Жанр: Драма
Моя вторая мама
...очу никакого братика!" Какие страшные слова! Убитая горем,
Даниэла забыла, что Моника совсем еще дитя и нуждается в снисхождении.
По ночам Даниэлу мучил все тот же кошмар: врач с лицом Альберто и
мертвый ребенок. Она просыпалась в холодном поту и боялась снова уснуть.
Хуан Антонио буквально разрывался между больницей и офисом. Для Моники
у него почти не оставалось времени. Когда же, наконец, папа возьмет ее с
собой в больницу? К Даниэле и братику? Ей так хочется на него посмотреть! Но
где-то в самой глубине души Моника понимала, что Даниэла не хочет ее видеть.
Как ей искупить свою вину? Ведь она действительно обожала Даниэлу. По совету
Марии, Моника написала и передала Даниэле красивую открытку. Но та, едва
взглянув, небрежно бросила ее на столик. Сама мысль о Монике была Даниэле
неприятна и она старалась о ней не думать.
Такая перемена в жене заставляла страдать Хуана Антонио и он поделился
своей тревогой с Мануэлем.
- Это пройдет, - успокоил его Мануэль. - Даниэла больна и воспринимает
сейчас все слишком остро. Как только она с сыном вернется домой, все пойдет
по-другому.
В то утро Даниэла проснулась позднее обычного. Сквозь занавеси уже
пробивалось яркое солнце. Первой мыслью после пробуждения была как всегда
мысль о сыне.
Она не в силах больше ждать. Пусть ей покажут ее малыша.
С трудом дождалась Даниэла Хуана Антонио.
- Я должна увидеть нашего сына!
- Но тебе еще нельзя вставать с постели, - попробовал возразить муж.
- Все словно сговорились мучить меня... - голос Даниэлы дрогнул от
слез.
- Хорошо, любимая, успокойся, что-нибудь придумаем. Хуан Антонио вышел
из палаты и вскоре вернулся с креслом-каталкой.
Даниэла попыталась спустить ноги с постели, но тут же в изнеможении
откинулась на подушку - закружилась голова.
Хуан Антонио помог жене сесть в кресло и только сейчас заметил, как
сильно она похудела. Он повез ее по унылому больничному коридору, свернул
направо, потом налево и остановился у двери с табличкой: "Отделение для
недоношенных".
Открыла дежурная сестра. Они въехали. Хуан Антонио помог Даниэле
подняться и она заглянула через стеклянную перегородку.
- Вот он, наш сын!
Даниэла молча смотрела на крохотного, голенького младенца, мирно
спящего в инкубаторе.
- Бедненький! Ему должно быть холодно! Так хочется взять его на
руки! - Даниэла счастливо улыбалась впервые с тех пор, как очутилась в
больнице. Выражение страдания на лице сменилось радостью.
Она не испытывала больше ни тревоги, ни страха. Только счастье!
Безбрежное и сияющее, как море, озаренное солнцем. Море, которым она
любовалась тогда, на "Норвее".
- Сын, наш сын! - шептала Даниэла, не в силах оторвать глаз от этого
маленького создания, жалкого и беспомощного.
Даниэла уговорила Хуана Антонио еще раз отвезти ее в специальном кресле
к инкубатору, где лежал их сын. "Такой маленький и такой беззащитный, под
этим стеклянным колпаком, - подумала она. - Мой дорогой Хуан Мануэль Мендес
Давила Лоренте". Даниэла давно решила, что назовет ребенка именем своего
мужа и своего отца.
- Знаешь, я могла бы смотреть на него часами и никогда бы не устала, -
сказала Даниэла, с нежностью глядя на ребенка.
- Я знаю, - откликнулся Хуан Антонио, - но ты не должна этого делать.
Тебя только вчера прооперировали.
- Побудем здесь еще немножко...
- Нет, нет, видишь, малыш уже рассердился. Ты слишком пристально на
него смотришь.
Даниэла с трудом оторвалась от ребенка.
