующий год, а через неделю - экстерном.
Это было бешеное время. Во-первых, потому что экзамены. А второе: Мартин.
Он уже
работает в какой-то американской гуманитарной миссии, он уже снял себе
двухкомнатную
квартиру, он уже занимается теннисом, он уже похудел и даже его запах куда-то
исчез. И он
меня атакует, как влюбленный школьник, - каждый день звонки, цветы, он не
стеснялся даже
моей маме звонить и по телефону восхищаться мной. И в институте Савельев
постоянно
спрашивает: "Ну что? Как у вас с моим другом, с Мартином?" То есть он как бы
уступил меня
своему другу, а сам уже в какую-то другую влюбился, у него это запросто. Но мне
этот Мартин
не нравился, хотя я понимаю, что Савельев меня просто принуждает жить с ним. А у
моей
подруги Люды два телефонных аппарата, по одному в каждой комнате, и однажды -
это у них
было так задумано, а я просто не знала их игры - однажды очередной звонок, я
беру трубку, а
Люда берет вторую трубку и опережает меня, говорит "Алло". И Савельев ей с ходу:
"Люда, я
не понимаю, твоя подруга - она фригидная, что ли? Или ее провинциальность
добила?" А
Люда говорит: "Ну, мы с ней вообще подгорские. А что, это заметно?" Он: "Ну, по
тебе не
заметно. Ты культурный человек, воспитанный. Но по Алене этого не скажешь,
смотри, как она
себя с Мартином ведет. Мне за отечество, за Россию стыдно. Я же не говорю, чтоб
она с ним
спала. Но в театр или в ресторан она с ним может сходить? Или у нее и на это
культуры не
хватает?" Я сижу - щеки пунцовые, унижение полное! И тут звонит Мартин,
буквально через
полчаса: "Алена, я хотел бы пойти с тобой в индийский ресторан. Как ты на это?"
Я говорю: да,
я пойду. Он своим ушам не верит: "Что?" И мы пошли в индийский ресторан. Причем
он туда
приглашает Савельева и еще каких-то их общих друзей, то есть такая светская
компания, все
умные, веселые, и все после ресторана идут к Мартину в гости. И я иду, я все еще
не понимаю
что это подстроено. Сидим, общаемся, музыку слушаем, какое-то вино, которое я не
пью,
потому что я вообще не пью совершенно. И вдруг Савельев говорит: "Все, уходим,
ребята!" И
пока я надевала туфли, они раз - и уже ушли. А время - час ночи, метро
закрывается. И до
меня наконец доходит, что меня тут забыли нарочно, меня тут на ночь оставили.
Я в одной туфле как была в коридоре, так и осталась. Сижу и вижу этого
Мартина, его
дурацкую рожу. И понимаю, что нет - не мой. Я не могу. И я сразу заявляю, что,
прости меня,
конечно, но я сплю отдельно, в другой комнате. Или я сейчас ухожу. Он говорит:
"Что ж, как
прикажешь". И стелит мне постель в другой комнате. Я ложусь. Спать не хочется. Я
скучаю. Он
где-то там ходит. Потом пришел и стал меня трогать. И я вижу, что мне вроде
ничего, даже
приятно. Тут он лег ко мне в постель, мы с ним пообнимались. И я опять понимаю,
что мне
неплохо. Но заниматься любовью я не хотела. А он разозлился, поскольку
действительно,
сколько ж можно? Он мне сказал, наверно, первый раз за свои полтора года в
России: "Да
пошла ты!" Потому что он все-таки после гарвардской аспирантуры, он матом
никогда не
ругался. Сказал и ушел. Я лежу и думаю: черт побери, какая я сволочь! Ведь все
понятно было.
Зачем я на ресторан согласилась? Зачем осталась тут ночевать? Зачем нужно было с
ним
обниматься? Он не из тех, кто будет насиловать, он из гуманитарной миссии, они
сюда
приехали приобщать нас к цивилизации. Я лежала и понимала, что я не права и
несправедлива.
