Жанр: Драма
Новая россия в постели
...отки и идти.
И дальше началось, как по часам. У вас в больнице все очень четко
поставлено. Поскольку
я от Олега Борисовича, то сразу иду к Петру Семеновичу. Нас было двое от него -
две
девочки, которые по блату. Я безумно благодарна Косте за то, что попала в эту
нестандартную
ситуацию. Например, я забыла трусы в одном кабинете, а во втором я забыла
бюстгальтер. А
мне говорят: ты не надевай колготки, просто так ходи! И я ходила в одной юбке,
ботинки на
босу ногу, а на шее бантик. И очень прикольно выглядела. Потом началось: где
живешь? Я
назвала адрес Мартина - так автоматом у меня это вышло: дом такой-то, телефон
такой-то.
Возраст. Давай руку, сейчас мы возьмем кровь. Ты проснись, не засыпай, где ты? У
меня было
ощущение, что я все понимаю, но со стороны это, наверно, выглядело иначе, потому
что
окружающие наблюдали за мной. Так, крови нет, пальцев нет. Да что ж такое, черт
подери!
Помассируй ладошку! Руки холодные. Медсестра говорит: ты вообще что-нибудь ешь?
Я
говорю: ем. А что ж у тебя с пальцами? Снова мнет. Мне больно. Пальцы щемит. Она
говорит:
держи вот так руку! Кровь течет, капает с руки. Костя кричит: "Алена, как твоя
фамилия?"
Какие-то документы нужно заполнять. А ему: вот, твою мать, трахаться ты знаешь
как, а
фамилию не спросил. Он говорит: "Да не муж я ее, не муж! И не любовник! Просто
друг,
понимаете?" Ему говорят: "Ладно, знаем мы таких друзей, тут такие друзья каждый
день
сквозняком проходят! Лучше держи ее, она падает". Крик, шум, все впадают в
истерику, а я
прихожу в себя и говорю: что за проблема? Моя фамилия Куликова. И все замолкают.
Видимо,
они ожидали какой-то истеричности, обморока, я встала и пошла на мазки. А потом
- это
кресло. Попке холодно. Помню: лежу в какой-то рубашке, которую мне Костя нашел.
Медсестра говорит: подвинься ближе. У нее в руке такая штука огромная с длинным
носом,
загнутым желобком. И я понимаю: если она в меня это впихнет, то на аборт уже
можно не
ходить. Она говорит: "Закрой глаза, раз ты такая нервная. И не кричи. А то как
давала - не
кричала, а как..." Но тут она посмотрела мне в глаза и замолчала. Не знаю, что
она такое
особенное увидела, но говорит: "Ну ладно, все, я не буду, успокойся". А я лежу,
уже
расслабилась, будь что будет. Она говорит: "Все. вставай, иди в операционную.
Колготки
можешь не надевать. Операционная через две двери".
Я выхожу. Костя говорит: где твои трусы? Я говорю: а откуда ты знаешь, что
на мне нет
трусиков? Он говорит: я вижу. Я говорю: "Костя, я не знаю, где мои трусики". Он
говорит:
"Ладно, все, успокойся. Все нормально, иди". И я захожу в операционную, а она
как бы из двух
частей - предбанника и самой операционной. А предбанник - это комната такая и
коечки.
Коечка - тумбочка, коечка - тумбочка. На двух койках лежали девочки, которым
только что
сделали операцию, и они от наркоза отходили. Одна бредила, а другая уже все,
пришла в себя и
спит. И на их койках красивое постельное белье, голубое и с белыми лебедями. А
на всех
остальных - просто клеенка. И стульчики около каждой койки. А я была с девочкой
от Олега
Борисовича. Она такая черненькая, волосы темные. И поскольку я свои экзекуции
проходила
после нее, то она уже одета в халат, такой длинный, но без рукавов. Я смотрю на
ее руки, а по
ним кровь течет и прямо ей на тапочки, на голубые помпончики. Тут ее куда-то
позвали, и она
ушла. А я осталась одна. И мне сразу: раздевайся, тебя позовут. А там грязные
полы. Могли бы
и помыть, думаю. Смотрю на потолки, а они в трещинках, и в углах паутина. И я
понимаю, что
нужно себя вести тише, потому что девочки спят. Но я уже завелась от своей
обреченности, я не
могу быть тихой, я хожу и со злостью шаркаю по полу незастегнутыми ботинками. И
думаю:
вот я стерва какая! Тут вижу, что та девочка, которая только что ушла, разделась
не на
правильном стуле. Стул, на котором ей нужно было сложить одежду, с левой стороны
от
кровати, а не с правой. А я человек очень аккуратный. Я беру вещи этой девчонки
и просто
ляпаю с моего стула на ее стул. И начинаю развешивать свою юбку, снимаю
колготки, ботинки
с грохотом падают на пол.