Как медленно идет время! Через несколько дней, если все будет
нормально, ее выпишут из больницы, а потом должно пройти еще целых две или
даже три недели, прежде чем она сможет увидеть сына в стенах своего дома,
взять его на руки, рассказать ему о своей любви. О Монике она почти не
вспоминала, хотя Хуан Антонио при всяком удобном случае осторожно напоминал
ей о дочери, об ее интересе к братику и как-то раз сказал, что девочка
хотела бы навестить Даниэлу. В его словах звучал вопрос, но Даниэла будто не
слышала его. Несколько раз Хуан Антонио передавал ей открытки, написанные
Моникой. Даниэла благодарила и откладывала их в сторону. В глубине души она
была ужасно суеверна и сейчас ничего не могла с собой поделать: Моника
столько раз говорила, что не хочет этого ребенка, и судьба едва не пошла ей
навстречу. Нет, нет, пусть вокруг нее будут только те, кто желал и заранее
любил ее малыша. Всерьез обеспокоенный
Хуан Антонио уговаривал ее простить Монику - ведь она еще ребенок и
очень привязана к Даниэле, но что-то мешало Даниэле на этот раз отнестись к
девочке с обычной терпимостью и пониманием - пока ее сын не поправится, она
не в состоянии переживать и думать о ком-либо еще. Сейчас ничего не
существовало для женщины, кроме крошечного, голенького тельца, лежащего под
прозрачным колпаком.
А Моника не находила себе места: Даниэла не разрешила ей прийти в
больницу, что-то будет теперь? А тут еще Летисия, как всегда, подлила масла
в огонь: "Даниэла тебя к нему и не подпустит. А ты как думала?" Спасибо
Маргарите и Марии, которые как всегда успокоили ее: когда малыш будет дома,
она сможет доказать свою любовь к нему.
В день возвращения Даниэлы из больницы Моника едва могла дождаться,
пока за ней придет машина. Быстро войдя в гостиную, где собрались все их
знакомые и родственники, не замечая никого, кроме Даниэлы, она быстро
сказала:
- Я уже пришла.
Но Даниэла, не слыша ее, продолжала разговаривать с Филипе.
- Даниэла, Моника пришла, она здесь, - сказал Хуан Антонио.
Даниэла прервала разговор и холодно поздоровалась с девочкой,
поблагодарив ее за открытки. Вмешательство Джины заполнило затянувшуюся
паузу.
...Даниэла каждый день навещала ребенка в больнице. Хуан Антонио, боясь
показаться сентиментальным и потому скрывая это, перед работой тоже заезжал
взглянуть на сына, размышляя по дороге о том, каким деловитым и умным
вырастет их сын - он, без сомнения, унаследует их с Даниэлой способности.
Наконец доктор Карранса разрешил забрать ребенка домой. Даниэла была
счастлива. Скорее бы прошел этот день, скорее, скорее... Она с удовольствием
оглядела детскую, готовую к приему малыша, и уселась, чтобы довязать
кофточку, - на нем должно быть все, сделанное ее руками. Увлекшись вязанием,
она вздрогнула от звука открываемой двери: на пороге стояла Моника.
- Можно с тобой поговорить? - неуверенно спросила девочка.
- Да, проходи.
- Даниэла, я знаю, что вела себя плохо и наговорила тебе много
обидного, - сказала Моника, не поднимая глаз.
- Как хорошо, что ты это поняла, - сухо ответила Даниэла.
- Я больше не буду слушать Летисию. Клянусь тебе. Я хочу быть твоей
подругой и чтобы ты любила меня, - сказала Моника. В голосе ее слышались
слезы.
- Хорошо, Моника. Посмотрим. Сейчас я очень расстроена и плохо себя
чувствую. Я не хочу еще раз обмануться в тебе, - сказала Даниэла, заканчивая
тягостное объяснение.
Она припомнила этот разговор ночью, когда, взволнованная предстоящим
радостным событием, долго лежала без сна. Конечно, она простит Монику,
только бы все было хорошо. Но вдруг (ей показалось, что она еще не успела
заснуть, только прикрыла глаза) она увидела склонившуюся над ней крупную,
странной формы лысую голову, немигающие темные глаза и крепко сжатые губы.