А для меня несправедливость - тяжкий грех. Все что угодно, только не это. И раз
я этот грех
совершила, я должна его замолить. И я встала и пошла к нему.
Но это оказалось ужасней, чем я могла себе представить. Я не могу сказать,
что я какая-то
особо опытная. Хотя кое-что я уже в жизни видела, а чего не знаю - могу
приспособиться,
научиться. Тут, однако, дело было не в этом. А в том, во-первых, что у него этот
аппарат не
просто очень большой, а огромный. А во-вторых, поскольку я не была в него
влюблена и не
умирала от сексуальной жажды, он все не мог меня возбудить. Он был неловок,
неточен,
медлителен, делал все неправильно - не там меня трогал, не так, как нужно. Да
еще таким
здоровым членом - мне стало просто больно, я стала от него отползать, а там -
стена. Он
меня в эту стену вжимает, и я понимаю, что - все, край, дальше отползти
невозможно. Нужно
как-то расслабиться, иначе умру! Боже мой, думаю, зачем я это все затеяла? Какая
Россия?
Какое отечество? При чем тут? Я зажмурилась, думаю: ладно, Бога ради, пусть
будет, как
будет. И только расслабилась, впустила его и начала привыкать к происходящему -
он уже
закончил! О, как хорошо, думаю, слава Богу! Я сразу отвернулась и попыталась
уснуть. Но
только я закрыла глаза, он снова был готов. И это продолжалось до утра: только я
была готова к
нему приспособиться, он уже иссякал. Только я успевала остыть - он был снова
готов. Я уже
ничего не понимала и не помнила - сколько раз это было? Пять, восемь, десять? Я
не спала
всю ночь, а утром - его безумно счастливые глаза. Но мне это до лампочки, мне
было ужасно
больно. Как в том анекдоте, помните? Приходит мужчина в публичный дом, говорит:
мне
нужна женщина. Ему говорят: выбирайте. Он выбирает, уходит с ней в спальню.
Через пять
минут она выбегает, кричит: "Кошмар! Кошмар!" Мадам говорит: "Боже мой, мое
заведение не
может потерять репутацию!" И посылает к нему более опытную девушку. Но через
пять минут
и та выбегает с криком: "Кошмар! Кошмар!" Мадам понимает, что все - либо она
закроет
амбразуру своим собственным телом, либо она теряет и клиента, и репутацию своего
заведения.
Она готовится, вспоминает свой прошлый опыт и идет к нему. Проходит полчаса,
час, два.
Наконец она выходит из комнаты, поправляя взлохмаченную прическу, и говорит:
"Кошмар,
конечно, но не "кошмар! кошмар!".
Так и тут. Это не было "кошмар, кошмар!", но и ничего хорошего не
получилось. Я стала
его избегать, сбежала к подруге на дачу. Он меня разыскивал, обзвонил Люду,
маму. Но
экзамены на носу, я возвращаюсь в Москву, и тут Савельев объявляет, что семинар
в квартире
Мартина, все аспирантки должны быть там. И я иду туда, как на Голгофу - я
понимаю, что это
снова для меня ловушка, что это цена моей аспирантуры. Но какой у меня выход?
Или назад в
Подгорск и военный городок, за колючую проволоку, или вперед - к Мартину в
постель и в
аспирантуру. Все, третьего не дано. И вот я прихожу, а он приготовил ужин и даже
не
приготовил, а привез из какого-то ресторана. А я и ложки в рот не взяла. Помню,
когда все
ушли, он умолял меня съесть хоть кусочек. Но меня так тошнило от мысли о
предстоящей
постели что я не могла есть. И я говорила себе: детка, в доме врага ни кусочка!
Я сидела, а он
меня и так и сяк: почему плохое настроение? Я говорю: у подруги умерла сестра.