Думаю: а, черт, пускай! И сняла все-таки шарфик свой наконец-то. Все
развесила на стуле.
Но рубашку не снимаю, потому как в чем же я останусь? Ведь за мной сейчас
придут. Но никто
за мной не приходит. Ни через пять минут, ни через десять. Я села на клеенку и
сижу одна, как
дура, на паутину смотрю. Натянула вот так рубашку на ноги, чтобы ноги закрыть, и
сижу
комплексую, раскачиваюсь, как дауны раскачиваются. Думаю: что-то ж нужно делать,
что ж
так сидеть? Но занять себя совершенно нечем. Смотрю на этих девочек: одна в
кайфе, другая
спит. А я сижу и думаю: вот, смотри, тебе сейчас плохо и холодно, противно и
живот болит.
Вот и питайся злостью, злостью, злостью. И понимаю, что я плачу. Тут эта девочка
просыпается, говорит: ты чего плачешь? Чего теперь плакать-то? А я реву и
раскачиваюсь.
Вдруг заходит мужчина в халате, правая рука вся йодом испачкана. Заходит и
говорит таким
тихим голосом, как удав: ну, здравствуйте, я ваш анестезиолог. Вкрадчиво так
сказал, но
каждое слово слышно - так наркоманы разговаривают, так питерский Андрей
разговаривал. Я
глянула на него и опустила голову. При этом я понимаю, что ему-то нужно войти со
мной в
контакт, но я не поддаюсь. Ты пляши и танцуй, тогда я на тебя внимание обращу. А
так не буду.
Он начал спрашивать про какую-то ерунду: а была ли у вас аллергия? А на что? На
яйца, сало,
шоколад. Значит, только на пищевые? Да, угу. А вот у вас такие красивые зубы,
когда вам их
ремонтировали, вам делали наркоз? А я снова: угу, конечно. А он очень
внимательно слушает,
потом сел на койку и говорит: стоп, а ты почему не переоделась? Я говорю: "Я
вообще не знаю,
зачем я сюда приехала. Я сейчас на вас смотрю, мне нравится с вами
разговаривать. Но за
чашкой кофе, а не так. Мне вообще холодно сидеть на этой клеенке". Он говорит:
"Да, я
понимаю, тут прохладно". И взял меня за руку, а руки у меня ледяные. "Ты знаешь,
-
говорит, - халат мы тебе найдем, не переживай". И ушел, а вернулся с халатиком,
говорит:
раздевайся. Я говорю: отвернитесь, пожалуйста. Он отвернулся, я сняла рубашку,
надела халат
и говорю: а он без пуговиц! Он говорит: черт возьми, действительно без пуговиц.
Я говорю: я
не могу в таком халате идти на операцию! Он говорит: почему? А потому, говорю,
что у меня
дома красивая ночная сорочка. Можно ли послать Костю на машине за моей ночной
сорочкой?
Он говорит: ты знаешь, наверно, уже не получится, некогда.
И в этот момент вводят ту девочку, которая раньше меня. И она в том же
халатике без
рукавов, но весь подол этого халата в крови. Просто как будто его специально в
крови
замачивали. И у нее странно крутится голова. Ее ведут, а она как-то падает. У
меня просто -
все, сердце остановилось. А анестезиолог обнимает меня за талию: ну, пошли.
Думаю: ну все,
детка, допрыгалась! Захожу в операционную комнату, там ничего особенного нет.