Она в ужасе проснулась. Боже! Да ведь это тот человек, который сидел за
рулем трайлера, преследующего ее машину. Сердце у нее бешено забилось.
Казалось его тяжелые удары заполнили всю спальню, она не могла пошевелиться.
Когда же этот кошмар перестанет преследовать ее? А вдруг это опять... Нет,
нет, ни о чем плохом она и думать не хочет. Даниэла долго лежала без сна,
прислушиваясь к ровному дыханию мужа.
Утром, отряхнув свой сон, как наваждение, она, трепеща от радостного
ожидания, под руку с Хуаном Антонио вошла в больницу, быстро прошла по
коридору, нетерпеливо открыла дверь, которая отделяла ее от сына, и ...
- Хуан Антонио, его нет... Его там нет...
- Наверное, одевают, чтобы отдать нам. А может, решили оставить еще на
пару деньков.
- Нет, нет, - встревоженно сказала Даниэла. - Ни на одну минуту! Давай
пойдем к врачу.
Но доктор Карранса сам торопливо вошел в комнату. Даниэла бросилась к
нему.
- Доктор, я всю ночь не спала от волнения! Наконец-то мы можем забрать
нашего мальчика.
Доктор Карранса молчал, переводя взгляд с Хуана Антонио на Даниэлу.
- Даниэла, Хуан Антонио, не знаю, как сказать вам, но это
невозможно, - выговорил он наконец.
- Вот видишь? - заволновалась Даниэла. - Я так и знала: что-нибудь
случится. Почему я не могу забрать его? Только не говорите мне, что он
должен остаться здесь еще на неделю.
- Даниэла, Хуан Антонио, я не знаю, как это произошло, но у вашего
малыша остановилось сердце. Ваш сын умер.
- Умер? - не поняла Даниэла. - Умер? С ним же все было хорошо...
- Так иногда бывает, - тихо сказал врач.
- Нет, нет, это невозможно. - Даниэла подняла руки, как бы защищаясь
от услышанного. - Вы пошутили. Но это плохая шутка. Я не верю. Господь не
мог его отнять. Это слишком жестоко. Нет... Нет...
- Дорогая... - повернулся к ней побледневший Хуан Антонио.
- Мой ребенок... Мой маленький Хуан Мануэль... Я никогда уже не возьму
его на руки? Никогда не смогу быть матерью? Нет, не могу поверить.
- Дорогая, не терзайся так, - пытался успокоить ее потрясенный Хуан
Антонио.
- Не могу, не могу, не могу... Он никогда не улыбнется мне. Не скажет
"мама". Не будет спать в своей кроватке. Я этого не вынесу. Разве можно
пережить эту боль?
Хуан Антонио прижал ее к себе.
- Довольно, не разрывай мне сердце. Даниэла оттолкнула его.
- Я никогда не смогу быть счастливой без моего сына, моего
маленького. - Она стремительно бросилась к врачу. - Я хочу видеть моего
сына. Хочу взять его на руки хотя бы единственный раз в жизни. Пожалуйста,
доктор.
- Не мучай себя, - снова попытался успокоить ее Хуан Антонио.
- Прошу вас, доктор. - Даниэла опустилась на колени. - Скажи ему, -
умоляюще обратилась она к Хуану Антонио, - пусть мне позволят его увидеть.
Доктор Карранса вызвал сестру.
Через некоторое время рыдающей Даниэле подали завернутое в байковое
одеяльце с белой косынкой на голове маленькое тельце. Уже остывшее. Даниэла
прижала его к своей груди, жадно вглядываясь в неподвижное личико. Сидя на
полу, раскачиваясь от невыносимой боли, она горестно выкликала мучительные,
страшные своей непоправимостью слова, слова прощания с несостоявшейся
жизнью:
- Сыночек мой, ты уже никогда не вырастешь, никогда... Я не увижу, как
ты начнешь ходить... Я не смогу обнять тебя, прижать к своей груди, я не
буду пеленать тебя и не спою тебе колыбельную... Спи, мой любимый, усни.