Экзамены. Но
он меня уломал, умолил и как-то уложил в койку. Может быть, его акцент ему
помогал, может
быть - то, что он не тащил меня в кровать физически, а только просил. Я говорю:
"А почему у
тебя раньше был такой запах ужасный? Куда он делся?" Он говорит: "А это я тогда
у Савельева
жил и каким-то вашим русским порошком джинсы постирал, они так пахли - пришлось
выкинуть". Короче, снова были бессонные ночи, мы вообще не спали. Потому что это
было
нескончаемо - секс, его потенция неиссякаемая и мои экзамены. Это просто одно
перетекало в
другое. Мне было дико больно, я не могла ни уснуть, ни проснуться, ни отдохнуть,
ни
выспаться. Я похудела вдвое, просто высохла, мне нечего было даже надеть. Я
стала бледная,
квелая, никакая. Мартин говорит: "Не бойся, Савельев мой друг, с экзаменами все
будет о'кей".
Но мне уже было без разницы, поступлю я в аспирантуру или не поступлю. И вот
последний
экзамен, комиссия из пяти светил, все академики. И мне достался детский вопрос,
который я
знала и без савельевской помощи. И когда я стала рассказывать о теориях игровой
деятельности
и сыпать цитатами из классиков, потому что память у меня тогда была
первоклассная, Савельев
вдруг говорит: "Да Бог с ними, с классиками! Давай плюнем на них и поговорим
своими
словами". И дальше началось. Им не важно было, знаю я психологию или не знаю. Им
важно
было узнать, как я думаю и вообще думаю ли я. А у меня сил никаких не то что
думать - я с
трудом на стуле сижу. И тут я делаю совершенно гениальный ход. Я чувствую, что
для них этот
экзамен - бред сивой кобылы. Им скучно, неинтересно, им хочется поговорить. И я
вижу, что
насчет этой игровой деятельности они сами мало что знают, и я вдруг спрашиваю:
"А как вам
кажется, игра это деятельность или процесс?" И тут произошла потрясающая штука.
Они
развернулись друг к другу и стали спорить и обсуждать именно то, о чем они меня
сами
спрашивали. А я умею очень хорошо слушать. Это большое достоинство в теперешнем
мире. Я
сидела, кивала головой и говорила: да... вы правы... я тоже так считаю. И
поскольку я таким
образом как бы включалась в их разговор, у них было ощущение, что я вместе с
ними решила
эту проблему. Они ставят мне "пять" и поздравляют с зачислением в аспирантуру. Я
вышла,
шатаясь, и пошла спать. Но не могла уснуть - перевозбуждение. Когда неделю не
спишь или
спишь по два часа, начинаешь чувствовать, что сходишь с ума. К тому же мне нужно
было
купить телевизор, я маме обещала: сдам экзамены и куплю тебе импортный
телевизор. Но он
тяжелый, двадцать кило - как я его довезу? Сначала - домой, потом - на поезд.
Кто мне
поможет? Тут я поняла, что этого для меня никто, кроме Мартина, не сделает. Я
думаю: пусть
ты американец, пусть ты с гарвардским "пи-эйч-ди", но в конце концов я с тобой
десять ночей
спала, могу я использовать тебя, как рабочую силу? И мы с ним поехали за
телевизором.
Приехали на ВДНХ, в магазин, и обнаружили, что ни он, ни я никогда на ВДНХ не
были. Стали
там ходить, гулять. И я вдруг открыла, что он вовсе не такой противный, как я
его в постели
воспринимала. Он в своей миссии взял выходной день специально, чтобы помочь мне
купить
телевизор. Он, оказывается, разбирается в технике. И очень здорово разговаривает
с
продавцами. И достаточно обаятельный, респектабельный. То есть думаю, есть в
нем, наверно,
и какие-то хорошие черты. Не надо его уж так ненавидеть. В конце концов не его
вина, что
природа его так наградила.
Короче, в ту ночь я впервые отнеслась к нему в постели как-то иначе. И тут
он
расплакался и сказал, что ему уже тридцать лет, а я у него только третья
женщина. Причем
первая была в Казани, его учительница русского языка, намного старше его и
вообще его
изнасиловала. Вторая - просто уличная девка, с которой у него ничего не вышло. А
потом он
два года стажировался в Японии, там он вообще ни с кем не спал. И что у него
комплекс по
поводу его неумелости, он это с Савельевым не раз обсуждал...
