Жанр: Драма
Новая россия в постели
...туицией
или звериным
чутьем. Так вот, я вышла с ощущением, что он мне чужой человек. А тут эти
чемоданы. Это
давало мне отстраненность. А чем отличается психолог от обыкновенного человека?
Психолог
выходит из потока и наблюдает его снаружи. И тогда он видит, где кто стоит, как
нужно их
повернуть. И вот я смотрю на нас со стороны и вижу эти безумные розы. Они до сих
пор висят
у нас на стене в квартире. Хотя теперь, я думаю, он их уже выбросил. Но пока я
там жила, эти
розы висели. Они были безумно длинны, их стебли были одного с ним роста. Он
держал их в
руках, они упирались в землю - огромный букет пунцовых роз. Я вышла из вагона, и
очень
холодно мы с ним встретились. У меня в руках сумочка и эти розы, у него в руках
зонтик, а кто
несет пять моих сумок и чемоданов, мне не важно - наверно, носильщик. Главное, о
чем я
думала: Боже мой, это не то, не тот человек, не мой! Мартин говорит: "Поехали ко
мне". А я
поняла, что не хочу и не буду больше потакать его желаниям. И мы поехали на
шоссе
Энтузиастов, в аспирантское общежитие, где мне дали комнату. Причем я, конечно,
всего что
угодно, могла ожидать от Москвы, но не такого убожества. Обшарпанные обои,
какой-то стол с
рваной клеенкой, на окне одна гардина, штор нет, багетка сброшена, кровать -
солдатская
койка и матрац весь в пятнах, уписанный.
Я как вошла, так вся моя спесь сошла сразу! Я поняла, что, если я в этом
убожестве буду
жить, я себя женщиной чувствовать не буду. И так мне стало жалко себя! Боже,
думаю,
Господи, за что мне это? Плюс у меня вспыхнуло чувство стыда за свое отечество.
Я же была с
иностранцем. Думаю, ну вот, он теперь на всю Америку распишет, как живут наши
аспиранты.
Сели мы с этими чемоданами. Я понимаю, что хочу есть. Но смотрю на Мартина и
думаю: он
такой чистый, рубашка белоснежная, галстук шелковый, костюм с иголочки, светлое
пальто,
перчатки - думаю, он будет кривиться, плеваться. А он вдруг так легко, между
прочим:
ничего, говорит, жить можно, сделаем ремонт. И - снял все мое раздражение.
Вытаскивает из
моей сумки мамино варенье, какие-то печенья. И тут по столу бежит большой черный
таракан.
А у нас нет тараканов в провинции. Есть мухи весной, есть комары в лесу, но
тараканов нет.
Меня чуть не вырвало. Я растерялась, сижу в ужасе с этим вареньем, оно капает
мне на платье,
а я не знаю, как быть. Была бы это мышь, я бы просто подпрыгнула. А таракана я
не ожидала. И
тут Мартин очень аккуратно и даже изящно, перчаткой убил этого таракана и
смахнул. Ой,
говорит, не переживай, это тебе просто показалось. И мы начинаем есть. А у меня
слезы текут
на мою косметику - так мне себя жалко стало. Тут второй таракан бежит и опять по
столу. Я
уже отвернулась, а Мартин быстренько и его убил. Я говорю: "Знаешь, я хочу
побыть одна, мне
нужно самой пережить этот бедлам. Не мог бы ты уехать?" Он говорит: "Конечно,
как
скажешь. Я не буду тебя принуждать, ты человек свободный". То есть мы с ним
продолжили
отношения откровенно, без ссор и эксцессов. С мужем у нас тоже всегда были
отношения
взаимопонимания и искренности но потом - бам, бам, бам, эти скандалы, истерики.
А тут все
ровно, спокойно, взвешенно. Он говорит: "Я не могу обещать, что у нас с тобой
все будет
хорошо и надолго. Я сейчас этого не чувствую. Но я бы очень хотел начать с тобой
все заново.
Потому что для меня ты человек особый. Хочешь попробовать? Я был бы очень
счастлив. Но
если нет, я не буду тебя заставлять". И ушел. Я посмотрела ему вслед и решила,
что нет, все,
закрыли эту страницу, гуд-бай, Ю-Эс-Эй! И поехала к своей подруге, к Люде.