Спи, спи... Боже, за что ты наказываешь меня? Я не могу поверить. За что? За
что? Так не должно быть. Я не верю...
Муж попытался было отнять у нее мертвого ребенка, но Даниэла только
крепче прижала его к себе. Хуан Антонио и доктор, потрясенные глубиной
страдания, стояли над баюкающей ребенка Даниэлой, тщетно пытаясь прервать
эту рвущую душу сцену. Наконец, Каррансе удалось сделать Даниэле
успокаивающий укол и только тогда она выпустила тельце сына из неожиданно
ослабевших рук.
...А в доме Хуана Антонио и Даниэлы шли приготовления к радостной
встрече. Неутомимая, несмотря на беременность, Джина вспомнила, какое это
было веселое, романтическое зрелище - гроздья цветных шаров и большой
плакат, которыми когда-то встретил Хуан Антонио Даниэлу на площади
Индепенденсиа. И она решила напомнить им о том счастливом дне. С помощью
Сонии она развесила по всему дому нарядные разноцветные шары. Херардо с
Филипе приладили над входом в дом большой плакат: "Добро пожаловать, Даниэла
и Хуан Мануэль!"
Долорес, примчавшаяся на мотоцикле со всем своим семейством, добавила
шума к общему веселью. За суетой, музыкой и оживленными разговорами они чуть
было не пропустили въехавшую в ворота машину.
Джина кинулась к дверям.
- Я первая хочу видеть маленького.
Но Хуан Антонио и Даниэла уже входили в гостиную. Одни. Без ребенка.
- А где малыш? - спросила удивленная Джина.
- Он умер, умер, умер!.. - Даниэла, закрыв лицо руками, громко
разрыдалась. Джина бросилась к ней.
- У меня уже нет ребенка, Джина. Единственный раз я смогла прижать его
к себе, но мой мальчик был уже мертв. Что я такого сделала? За что? За какие
грехи Господь отобрал у меня сына?
- Не надо. - По лицу Джины катились слезы. - Ты самая замечательная
женщина, которую я знаю.
- Джина, без сына я не хочу жить. Я должна была умереть вместе с ним.
Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Счастье - это только мираж.
Когда мы думаем, что достигли его вершины, что-нибудь случается. Всегда
что-нибудь случается...
Джина и Хуан Антонио увели едва стоявшую на ногах Даниэлу в спальню.
Глава 28
После похорон Даниэла попросила всех уйти и осталась одна. Потянулась
длинная череда серых безликих дней. Как будто издали, Даниэла видела Хуана
Антонио, который говорил ей какие-то ненужные, ничего не значащие слова о
том, что она должна вернуться на работу, что нельзя жить воспоминаниями, что
пора, наконец, примириться со случившимся.. Однажды он предложил ей
усыновить ребенка. Странно, что он предложил это. Как-будто она сможет
забыть о своем сыне. Появлялась Джина, она звала ее пройтись по магазинам,
встряхнуться, говорила что-то о Доме моделей, о том, что нужно взять себя в
руки. Зачем брать себя в руки, недоумевала Даниэла, зачем?
"Но жизнь продолжается, - убеждала ее Джина. - Надо жить. Время все
лечит. Ты - сильная женщина. Не забывай, что мы, богини, должны быть
сильными и не имеем права плакать". - "Нет, я не богиня. Я всего лишь
несчастная женщина, потерявшая надежду. Женщина, которую никто и никогда не
назовет мамой", - отвечала Даниэла.
В эту ночь ей опять приснился хохочущий Альберто, и она снова
проснулась с ощущением подстерегающей ее беды. Но что может случиться на
этот раз? Страшнее того, что произошло, быть ничего не может.
Во второй половине дня раздался телефонный звонок. Сама не зная почему,
Даниэла сняла трубку, хотя за все эти дни она ни разу не подошла к телефону.
Резкий мужской голос осведомился кто у телефона и коротко сообщил, что это
он преследовал ее машину, а наняла его одна сеньора по имени Ирене. "Вам это
что-нибудь говорит?" - спросил он и повесил трубку. Даниэла была потрясена.