И я вдруг поняла, что я перед ним виновата. Я его считала монстром и
сексуальным
маньяком, я себе клялась, что поступлю в аспирантуру и к нему на пушечный
выстрел не
подойду. А оказалось - он просто мальчик, девственник. Я встала с постели и
говорю: знаешь
что, дорогой, я хочу есть! То есть первый раз за две недели у меня аппетит
появился. И мы с
ним посреди ночи ели какие-то дурацкие макароны, которые он приготовил - кстати,
безумно
вкусно и с какими-то зелеными маслинами, я их нажимала, они брызгали в воздух,
выстреливали, он не мог их поймать. Потом он дал мне нож с вилкой, а я
перепутала, в какой
руке что держать, и взяла нож в левую, а вилку в правую. А он так филигранно
снял мою
неловкость, сказал: и так можно. И сам взял нож в левую, а вилку в правую. Тут я
к нему
вообще прониклась, мне нравятся аристократы. Я увидела, что у него классный
юмор, что он ко
мне просто потрясающе относится. И почувствовала, что тяжесть ушла, что я могу с
ним быть,
спать, научить его заниматься любовью. То была наша первая более-менее сносная
ночь, когда
я вдруг выспалась, и мы нормально позавтракали, стали собираться на вокзал. При
этом я не
ожидала ничего особенного, а тут вижу, что он сам обо всем позаботился - цветы,
фрукты,
чемодан мне складывает. И смотрит на меня такими глазами... Я думаю: "Нет, чтото
в нем
все-таки есть, черт подери! Не такая уж он сволочь".
И мы с ним поехали на вокзал, к моему поезду, помню, нам носильщики везли
телевизор и
мои чемоданы, а я вдруг сама взяла его за руку. Как в каком-то фильме: мы шлишли
отдельно,
и вдруг раз - я ощутила, что хочу взять его за руку. А это мы с ним уже спали
две недели! И
тут я опять увидела его слезы. Он плакал второй раз за сутки. Он говорит: не
уезжай! Поезд
тронулся, он стоит на перроне, я смотрю на него сверху и думаю: нет, что-то в
нем все-таки
есть. Не зря были две недели этой муки и боли.
Я вас не утомила, Николай Николаевич? Длинные романы интересны, когда в них
какие-то фабулы закрученные, драки, убийства, преступления. А тут сплошная
"Эммануэль" из
Подгорска! С тем переспала, с этим, и уже пятая кассета кончается! А я, между
прочим, еще не
про всех рассказываю, я какие-то однодневные романы пропускаю, у меня на них
просто
времени нет - мне бы к утру до первого аборта добраться. Потому что пора же,
какая женщина
до двадцати трех доживет и не залетит ни разу?
Итак, я вернулась в Подгорск, в военный городок, к мужу. Я приехала к нему
такая
летящая, счастливая. Я на пятерки сдала все экзамены и хотела, чтобы он
порадовался. А он
вдруг отреагировал на мое поступление каким-то безумным скандалом. И мне стало
его жаль, я
поняла, что это у него комплекс провинциала, это ревность к моей московской
жизни. А когда
мы с ним сильно ругались, то мирились на том, что занимались любовью. И в моей
жизни было
всего два человека, которым я могла позволить делать все что угодно, зная, что
эти мужчины
меня берегут и не сделают мне неприятностей и роковых последствий. Первый был
мой муж.
При этом он наверняка знал, что тот день был опасный, я ему об этом сказала. И
вот мы с ним
замиряемся в постели, все замечательно, секс фантастический, и вдруг я чувствую
эдакую
стальную хватку его пальцев за мои ягодицы и ощущаю, что он кончил в меня,
просто
выстрелил в меня своей спермой! И вижу его блаженное выражение лица, и вдруг
понимаю, что
уже не ощущаю любимого человека. Его потные руки, цепко держащие меня за
задницу, - да.