Он оказался там. Под предлогом поздравить Люду с помолвкой. Я разозлилась,
потому
что Люда - моя единственная подруга и он просто высчитал, где я могу быть в тот
вечер. Мы
сидели, разговаривали, мы очень здорово смотрелись вдвоем, но я помню, как я
рыдала в
ванной. Я зашла в ванную, позвала Люду, а у них совмещенный санузел, я сидела на
унитазе
без крышки, проваливалась в дыру и ревела: "Людка, не могу я с ним! Я как
вспомню те
безумные ночи, мне плохо делается". А она сидит на краешке ванны и говорит: не
можешь,
скажи, ему об этом. Я говорю: и этого не могу! Она спрашивает: "Не можешь
психически или
физически из-за его размеров?" "Да никак не могу! При чем тут размеры? Не
размеры играют
роль! Важно ощущение! Если я с ним спала две недели и не почувствовала даже
симпатии, то
он не мой человек, я не могу с ним находиться. Нет легкости, нет свободы, полета
нет!
Американец какой-то! С нашим я могу развернуться и пойти заниматься любовью ни с
того ни
с сего. Просто - раз и все. А с ним это невозможно! У него все взвешенно,
спокойно. А тогда в
чем же кайф?" Она говорит: "Если ты не хочешь его, скажи ему". А я: "Да не могу
я этого
сказать! Потому что у нас с ним были моменты, когда нам было хорошо. Он только
что, за
столом, взял меня за руку, и я чуть не кончила! Но я знаю, что это не то, не от
сердца..." И я
рыдала в том туалете, мы там сидели очень долго. Может быть, я хотела, чтобы она
меня
уговаривала к нему поехать? Не знаю...
Потом я вышла из ванной, у меня вся рожа зареванная и перекошенная, а он
сидит весь
такой фирменный, причесанный, в темном костюме от "Армани". И я подумала:
хватит, утро
вечера мудренее, не буду сейчас ничего решать. Тем паче что, как учил меня Оскар
Людвигович, "решить" в переводе с греческого - это убить. Даже в нашем жаргоне
это есть -
порешить. С Игорем у меня все развалилось, а тут человек такой яркий, способный
и
респектабельный. Такими не швыряются, зачем я буду так лопухаться? И мы поехали
к нему.
Но ничего не произошло, мы только разговаривали. Хотя помню, как я стеснялась
открыть у
него холодильник, не знала, как сидеть, как держать себя. На что я согласилась
тогда? На то,
что я иногда, в выходные дни буду к нему приезжать. В пятницу, на уик-энд, будем
как-то
общаться, но не больше. На большее я не была готова. Он согласился на это. А что
он мог
поделать?
И тут началась довольно неплохая жизнь, потому что в будни я принадлежала
самой себе
и жила как хотела. Я познакомилась с мальчиком, который окончил режиссерские
курсы, а
работает в медицинской структуре, но для души у него театр, где он играет, и
какая-то студия
пантомимы, которую он ведет в каком-то колледже. Он мне говорит, что он в меня
влюблен, и
ведет меня в эту студию какие-то шнурки изображать, какую-то ересь. Но мне было
интересно
с ним. Мы там дыхание развивали, пластику. Потом стали ходить в Щукинское
училище, на
спектакли, в театры. У меня была своя жизнь. Порой звонил Мартин, он меня вечно
приглашал
куда-нибудь "аут", как говорят американцы. То есть в кино, в ресторан, в гости.
Я хотела -
ехала, хотела - отказывалась. Потом у меня появился еще какой-то мальчик. А к
Мартину я
приезжала в пятницу вечером, и мы с ним проводили в постели ровно полтора дня. И
регулярно
звонил Савельев и спрашивал, сколько раз сегодня кончил Мартин - двенадцать или
восемь?
Он был в курсе всех наших отношений, телефон был в постели, и там же была еда.