Только это
злосчастное и безумно унижающее кресло, застеленное окровавленным полотенцем. И
кушетка, две медсестры и Олег Борисович. И он говорит: так, пеленку нужно
сменить. А они:
"Олег Борисович, больше нет пеленок". Он говорит: ну, как-то нужно вытереть
кровь. И я
понимаю, что мне предстоит ляпнуться в это окровавленное кресло. А они убирают с
него
кровяное полотенце, как-то вытирают и кладут два бумажных листа. Все, говорят,
ложись. Я
офонарела. Я уже не соображала, что происходит. Я легла и уползла в самую
глубину кресла. А
Олег Борисович меня за талию взял и сдвинул к краю. Я почувствовала, что ногам
стало
холодно. Медсестры стали мазать меня йодом и весь живот обожгло. Анестезиолог
взял мою
руку. Я спросила: а можно через маску, я не люблю в вену. Он говорит: это очень
несложная
операция, поэтому через маску - нет. Взял мою руку и гладит ее, гладит. Я сразу
вспомнила
питерского Андрея - у него была огромная комната с большим старинным креслом,
красные
шторы на окнах и большая собака. И он тоже брал мою руку и гладил всегда,
уговаривал. И я
туда переключилась, на ту комнату, на те красные шторы, на собаку мастифф. И не
чувствовала
ничего, кроме руки.
А им нужно, чтобы я разговаривала. Потому что когда у меня язык начнет
заплетаться и я
замолчу, то, значит, пентатол заработался уже под наркозом, и можно делать
аборт. И я помню,
что они стали расспрашивать меня о Ялте, а потом больно-больно перетянули мне
руку. И все
- на этом заканчивается моя память об операционной. А дальше какой-то бред, меня
куда-то
принесли, я брыкалась на кровати, и было много рук, которые меня держали. Но я
не
чувствовала физической боли. Я сбрасывала подушку, я лицом тыкалась в клеенку,
которая
была там постелена. И, помню, Костя кричит: "Алена, это я! Ты уже два часа вот
так!
Перестань!" А меня тошнит, мне плохо, я руками разбрасываюсь. Оказывается, они
во время
аборта попали инструментом в кишечник, я от болевого шока дышать перестала, и
меня к вам
привезли, в реанимацию. И это вы меня к жизни вернули, какие-то лекарства мне
вкалывали,
массаж делали. Когда я пришла в себя, тело у меня было все в синяках, а ягодицы
я просто не
чувствовала от боли - столько вы в меня всего вкололи, там дырок от иголок не
сосчитать.
Поднимаю голову и вижу, что потолок едет, в больнице уже темно, никого нет,
только
уборщица моет полы и говорит: "Девушка, вы тут так всех напугали! Уж лучше бы
вам спираль
вставить. Я тут слыхала, что есть лекарство, которое вкалывают, и три месяца ты
не
беременеешь..." Я думаю: о чем она говорит? А она свое: "И что это с вами было?
Вы не
дышали. Олег Борисович перепугался, вызвал Николая Николаевича, вас сюда
привезли, а мне
ж полы мыть надо. А тут вас возят..." То есть она, видимо, с той же целью это
несет, чтобы я не
пропадала в беспамятство. Ну, я встала с койки и тут же упала около. И, падая,
увидела, что
падаю в кровь. В свою, наверно. Поднимаюсь и снова падаю. Думаю: ну все! А мне
нужно в
туалет. А уборщица говорит: не нужно тебе в туалет, потому что тебе нечем. Но у
меня же
принципы, я говорю: нет, нужно! Она говорит: ну иди, попробуй дойти. А я без
одежды, только
в халате без пуговиц. Дошла до туалета и упала, ударилась головой об унитаз. А
дальше помню,
что меня Костя поднял и говорит: "Так, больше никуда ни ходу! Если хочешь в
туалет, можешь
сделать прямо там, где лежишь". Я говорю: ладно. И меня стало безумно тошнить, я
стала
снова терять сознание. Он заорал: "Ольга, быстрей сюда!" Пришла какая-то Ольга.
И прямо в
коридоре мне что-то вколола, дала пузырек нашатырный и говорит: "Только в нос не
вливай,
потому что слизистую сожжешь. Но нюхай, иначе ты просто не дойдешь до койки". Я
стала
нюхать. Костя снял с себя пиджак, завернул меня в него. А дальше я плохо помню.