Что-то ей подсказывало, что этому странному - и страшному - звонку можно
верить.
Вечером Даниэла рассказала мужу о звонке, Хуан Антонио отказывался
верить, - это чья-то дурная шутка. Ирене расчетлива, цинична, но она не
убийца. Хотя, с другой стороны, если наезд на машину Даниэлы не был
случайностью, кто-нибудь его подстроил. "Не дай Бог, это и в самом деле
работа Ирене, - сказал он, - тогда она уже ничего в этой жизни больше не
сделает". И они приняли решение повидать Ирене. "Если она причастна к гибели
ребенка, я пойму это по одному ее слову, взгляду... И если это так, она
будет наказана, не мной - жизнью!" - думала Даниэла, готовясь к визиту.
Когда служанка доложила, что ее спрашивает Хуан Антонио Мендес Давила с
женой, Ирене заметалась по комнате. Неужели этот мерзавец Херман исполнил
угрозу и рассказал обо всем Даниэле? Что же теперь будет?
- Скажи им, что меня нет дома, - приказала она служанке. - Скажи им,
что я сплю, купаюсь в ванне. Выдумай что угодно. Только не впускай их!
Но Хуан Антонио и Даниэла уже входили в гостиную. Даниэла, бледная,
похудевшая, в черном траурном платье, быстро подошла к Ирене и схватила ее
за плечи.
- Ты должна нам кое-что объяснить, - глухо сказала она.
- Объяснить? Вам? - Ирене вырвалась из рук Даниэлы. - Уходите отсюда.
Я слышала об аварии и о том, что у тебя погиб ребенок. Я тебе очень
сочувствую. (Она вспомнила, что когда читала в газете о смерти ребенка, не
смогла удержаться от смеха: наконец-то кара настигла эту нахалку.) Но ты
сама это заслужила.
- Какой цинизм, - возмутилась Даниэла. - Мне позвонил человек,
которого ты наняла, чтобы убить меня.
- Это смешно. - Ирене скривила губы. - Я не способна ни на что такое.
Я не хочу сказать, что люблю тебя. Нет.
После того, что ты мне сделала, это невозможно. Но ведь я же не
убийца...
- Тогда кто мне звонил и зачем? - настаивала Даниэла.
- Откуда я знаю? Кто-то из твоих врагов.
Хуан Антонио понял всю бесплодность этих разговоров и взял Даниэлу под
руку.
- Нам лучше уйти.
Даниэла, истощившая свои силы в этом последнем порыве ярости, позволила
себя увести. На пороге она обернулась.
- Я верю, что Господь все видит и все знает. Если ты действительно
убила моего сына, наказание последует неминуемо. Рано или поздно правда
всегда выходит наружу.
Даниэла, рыдая, села в машину.
Ирене уже давно ненавидела свой дом, к которому ревнивый Леопольдо
приковал ее надежной цепью - деньгами. Теперь он уже не стеснялся с Ирене и
заставлял ее беспрекословно выполнять все свои капризы. Она ненавидела его
друзей - мерзких старикашек, перед которыми он заставлял ее танцевать, в
любое время суток готовить им кофе и - всегда улыбаться. Ирене чувствовала,
что ей надо кому-нибудь пожаловаться на жизнь, рассказать о
"несправедливости" Даниэлы. Она недолго напрягала память, - круг ее друзей
был не слишком обширен, - и набрала номер телефона Ракель.
...Они втроем сидели в уютном прохладном кафе и, не торопясь, ели
мороженое.
- Ну, это уж слишком, - возмущалась Ирене. - Как Даниэла может думать,
что я способна на такое?
Ракель пристально посмотрела на нее.
- А ты не способна?
- Разумеется, нет. И ты еще смеешь сомневаться? - возмутилась Ирене.
Что-то в ее тоне задело Долорес, до этого молча прислушивающуюся к их
разговору.
- Надеюсь, что ты говоришь правду, Ирене, - сказала она. - Потому что
муки совести - это не пустой звук и рано или поздно...