И все это было нескончаемо. Я так уставала, что в воскресенье утром, когда
я выходила на
улицу и вдыхала свежий морозный воздух, я была счастлива. Не буду врать, что я
все еще
мучилась в постели с Мартином. Но и не кайфовала. Было и было. А потом я поехала
домой на
каникулы, я должна была развестись с мужем. А потерять мужа, даже самого
плохого, для
любой женщины - уже депрессия. И для меня тоже, тем паче что Игорь плохим
никогда не
был. И вот я бросила учиться, я сидела дома, у меня разболелась спина, скорей
всего это была
невралгия, но меня лечили массажем и таким болезненным, просто до крика. Я
лежала на столе,
абсолютно голая, в подвальном помещении какой-то больницы, там было холодно,
мануальный
терапевт тянул мою левую руку в одну сторону, а правую ногу в другую и буквально
разрывал
меня! Я ревела. Я ездила туда с мамой или одна, и однажды, когда я приехала
одна, разделась и
легла на стол, этот терапевт вдруг стал меня обнимать, лапать, лезть мне в губы.
А от него
водкой разит, он в перерывах между сеансами выпивал за ширмой, я видела. Я стала
отбиваться
от него, а он навалился: "Ну, чего ты? Перестань!" У меня все онемело внутри,
хочу кричать и
не могу, это как в страшном сне, еле я от него вырвалась. Но у меня наступила
фригидность,
впервые в жизни я перестала хотеть мужчин. Вообще - никого, по-настоящему.
Возвращаюсь
в Москву, и тут - этот Мартин, такой роскошный, обаятельный, обнимает меня,
трется, как
теленок, и чуть не плачет от радости!
А я не могла даже думать о сексе. Он ко мне прикасается, а у меня какой-то
рефлекс
срабатывает, я не возбуждаюсь, а зажимаюсь в комок. То есть это стандартный
рефлекс всех
жертв насилия, но я впервые с этим столкнулась, и Мартин очень переживал, он
меня просто
обволок своей заботой. Он был нежен, терпелив, ласков. И я отошла, ожила,
расслабилась. Я
поняла: все, он дошел до уровня Игоря, и даже в постели мне стало с ним куда
лучше и
интересней, чем раньше. Потому что я наконец стала приспосабливать его под себя,
а он был
податлив, как воск, и легко делал все, что мне было нужно. А я снова была
безумно уверена в
себе, я стала его учительницей, развратницей и прелестницей. И потом - каждое
утро его
влюбленные глаза, такое покорит любую женщину. К тому же он умный, обаятельный,
постоянно куча комплиментов и безумный восторг по поводу моей особы. Кому это не
понравится? Это излечило меня от невралгии, от депрессии из-за развода, даже от
фригидности.
Я буквально жила на его чувстве ко мне. Однажды ночью просыпаюсь и слышу, что он
плачет.
Причем я же тогда очень плохо выглядела, я была капризная, никакая. Куча дерьма,
на самом
деле. А он плачет. Я говорю: "Ты чего ревешь? Тебе сон плохой приснился?" Он
говорит:
"Знаешь, мне приснилось, что я проснулся утром, а тебя нет. Я протянул руку, а
нет твоего
тела. И мне стало безумно страшно. От этого страха я действительно проснулся и
понял, что
первый раз в жизни я хочу жениться и иметь ребенка. И знаю даже от кого". Он
рыдал, это
были его первые слезы после тех, на вокзале. Конечно, мне это было приятно, это
льстило
моему самолюбию.
И началась наша семейная жизнь. Он прибегал с работы с цветами, довольный,
счастливый. Я забросила все свои романы, всех своих мелких и крупных любовников,
я стала
безупречно преданной. К тому же я была еще слаба, бледна, болезненна - я просто
не
способна была ни на какие взбрыки и утопала в его обожании и комплиментах. Так
он меня
держал. Порой он изрекал просто замечательные веши. Он сказал: "Секс в жизни
семьи не
главное. Но его отсутствие может быть решающим". Я стала им восхищаться, я стала
отходить,
я стала в него влюбляться. И мы стали идеальной парой. Куда бы мы ни приходили,
Савельев
орал: "Смотрите на них! Это предмет для любования! Они и врозь великолепны, но
вместе -
сногсшибательны!" У него было тщеславие автора этого произведения по имени
"Аленомартин", то есть меня и Мартина.