Надо было
пройти коридор. "Ты готова? Держись". Я прошла и в реанимации снова легла.
"Костя, ради
Бога, только не отпускай мою руку".
Он мне руку свою отдал, и я уснула. Я засыпала, а он говорил: "Почему ты
скрыла, что
употребляла наркотики? Тебе анестезия противопоказана, ты могла вообще умереть,
тебя
Николай Николаевич еле откачал". Я хотела сказать: "А кто меня спрашивал про
наркотики?"
- но сил не было и слова сказать. Их и сейчас нет. Последнее, что я помню, -
вас. Как вы
прибежали из лаборатории и сказали Косте, что у меня какая-то бактерия
"псеудомонас
инувин". Которая якобы давно в моем кишечнике скрытно сидела, а во время
операции пошла
гулять по всему организму. У Кости руки задрожали, он говорит: все, накрылась
моя карьера! Я
хотела его утешить, сказать, что я выживу. Но не смогла и уснула.
Конечно, Наташка с перепугу позвонила Мартину и сказала, что я в реанимации
после
аборта. Думала, что он примчится ко мне, но он не приехал ни с цветами, ни без.
И Савельев не
приехал. И вообще никто. Только вы сражались за мою жизнь, но, похоже, и вы
отступили. Или
вам не дали в институте иммунологии волшебного крысиного лекарства, или...
Знаете, Николай Николаевич, когда-то, тысячу лет назад, в той моей жизни,
когда мне
было 24 или 25, гениальный Савельев сказал, что мое неумение выстраивать
стабильные
личные отношения с окружающими имеет какое-то мудреное научное название, которое
в
переводе на простой русский язык звучит как синдром алкогольной
наследственности.
Но ведь это приговор всей России!
Нет! Я не хочу этого! Дети не отвечают за своих отцов!
Мы не виноваты в алкоголизме, коммунизме, ленинизме и сталинизме наших
предков!
Мы хотим любить, жить и рожать детей, не обремененных ни нашими грехами, ни
болезнями предыдущих поколений.
Господи, дай нам этот шанс! Кого нам еще просить, кроме Тебя...
...Все, Николай Николаевич, я не могу больше. Нет ни сил, ни голоса, ни
пленки. На
последней кассете осталась одна-единственная песня Луи Армстронга - моя любимая.
Я не
могу ее стереть, ведь я под нее столько мужчин на постельные подвиги подвигла!
Вслушайтесь
в его хриплый голос, окрашенный улыбкой, вникните в каждое слово:
When a little blue bird,
Who has never said a word,
Starts to sing: "Spring! Spring!"
When the little blue bell
In the botton of the dale
Starts to ring: "Ding! Ding!"...
Я дослушивал эту кассету в Нью-Йорке, в больничной палате "Маунт-Синай
госпитал",
пока врачи готовили меня к операции. Никогда прежде я так напряженно не
вслушивался ни в
слова песен западных исполнителей, ни тем более в шорохи пленки на моем
диктофоне. Мне
хотелось уловить хотя бы на фоне, в глубине звуковой дорожки слабеющий голос
Алены. Но я
слышал только великого Луи, он пел с неподражаемыми смешинками в голосе, и слова
его песни
могли, конечно, вдохновить на сексуальные подвиги даже импотента. Вот что он пел
- в
переводе на русский:
Когда крохотная птичка,
Которая никогда не поет,
Вдруг начинает петь: "Весна! Весна!"
И когда голубой колокольчик
Даже в глубине ущелья
Начинает звенеть: "Динь! Динь!"...
Это значит: природа
Просто приказывает нам
Влюбиться, о да, влюбиться!
И тогда птицы делают это!
И пчелы делают это!
И даже необразованные мошки
делают это!
Так давай же займемся этим!
Давай полюбимся, детка!
В Испании даже баски делают это!
Латыши и литовцы делают это!
Так давай же займемся этим!
Давай полюбимся, детка!
Все голландцы в Амстердаме
делают это!
Не говоря уже о финнах!
Так давай же займемся этим!
Давай полюбимся, детка!
Крестьяне в Сиаме делают это!
Аргентинцы без всякой цели
делают это!
Люди говорят, что в Бостоне
даже бобы делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!
Все романтические
морские губки делают это!