Что я сижу на полу, на ковре, который не пылесосили две недели, пока я была в
Москве, -
тоже. А что это мой муж, которого я, единственного, всегда любила и люблю, - уже
нет. В
одну секунду, в этот момент у меня все перевернулось! Я увидела простую
гарнизонную и
нагло улыбающуюся рожу. Он стал не то что некрасивым, он стал безобразным. Я его
просто
возненавидела. И я сидела, и за эту пару секунд у меня перед глазами пролетела
вся моя
будущая жизнь - теперь, с ребенком, я буду жить здесь, в этом военном городке, в
котором у
мужа восемь любовниц или еще больше, но восемь я знаю лично. И я поднялась и
стала
собираться. А он мне говорит, что вот наконец-то я буду его женщиной, наконец я
никуда от
него не денусь, а рожу его ребенка. А я сказала: "Нет, не дождешься, я лучше
сделаю аборт, чем
рожу такую скотину, как ты". Тут он закатил мне дикую истерику. Что я вообще не
женщина, а
вамп. Что я просто ведьма, потаскуха, стерва. Я впервые видела своего мужа в
таком состоянии.
Он бегал по комнате и орал, что я садистка, что все мои слова о любви к нему
были ложь и
неправда, раз я так ненавижу часть его плоти в моем чреве. Это была дикая
истерика. Я
запахнула халат и убежала. И я помню себя стоящей на дороге и ревущей. А мимо
меня
машины на бешеной скорости проезжают. А у меня халат все распахивается, и на мне
нет даже
нижнего белья. Помню, я была в таких парусиновых туфельках, халат развевается, я
его одной
рукой держу, другой слезы вытираю и понимаю, что у меня нет денег. Правда, ехать
близко -
до Подгорска двадцать минут. И я с кем-то доехала, прибежала к маме и впервые
сказала ей,
что мне очень плохо. Такое было состояние. Правда, все закончилось хорошо,
аборта не было.
Не то сказалась перемена климата, не то нервы, не то еще что-то. Но вот ощущение
распахнутого платья до сих пор у меня осталось.
И после этого я стала безумно бояться, что могу забеременеть. У меня это
засело в
подкорке. И за неделю до срока я уже не могла думать ни о чем, кроме этого. Я
вдруг поняла,
насколько женщинам плохо. Я стала говорить об этом с другими девушками. У одной
шесть, у
другой семь, у третьей восемь абортов. Слушая их рассказы, я жутко
комплексовала, все на
себя переносила. И эти семь дней, которые самые важные у любой женщины, я
просыпалась
утром и, независимо от того, с кем я спала и вообще спала ли с кем-то, у меня
рука сама
сползала к животу и трогала: ну, где это? В каком месте это должно начаться? Я
напридумала
целую гамму симптомов, по которым я как бы узнавала - беременность или не
беременность.
Я стала мнительной, я просыпалась по ночам в поту, в кошмаре, что это со мной
уже
произошло, я вспоминала аборт, который видела как-то по телевизору. Это было
ужасное
зрелище! И совсем не так, как обычно показывают роды в кино, когда у женщины
легкая
испарина на лбу, она немножко пыхтит и стонет и уже раз - ребенок рождается.
Нет, не то. А
показывали реально, натурой - какая-то женщина в гинекологическом кресле, без
всякого
наркоза, с расставленными ногами, а рядом - огромный эмалированный таз с отбитой
краской.
И два человека - медсестра и врач. Вы видели приборы, которыми женщину
осматривают
гинекологи? Это огромные железяки наподобие фаллоса, причем в начале узенькие, а
потом -
все шире. Я после гинекологии не могу смотреть на мужчин. И вот эта женщина
лежит без
наркоза, орет благим матом. А к ней лезут такой проволокой, загнутой как буква
"Г", внутрь.
Меня трясло от этого зрелища! Эта кровь! У врача руки в крови, халат в крови,
какие-то синие
сгустки, какое-то месиво вываливается в эмалированный таз. И это все
продолжается долго
бесконечно! Я вспоминала эту телепередачу и я вспоминала мужчин, с которыми я
спала, но
которых я совсем не любила. И я думала: как я могла? А что, если бы я
забеременела? И как
мне дальше жить при моей любвеобильности и сексуальной всеядности? А что, если я
вдруг
рожу ребенка от человека, который не то что мне не нужен, а которого я ненавижу
буквально на
следующее же утро!