И мы тоже ощущали себя единым целым, мы были счастливы. Мы куда-то выезжали
- за
город, в Прибалтику, на приемы в американское посольство. У меня было
впечатление, что нам
не хватает суток. Потому что нам безумно хотелось быть вдвоем, я приходила к
нему на работу
и просила, чтобы он закрыл дверь и разделся - так я его хотела! Но он не
раздевался, он так не
умеет, для него работа это работа, любовь это любовь, еда это еда, он не
смешивает. И тогда я
раздевалась сама. А он летел к двери, начинал ее запирать и умолять меня: "Не
нужно!
Оденься! Меня с работы уволят!" Он страдал от моей импульсивности, потому что я
могла
прижать его за шкафом в его же офисе и буквально изнасиловать. А потом он же мне
признавался, что ему это льстит, что он кайфует от моей непосредственности, и
где бы мы ни
были он все время держал мою руку, все тосты были за меня. Он составил перечень
моих
ипостасей и описал, как он выразился, лишь десятую часть качеств, которые во мне
есть. Семь
глобальных ипостасей, включающих в себя такие-то и такие-то качества. Я читаю, и
просто
слезы брызгают. И я стала его любить. И на таком пике мы очень долго держались.
Он
знакомил меня со своими американскими друзьями как будущую жену, да я и была его
женой, в
сущности. Я гладила ему рубашки, я научилась готовить. До этого я совершенно не
умела
готовить. Первое время у меня получались какие-то недожаренные галоши, а не
отбивные. А он
ел и говорил: "Великолепно, гениально!" Это меня стимулировало, у меня возникла
идея
научиться хорошо готовить, ведь я же отличница! И научилась. Я просыпалась
утром, в
двенадцать шла на секцию, потом что-то читала, потом шла в магазин, покупала
продукты и
готовила какое-нибудь сногсшибательное блюдо. И за полгода так в этом преуспела,
что
окружающие говорили: "Алена, ты делаешь такие блинчики, какие делала моя
бабушка".
Савельев от нас не вылезал. Он сидел на диване, около нас и говорил: "Ребята,
мне так хорошо,
я от вас никуда, даже выгоняйте, не уйду..."
А потом...
А потом была Даша, моя подруга и очередная пассия Савельева.
В тот вечер мы собрали гостей. У американцев это называется "парти", а у
нас
"вечеринка". Но Мартин не курит и терпеть не может табачного дыма, это сейчас
модно в
Америке, там курильщиков уже чуть не линчуют. А Даша курит. И мы с ней вышли,
поднялись
по лестнице, сидели у чердачной двери и болтали. Даша курила, а я ей
рассказывала о том, как
мне тяжело с мужем, как он влюбился в юную девочку, как он мне изменяет, как у
меня болит
спина и как меня пытался насиловать мануальный терапевт. Что я Мартину
благодарна, я
люблю его, но нам порой трудно из-за моей импульсивности его уравновешенности. А
Даша -
артистка, причем очень умная, с такой мужской хваткой мышления.
После разговора с ней мне стало легко. Она человек богемный, У нее многое
было в
жизни, но она не любит ни секс втроем, ни лесбийство. Хотя ласка и нежность ей
нравятся.
Помню, однажды она была у нас в гостях, и я к ней прониклась, и попросила ее
лечь со мной на
кровать. Она это сделала. Я стала ее трогать, подняла ей джемпер и начала
ласкать. И у меня в
голове стали возникать ее какие-то телесные образы, я стала о них рассказывать.
Она была
удивлена, восхищена. Мартин влез к нам в кровать, мы друг друга гладили, и Дашка
восхищалась, как я тонко ее чувствую, как я хорошо ее понимаю. Потом это
несколько раз
повторялось, но дальше таких невинных ласк дело не заходило.