Моллюски на морском дне делают это!
Даже ленивые медузы делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!
Угри и электрические скаты
делают это!
Золотые рыбки делают это!
Даже черви, прости меня Боже,
делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!
Комары и москиты делают это!
Каждая букашка,
каждая тварь делает это!
Let's do it!
Let's fall in love!
И самые респектабельные леди
делают это,
Когда их призывают
на то джентльмены!
Даже математики в Европе делают это!
И даже блохи делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!
Поверь, что шимпанзе
и в зоопарке делают это,
И австралийские кенгуру делают это,
И высоченные жирафы делают это,
И даже тяжеленные гиппопотамы
делают это!
Let's do it!
Let's fall in love!
Хриплый Армстронг затих на последнем аккорде, магнитофонная пленка еще с
минуту
пошипела в моем диктофоне, но голоса Алены я не услышал, и диктофон выключился.
Я понял, что там, в московской реанимации, Алена уснула. Уснула или...
Я не стал ждать своего выхода из больницы, а прямо из палаты позвонил в
Москву, в
кабинет Николая Николаевича.
- Реанимация, - услышал я после шестого гудка.
- Можно Николая Николаевича?
- Его нет! - И в трубке затюкали гудки отбоя.
Привычный к московской вежливости, я снова набрал код России, код Москвы и
семизначный московский номер.
- Алло! - сказали на том конце провода.
- Я звоню из Нью-Йорка. Пожалуйста, не бросайте трубку. Как мне найти
Николая
Николаевича?
- Я же вам русским языком сказала: его нет!
И - бац! - опять гудки отбоя.
Но не на того напали, подумал я и, сделав еще шесть звонков и козыряя своим
подарком
больнице, выудил у секретарши главврача домашний телефон Николая Николаевича.
Набираю
номер и мысленно готовлю вежливое вступление: "Здравствуйте, Николай Николаевич.
Большое спасибо за подарок. Я прослушал все десять пленок и хотел бы узнать,
удалось ли вам
застать эту девушку в живых. Или..."
- Алло... - произнес на том конце провода настолько знакомый женский голос,
что я
онемел. - Алло! - повторила она и засмеялась: - Ну, говорите же, черт подери! Я
безумно
спешу...
Это были те самые "черт подери!" и "безумно", которые я раз десять слышал
на
московских пленках.
И я понял, почему Николай Николаевич с такой неохотой отдавал их мне. Я
понял это и
положил трубку.
Эпилог
Когда я работал над этой книгой, моя жена постоянно доставала меня
вопросами: зачем
ты ее пишешь? Какая у тебя сверхидея? Что ты хочешь ею сказать?
Я долго уходил от прямых ответов, поскольку сам не знал, что на это
сказать. Но потом, к
концу работы, это выяснилось само собой.
С помощью этой книги я, как мне кажется, познал новую Россию куда больше,
чем за все
свои предыдущие поездки от Москвы до Курил. И тогда я смог объяснить своей жене
смысл
этой работы.
- Да, новое поколение россиян отличается от моего поколения, - сказал я ей.
- И даже
от твоего, хотя ты моложе меня почти вдвое. Они более раскованны при обсуждении
самых
интимных вопросов секса, они увлечены эротикой, они экспериментируют так и эдак
или,
говоря по-старому, они "распущенны дальше некуда". Но и стрессовых ситуаций в их
жизни
куда больше, чем в годы нашей юности. Однако при всех их "закидонах", при всех
их
экспериментах с полигамностью, открытым браком и прочее я не встретил среди них
ни
мужчину, ни женщину, которые "в сухом остатке" не мечтали бы о самом простом и
вечном -
верности, любви, нежности и стабильности отношений. Спасибо тебе, что ты
разрешила мне
написать эту книгу и верила мне, когда я над ней работал. Быть женой автора двух
"России в
постели" - серьезное испытание.
Эта книга была бы невозможна без активной помощи моего друга и
кинодраматурга
Эдуарда Дубровского.