- Почему вы все время стараетесь задеть меня? - перебила ее Ирене и,
давая выход накопившейся злобе, с ненавистью глядя на Ракель, закричала:
- Ты-то не притворяйся! Разница между тобой и мной в том, что я вышла
замуж по расчету, за старика. Да, я это признаю. А ты вышла замуж за
вульгарного зануду, но тоже по расчету. И не хочешь в этом признаваться.
- Я больше не хочу тебя видеть, Ирене. Никогда, - сказала побледневшая
Ракель.
- Наконец-то в чем-то наши желания совпали, - Ирене поднялась из-за
стола. - Твой удел не только прозябать в бедности, ты еще вынуждена растить
детей и терпеть сумасшедшую старуху, которая вообразила себя
пятнадцатилетней девочкой.
- Какой ужас! - всплеснула руками Долорес. - Подумать только, эта
негодяйка даже меня не пощадила.
Даниэла по-прежнему проводила дни в своей комнате, и даже Джина не
могла ее расшевелить. Хуан Антонио стал реже бывать дома: ему казалось, что,
когда они вместе, боль утраты чувствуется сильнее, да к тому же, положа руку
на сердце, его стала раздражать затянувшаяся депрессия жены. "Как бы ни было
тяжело, - убеждал он Даниэлу, - надо жить, ведь теперь ничего нельзя
изменить - ни слезами, ни затворничеством". Переживала и Моника, не раз
пытавшаяся убедить Даниэлу в том, что она ее любит, так же как любила и
умершего братика. К тому же у нее появилась тайна, которой она жаждала
поделиться с Даниэлой: Лало недавно предложил ей стать его невестой. И
теперь ей очень хотелось выяснить, в каком возрасте появился жених у
Даниэлы. Беспокоила ее и Летисия: Фико, друг Лало по старому дому, влюбился
в нее и все время передавал для нее подарки: засушенный цветок, красивую
коробочку, открытку, а вздорная Летисия даже слышать не хотела об "этом
уроде", как она называла Фико. Но печальный вид Даниэлы, глаза, полные слез,
погасший взгляд, словно непреодолимый барьер, останавливали девочку,
заставляли сжиматься ее детское сердечко. "Даниэла похожа на птицу, которой
подрезали крылья", - заметила как-то Мария, всей душой сострадающая бедной
женщине. И Моника хорошо поняла, что она хотела сказать.
Однажды Моника поливала цветы и увидела Даниэлу, с отрешенным видом
идущую по саду. Девочка подбежала к ней и спросила, как она себя чувствует.
- Какое это имеет значение? - безучастно проговорила Даниэла.
- Даниэла, - с чувством сказала Моника, - я тебя люблю, я люблю тебя
больше, чем думала раньше.
- Спасибо, Моника, - ответила Даниэла помолчав, - но теперь мне это
безразлично. - Она присела на парапет фонтана, нервно обрывая лепестки розы.
- Ты должна выздороветь, - проникновенно сказала девочка, глядя ей в
глаза. - Ты нужна нам всем!
- Нет, никому я не нужна. Лучше бы мне умереть. Это все, что я хочу.
- Не говори так. Я этого не переживу, - со слезами на глазах сказала
Моника, не решаясь обнять Даниэлу и даже подойти к ней поближе.
- Тебе ведь будет лучше без мачехи. Они все ведьмы. Или ты уже забыла?
- Ты мне не мачеха, - тихо сказала девочка, глядя ей в глаза.
- А кто же?
- Ты... моя мама. Мама. Я люблю тебя, мама. Даниэла подняла к девочке
заплаканное лицо:
- Моника, повтори! Ты сказала... - Она уронила цветок.
- Мама! Мама! - рыдала девочка, обнимая ее.
Прошло восемь лет. Из пухлого большеглазого ребенка Моника превратилась
в красивую девушку; счастливые, ничем не омраченные отношения Даниэлы с
любимой дочерью, казалось, сделали их даже внешне похожими друг на друга:
высокие скулы, короткий прямой носик, пушистые, загнутые ресницы и большие
яркие глаза. Золотистые волосы были дополнительным украшением этой высокой,
хорошо сложенной девушки. Дом моделей Даниэлы Лоренте процветал: она вышла
на зарубежные рынки, новый стиль мужской одежды под названием "Хуан Антонио"
принес ей широкую известность.