А тут, после вечеринки, когда все гости разъехались, оказалось, что уже за
полночь, а
Даша хорошо выпивши. Мартин предложил ей остаться. Вообще-то у нас двухкомнатная
квартира, но если у нас оставалась женщина, то в восьмидесяти случаях из ста мы
спали
втроем. Я Мартину, как и Игорю, многое позволяла. Конечно, нельзя сказать, что я
заставляла
моих любимых мужчин изменять мне в моем присутствии, но я их к этому
подталкивала, это
неоспоримо. Мы лежали втроем - я, Мартин и Даша. Я всегда кладу мужчину
посередине и со
своей стороны начинаю гладить. Причем чаще всего я глажу даже не мужчину, а
женщину, но
получается, что я ее глажу через мужчину. То есть тело мое частично накрывает
мужчину,
касается его и возбуждает, а рукой я глажу женщину, и весьма интимно - грудь,
живот, бедра,
клитор. В зависимости от того, как мне разрешают или как я сама хочу. В такой
позиции и
мужчина не остается обделенным, и женщина. Так вот, у нас с Мартином была такая
практика
или, точнее, я его так просила: если во время секса втроем ты дашь мне как-то
понять, что я
хороша и любима, то я тебе позволю делать со второй женщиной все что захочешь.
Но он никак
не мог это освоить. При ситуации: он один, а женщин две - он всегда видел только
новую и на
ней замыкался. То есть на самом деле он не умел заниматься сексом втроем, он
одну из женщин
делал лишней, и чаще всего это была я. Я знала это, так было много раз. Но я уже
любила его и
прощала. И делала ту же ошибку, что и с Игорем. Люди, я думаю вообще склонны
повторять
свои ошибки снова и снова или all over again, как говорят американцы.
И вот мы лежим - все выпивши, кроме меня, потому что мне нельзя было, я
принимала
таблетки. Лежим втроем, смотрим в окно, там такой типичный московский пейзаж -
крыши,
антенны, неоновая реклама "Мальборо" и храм Христа Спасителя. И Мартин нас
ласкает. Но
тут я вспомнила, что мне сегодня вообще нельзя, у меня запретные дни. А Дашка
стала с ним
целоваться, и Мартин возбудился. И стал интенсивно подключаться то к ней, то ко
мне.
Поскольку я ничего не хотела, я не двигалась и не отвечала ни на что. А Даша
реагировала,
целовалась, и его это заводило. Но она бы не осмелилась заниматься с ним любовью
при мне,
если бы не он. Он скинул одеяло, стал между нами на колени и сказал: девочки, я
хочу вас
трахать! По-русски сказал, у него русский теперь как родной. Я, говорит, безумно
возбужден и
не понимаю, почему вы выебываетесь. Такой был текст, прямой. И я почувствовала
неловкость
от того, что я не могу дать ему то, что он хочет. Я говорю: "Мартин, к
сожалению, я не могу
сейчас заниматься любовью. Если тебе очень хочется, занимайся с Дашей". Так я
сказала, да, но
тут был свой подтекст. Веря, что они оба глубоко меня любят - Мартин как
женщину, а Даша
как подругу, - я думала, что они скажут: "Ну, что ты! Мы без тебя не сможем
никогда! Быть
такого не может! Когда ты захочешь, мы позанимаемся втроем. А не захочешь - не
будем". Я
этого хотела. А я бы сказала: ребята, вы очень добры, молодцы, когда мне будет
можно, мы
будем заниматься любовью втроем и будем счастливы. Вот какой сценарий был у меня
в
голове. Мне это казалось честным и справедливым.
К сожалению, мой сценарий совсем не подходил для них. Это была первая
трещина между
мной и Мартином, это было мое первое унижение. Потом это ушло, забылось, но это
было так,
и шрам остался. Мартин сказал "хорошо", повернулся ко мне спиной и стал ласкать
Дашу.
Господи, теперь, если бы я выжила и если бы любимый мной человек стал делать мне
больно -
я не буду терпеть, я скажу ему об этом! Но тогда... Тогда я была адептом
"Тропика рака" и
"Эммануэль", проповедницей полигамности и наслаждения. И только когда они, лежа
в моей
собственной постели, стали целоваться на моих глазах, я вдруг поняла, что
происходит что-то
ужасное. И чем больше он ее ласкал, тем сильней мне не хотелось этого. Я вдруг
поняла, что
они не перестанут. Он сбросил с нее одеяло, полез к ее животу. Процесс любви был
скомкан.