Я также сердечно благодарю адвоката Бориса Абушахмина, генерал-майора
Владимира
Овчинского, полковника Юрия Торопина, подполковника Алексея Симонова,
профессоров
Вадима Петровского, Николая Дидковского и Алексея Литвинова, психотерапевта
Виктора
Самохвалова и людей без погон и ученых званий, но не менее доброжелательных -
Михаила
Рудяка, Андрея Чижика, Константина Щербакова, Леонида Огородникова и Алексея
Краснова
за помощь, которую они оказали мне при сборе материала для этой книги.
Я хочу отдельной строкой выразить признательность своим коллегамжурналистам
газеты
"АиФ" Наталье Желноровой, Виктору Романенко и Борису Муратову, а также
редакторам
"СПИД-Инфо" Андрею Манну, Петру Селинову и Илье Готзелю.
Я признателен всем, кто принял очное и заочное участие в семинарах на тему
"Секс при
переходе от коммунизма к капитализму".
Не могу не отметить и замечательных врачей профессора Юрия Аляева, Андрея
Винарова,
Леонида Раппопорта, Александра Киршенбаума, Глена Хаммера, Олега Лифшица, Юрия
Гущо
и экстрасенсов Александра Тетельбойма и Веру Окорокову - их совместными по обе
стороны
океана усилиями я из больничной палаты вернулся к письменному столу и смог
дописать эту
книгу.
Я признателен своему другу американскому психотерапевту доктору Эрнсту
Лейбову за
моральную и профессиональную поддержку, а также за те замечания, которые он
сделал мне по
прочтении рукописи. Если в этой книге все же остались какие-то медицинские
неточности или
ошибки, то это только вопреки его советам и поправкам.
И наконец, - но не в последнюю очередь! - я от всей души благодарю всех тех
не
поименованных тут женщин, которые с такой откровенностью поведали мне самые
интимные
эпизоды своих приключений на панели, в постели и в любви.
Дорогие читатель и читательница! Если у вас есть истории, которыми вы
хотите
дополнить эту книгу, пишите мне по адресу:
129085, Москва, Звездный бульвар, 21.
Издательство "АСТ".
Главная редакция, Эдуарду Тополю.
ЧИТАТЕЛИ - ЭДУАРДУ ТОПОЛЮ
и
Э. Тополь - читателям
(Послесловие к русскому изданию)
"Здравствуйте, мой любимый писатель! Сейчас вы будете заливисто смеяться -
"Россию в постели" я прочитала в пенсионном возрасте. Наконец-то до меня дошел
смысл
выражения "Вы бы знали, какая она в постели..." Я всю жизнь ломала над этим
голову, а тут
вдруг ваша книга. Кстати, я не одна такая. Моя подруга (на десяток лет моложе)
тоже до
последнего времени была убеждена, что браки заключаются исключительно для того,
чтобы
сообща обсуждать прочитанную литературу. Ну а уж если нельзя обойтись без "того
самого", то можно и потерпеть. "Россию" мы с ней читали по очереди, и обе,
конечно, были в
шоке. Жизнь показалась убогой - что-то большое, возможно, самое главное,
осталось в
стороне...
В этом году у вас, кажется, юбилей. Сердечно поздравляем вас, желаем новых
творческих достижений, а нам - встреч с вашими замечательными книгами. У вас все
темы
здорово получаются, напишите еще что-нибудь лирическое, для души..."
"Здравствуйте, Эдуард! Пишет преданный Вашему творчеству читатель. Первый
раз я
с Вами познакомился летом, когда в руки попала книга "Россия в постели".
Прочитав ее, я был
в восторге. Не буду писать, что меня потрясло в этой книге, так как прочитал
несколько
Ваших книг и могу выразить свое мнение о всех прочитанных.
В Ваших книгах меня прельщает стиль, простота слов. В некоторых местах,
когда
читаешь книгу, мурашки по телу идут. Я даже, читая Вашу книгу, раза два проезжал
свою
остановку. Дочитывая Вашу книгу, знаешь, что у меня в запасе лежат на полке еще
несколько
непрочитанных Ваших книг, и на душе становится теплее. На сегодняшний день у
меня
четырнадцать Ваших книг. Дорожу ими. В заключение хочу пожелать Вам здоровья
крепкого,
желания писать удивительные книги. Помните, Ваши книги дают стимул к жизни, душа
раскрывается и, когда встречаешься с недобрым, то Ваши книги помогают не унывать
и
продолжать видеть в жизни светлое и доброе. Может быть, это звучит очень
возвышенно,
но это так. Я пишу то, что думаю.