Даниэла, по-прежнему красивая, безупречно элегантная, обаятельная,
пребывавшая всегда в хорошем ровном настроении, по праву считалась идеальной
женой; так же как Хуан Антонио, импозантный, преуспевающий бизнесмен,
гордящийся своей женой, - был великолепным мужем. Одним словом, идеальная
супружеская чета. Чего нельзя было сказать о Джине и Филипе.
Джина мучительно переживала свой возраст: конечно, у нее чудесные
дети - восьмилетняя Джина Даниэла, или попросту Бебес, и шестилетний
Густаво, - но ведь годы уходят и, хотя она по-прежнему чувствовала себя
молодой и красивой, нужно торопиться жить - время сурово и безжалостно.
Прошедшие годы совершенно не изменили Джину. Все такая же непредсказуемая,
импульсивная, легко переходящая от слез к хохоту, она так и не смогла
остепениться, превратиться в примерную жену и мать. Стань она скучной
домашней хозяйкой, это была бы уже не Джина. Совсем не то Филипе. Теперь в
нем невозможно было угадать молодого человека, который приехал на свадьбу
Даниэлы и Хуана Антонио верхом на "Стройной Малышке". Больше всего Филипе
хотелось спокойной размеренной жизни: работа, дом, вкусный обед, любимая
жена, дети, и, наконец, удобное кресло и газета. Все остальное ему казалось
лишними хлопотами. Зачем идти вечером в ресторан или бар, если можно
прекрасно поужинать дома? Дома даже лучше - не нужно повязывать галстук,
можно вылезти из пиджака. Так что жизнь Филипе была бы вполне счастливой,
если бы не жена. Джина постоянно тормошила его, куда-то звала, требовала,
чтобы он шел вместе с ней. Она тосковала по шумным развлечениям, веселому
обществу, где она сверкала бы как раньше. А для Филипе лучшим развлечением
стало спокойное чтение газеты под звуки голосов детей.
Джину это выводило из себя. Ленивый флегматичный муж-домосед с каждым
днем раздражал ее все больше. Давно прошли те первые годы их супружеской
жизни, когда ей казалось, что она купается в счастье. Теперь же замужество
все чаще стало казаться ей самой большой ошибкой, какую она совершила в
жизни. Ханс... Он был такой красивый, обходительный, так ценил ее... Увы,
она выбрала Филипе.
Тогда, восемь лет назад, все представлялось совершенно
другим. В характере Джины было ставить перед собой цель и затем
добиваться своего. Ей нужна была борьба. Когда-то такой целью было создание
вместе с Даниэлой Дома моделей. Затем целью стало добиться, чтобы Филипе
женился на ней, но как только цель оказалась достигнутой, он стал ей
неинтересен. Конечно, у Джины была любимая работа и дети, но этого ей было
мало. Она болезненно переживала, что молодость уходит и уходит так скучно,
так прозаично. Недовольство жизнью нарастало, а вместе с ним приходило
раздражение на Филипе.
Теперь уже не проходило и дня без ссор с мужем. Ссоры возникали по
любому поводу и без повода. Джине достаточно было увидеть, что Филипе берет
в руки газету, и она тут же взрывалась, кричала на него, говорила обидные
колкости. Как всегда в таких случаях больше всего от ссор родителей страдали
дети. Ведь Бебес и маленький Густавито любили родителей одинаково, и им было
тяжело видеть, как самые близкие им люди кричат, стараются сказать друг
другу что-то обидное. Джина понимала это, но не могла остановиться. Не без
зависти смотрела она на жизнь подруги - Даниэла и Хуан Антонио, как прежде,
были влюблены друг в друга. Их чувство не утратило свежести, не потускнело.
Повседневность, будничная рутина отступали перед их умением и желанием
...Закладка в соц.сетях