Не было продолжительных ласк, далеко уходящих, медленных, эротичных. Они
поласкали друг
друга, а потом он просто развел ее ноги, вошел в нее и стал ее трахать. От меня
в трех
сантиметрах. Кровать вздрагивала, потная нога Дашки касалась моей, она
постанывала,
раскрыв рот, а мне это казалось пошлым, противным и мерзким. Я говорила вам о
наркотиках:
когда я их принимала, у меня были нарушения восприятия мира. Какие-то вещи
казались
большими, какие-то маленькими. Тогда Дашкино тело показалось мне огромным.
Давящим. Я
помню каждую черточку ее. Она высокая, стройная, точнее - худая, с плоской
грудью, с
худыми стройными ногами и таким животиком подростковым. Тонкая талия и широкие
бедра,
фигура манекенщицы такого европейско-американского типа. Она лежала под
Мартином, ее
ребрышки все обозначились. Ее ноги раскинуты в разные стороны и касаются меня.
Когда ее
нога коснулась моего тела, меня просто обожгло, я почувствовала физическую боль.
Нервы
были на пределе. А Мартин даже не повернулся в мою сторону. Как будто меня нет.
Если бы он
был хоть чуть-чуть умнее! Хоть немножко более чутким! Ну заметь ты меня,
погладь, скажи
хоть что-то! Если я не буду чувствовать себя обделенной вниманием, я успокоюсь,
и тебе же
будет лучше! А он, боясь, видимо, другую девочку потерять, просто плевал на
меня.
Я отвернулась, а они занимались любовью. Рядом со мной. За моей спиной. Я
слышала
каждый их звук, стон, хрип. Это было долго, ведь я сама научила его растягивать
удовольствие,
делать передышки, менять позы. Потом он все-таки слез с нее, лег рядом, и тут со
мной
случилось что-то страшное. Я стала дрожать. Я не могла заплакать, я стала
дрожать. Меня
трясло. Как в судорогах. Но вместо того чтобы меня обнять или хотя бы нас двоих
обнять, он
повернулся ко мне спиной, обнял Дашу руками, положил ее голову на свое плечо, и
они уснули.
Горе мне горе! Даже сейчас мне тяжко вспоминать об этом. Причем тогда он меня
любил, я
знала это, он доказывал это своим поведением, он написал семь моих глобальных
ипостасей,
это была просто ода! И чтобы при такой любви - вот так!
Я лежала и не знала, что мне делать. Прижаться к нему и обнять, но зачем?
Чтобы
законтачить, не порвать окончательно? Но разве, потрахав Дашку, он не должен был
сам,
первым подумать обо мне? Я дрожала, мне было холодно, мне нужно было надеть хотя
бы
носки. А он вдруг сказал: "Прекрати дрыгаться!" Я встала и ушла в другую
комнату, у меня в
голове был уже другой сценарий, я давала ему шанс реабилитироваться. Я думала:
сейчас он
пойдет за мной, потому что он меня любит. И когда он ко мне придет, я к нему
повернусь,
разрыдаюсь, и у нас будет бурный секс. Эта идея, что сейчас он ко мне придет и
мы с ним
будем ласкаться и спать вместе, дала мне какой-то глоток жизни и надежду. Пусть
мне нельзя,
пусть мне будет больно, я была готова перетерпеть любую боль. Потому что
пережить
унижение заброшенности хуже физической боли. И я знала, что как бы он ни
выложился только
что с Дашей, он может еще. Это неоспоримо, в то время мы каждую ночь занимались
любовью
дважды. И вот я лежу и жду его, секунды считаю, прислушиваюсь к каждому звуку.
Но он не
пришел. Более того, я вдруг услышала характерный скрип кровати. Это он снова
трахал Дашу.
И тогда я покусала себе руки. У меня было ощущение покруче, чем когда мой муж
изменял мне
с девочкой Таней. Потому что там, даже страдая на полу у соседей, я знала, у
меня был Мартин
в кармане - весь, от ногтей до печенок в меня влюбленный. А тут? Я кусала себе
руки и
просила Бога только об одном: чтобы быстрей закончилась эта ночь!
Сейчас мне так смешно! Черт подери, да пускай он хоть сотню, хоть две сотни
поимеет -
мне без разницы. Но тогда мне было больно и тяжело безумно. Ведь он занимался с
ней
любовью, а ко мне не пришел. Это закончилось где-то в три, я не спала до утра, я
встала в
шесть. Какого черта лежать? Я ходила по квартире, пила кофе и думала: уйти мне
или остаться.