Сергей. Подмосковье"
"Уважаемый Эдуард Тополь! Когда я прочитала одну из Ваших книг, возник
интерес ко
всему Вашему творчеству. Брала все, что попадалось, и в результате прочла все,
даже Ваши
сценарии к фильмам. Отчего такой интерес? Я отвечу. Мне нравится ваш стиль, то,
как Вы
излагаете мысль, одним словом - Ваш язык. При чтении уже одно это доставляет
удовольствие. "Игра в кино" - это книга, которую я прочла, не отрываясь...
Сейчас читаю
"Жизнь, как роман" и мне кажется, что Вы стали близким мне человеком, с которым
я все с
большим удовольствием делю свой досуг. Ваши рассказы и очерки трогают до глубины
души. Я
даже приняла Вашу "Россию в постели", правда, с оговорками автора в предисловии.
Вы
правы, что эта книга лечит. Я иногда ее перечитываю, ложась в постель к мужу,
чтобы
поднять себе настроение...
Людмила, 51 год, Казахстан"
"Здравствуйте! Пишет Вам поклонник Вашего творчества. Еще в институте я
прочитал Ваш пятитомник. Большинство произведений мне чрезвычайно понравились. С
тех
пор я стараюсь покупать все Ваши книги. Ни одна из прочитанных мной ранее книг
так не
затягивала меня в свои сюжет и не заставляла переживать все события, будто они
происходят совсем рядом, как Ваши книги. Особенно удачны, на мой взгляд, те Ваши
произведения, которые были написаны ранее - "Журналист для Брежнева", "Красная
площадь", "Московский полет" и пр. - они цепляют за душу и уносят тебя в другой
мир (а
скорее, в другое время). Роман читается на одном дыхании и, в конце, когда
возвращаешься
обратно в настоящее время, долго сидишь и вспоминаешь пережитое. К следующему
роману
можно переходить не ранее, чем на следующий день, когда впечатления от
предыдущего
романа немного сгладятся...
Александр, 24 года, Москва"
Черт возьми! Все-таки я дожил, дожил до ваших писем! Каждый раз, когда из
России
доходит до меня такое письмо, я - признаюсь - читаю его чуть ли не со слезами на
глазах и
"мурашки по телу идут", как выразился один из моих корреспондентов. И почему-то
каждый
раз уже на третьей - пятой строке такого письма я вспоминаю Сережу Довлатова.
Сразу
оговорюсь: мы не были ни близкими друзьями, ни приятелями. Мы как бы
сосуществовали в
бурном мирке русско-эмигрантской нью-йоркской колонии начала восьмидесятых и
даже
слегка конкурировали - он при полном безденежье и на голом энтузиазме создавал и
редактировал "Нового американца", а я - первое в США русское радио и
телевидение. Но
энергично растрачивая себя на эти (и многие другие) благоглупости, мы при
случайных
встречах каким-то внутренним чутьем опознавали друг в друге не только соперников
за
подписчиков, но и что-то иное, надревностное. Так два судна, встречаясь в море,
приветствуют
друг друга вежливыми гудками, но избегают более тесного сближения. Высокий,
крупный и
почти всегда окруженный Вайлем, Генисом и Меттером, Сережа поверх голов этой
свиты,
ревниво игравшей своего короля, протягивал руку: "Здравствуйте!". Да, мы были на
вы, хотя в
эмиграции все переходят на ты еще до того, как узнают ваше имя. Но именно потому
наше вы
было между нами знаком и символом взаимного внимания. И еще одним крохотным
нюансом
объяснилось его "поверх барьеров" дружелюбие - моим неучастием во всеобщей
погоне за
постоянной зарплатой. Обремененный семьей, Сергей не мог позволить себе моей
свободы
жить на доллар в день и вынужден был пробиваться в рабство поденщины на иной
"Свободе"
- там, в вестибюле и коридорах этой радиостанции, новоявленным журналистамэмигрантам
нужно было отсиживать часами, а то и сутками в ожидании, пока замшелые (но зато
штатные
со времен Второй мировой войны) короли антисоветского эфи
...Закладка в соц.сетях