И я вспоминала о Мартине. Поскольку не вспомнить о нем было практически
невозможно.
Он звонил постоянно, но я поражалась не этому, а его тактичности. Он не донимал
меня своими
звонками, он был интеллигентен и вежлив до крайности. Если меня нет дома, он
никогда не
бросит трубку, он поговорит с мамой, обсудит с ней какие-нибудь новости, погоду,
перемены в
правительстве. Он поздравлял мою маму с днем моего рождения, восхищаясь, что у
нее такая
потрясающая дочь. Его звонки просто в корне улучшили мои отношения с мамой, а
точнее, ее
отношение ко мне. Потому что раньше я имела такое воспитание: да, ты, конечно,
хорошая
девочка, но дело в том, что ты обязана быть лучше. Никогда это "но" не
забывалось. Например:
да, ты хорошо занимаешься в школе, у тебя все пятерки, но по физике у тебя
четверка. Да, у
тебя диплом с отличием, но это наш Подгорский пединститут, а не МГУ. И хоть ты
расшибись
в лепешку, всегда это "но"! А после звонков Мартина мама как-то смягчилась ко
мне,
подобрела...
Так прошло четыре месяца, и вот я снова еду в Москву, в аспирантуру. Я
знала, что
Мартин будет на вокзале, хотя я уже забыла его, я не помнила даже его лица. У
меня не было
его фотографии, а за эти четыре месяца я словно прожила огромную новую жизнь.
Муж
пытался меня вернуть, и я пыталась вернуться к прежней самой себе, мы
периодически были
вместе, но я уже видела, что наш брак не имеет смысла. Эта затхлая жизнь в
военном городке!
Пьяные офицеры, их жены, их скотские совокупления... И моя шизофрения, мои
страхи
забеременеть. И та сцена, которая не выходила у меня из памяти, - как я стояла
на шоссе в
одном халатике, без нижнего белья, а мимо проносились грузовики и ревели мне,
как
проститутке... И муж, который перестал говорить мне, что я самая, самая, самая,
и я невольно
стала ставить себя в один ряд с его гарнизонными любовницами...
А на том конце провода, в Москве, - этот Мартин, его американское
спокойствие,
уверенность, что я к нему вернусь и что у нас все будет хорошо. И вот я ехала в
Москву знала,
что он будет меня встречать, хотя договаривалась с ним об этом даже не я, а
мама, он ей обещал
встретить меня и отвезти в общежитие. Но я не хотела готовиться к этой встрече,
моя голова
была занята похоронами прошлого: разводиться - не разводиться? Куда я еду?
Зачем?
И только при въезде в Москву, когда поезд уже клацал на последних стрелках
перед
Казанским вокзалом, я вдруг поняла, что нужно срочно накраситься. Зачем -
непонятно. Но я
стала лихорадочно рыться в чемоданах, началась дикая паника. Я перерыла все.
Губные
карандаши, тени, туши. Поезд дрожал, зеркало прыгало и падало, губы получились
какие-то
угловатые, у меня начался мандраж, что я не помню его лица. Помню снежинки в его
волосах,
помню джинсы на нем и лапти, но какие могут быть лапти на вокзале?!
И вот в таком совершенно невменяемом состоянии я въезжаю в Москву, поезд
идет вдоль
перрона, а перрон очень высокий, лиц не видно, одни животы. Потом все-таки
появились и
головы, я узнала Мартина, он стоял с розами, с роскошными розами, но он мне
показался
чужим. Чужой человек. И то же самое было, наверно, у него, потому что когда я
сошла на
перрон, между нами уже стояла эта чуждость. Знаете, есть контакт глаз, речи,
рук, а есть нечто,
что не называется никак, хотя кто-то называет это биополем, а кто-то ин
...Закладка в соц.сетях