Как поступают нормальные русские женщины? Впрочем, с нормальной такого бы не
было. А
если бы было, то не так.
Сколько случаев, когда женщина, узнав, что ее муж только посмотрел на
другую
женщину, хлопала дверью и уходила от него. А тут вообще Содом и Гоморра. Я, как
сомнамбула, ходила по квартире и казнила себя: ты сама, сама это сделала!
Все-таки наступило утро. Проснулся Мартин и стал делать вид, что ничего не
произошло.
Он то целовал Дашу, то лез мне. Ситуация была натянутая, и Мартин быстренько
влез в душ, а
потом сразу убежал на работу. Просто бросил меня в этой ситуации, не пытаясь
успокоить и не
желая выбирать между мной и Дашей. Он безумно боится выбора. Он не мог сказать
Даше:
знаешь, ты, конечно, классная девочка, но я люблю Алену. И он не мог сказать
мне: знаешь,
пошла ты на фиг отсюда, я буду с ней жить. Он ничего не смог сказать. Он удрал
на работу, как
трусливая крыса, а меня бросил на разговор с Дашей.
Мы поговорили. Я со своей дебильной психологичностью признала, что я их
сама
спровоцировала. В итоге получилось, что все хороши, а одна я плоха, потому что я
виновата во
всем. Если бы не я, этого бы не произошло. Как здорово все повернулось! Мало
того, что они
трахались, а потом спали и храпели, а я это все слышала и испытывала боль и все
муки ада, так
к тому же я в этом и виновата! И я же готовлю Даше завтрак, даю ей свою пену для
ванны, и
она принимает ванну - очень чистоплотная девочка. И чистенькая и сытая уходит в
свой театр
на репетицию. А я в то время не работала и сидела дома. Такая новая русская
была. Правда, на
секцию я не пошла - не было сил. Я надела халат и, не умываясь, как бомжиха,
просидела
целый день в кресле. Даже по телефону никому не звонила, потому что Мартин и
Даша взяли с
меня обещание, что я никому об этом не расскажу. Иначе им будет стыдно. Тем паче
что в
Дашу влюблен Савельев, это как бы его девушка. И поскольку я очень люблю Мартина
и дружу
с Дашей, я дала им слово молчать.
Я сидела, как больной шизофреник, картина мира раздваивалась, рушилась. Мне
даже
некому было вылить свою боль и отчаяние. Не с кем было посоветоваться. Мне нужен
был
человек, который хотя бы выслушал меня. Этого не было. Мартин, видимо, тоже посвоему
переживал, он пришел с работы, и мы попытались как-то поговорить. Я сказала, что
мы с
Дашей все обсудили и утрясли. Мартин очень переживал за Савельева, поскольку
Даша -
пассия Савельева. Наверно, он в первую очередь переживал за Савельева, потом за
себя, а
потом за меня. Но это не мешало ему продолжать в том же духе. Всегда, когда Даша
приходила
к нам, мы были втроем. Это не было совсем уж плохо. Но после всего пережитого
мне не
хотелось быть с Дашей. И я помню, что мы просто возились вместе, гладились, а
потом Мартин
вошел в меня и стал меня трахать. А я перед Дашкой испытала стыд, что он меня
предпочел, я
стала говорить: "Мартин, давай еще Дашу попробуй". Он пытался, но я видела, что
это не для
него. Секс втроем - это особое искусство делания любви, Мартину это недоступно.
Если бы
мне пришлось в подробностях рассказывать о сексе втроем, то это был бы рассказ
не про
Мартина, а про Андрея, питерского торговца наркотиками. Андрей был эстет и
сладострастник,
он знал, как, что, когда и кому, он получал наслаждение от секса сразу с двумя,
а не по очереди
то с одной, то с другой. А с Мартином это не было удовольствием. У него не было
ни умения,
ни такта сделать так, чтобы всем было хорошо, он просто хватался то за одну, то
за другую.
Все, Николай Николаевич, больше я не припоминаю ничего болезненного из того
периода
моей жизни. К тому же помню, те ночи с Даш
...Закладка в соц.сетях
