Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...ичего не видел и вообще сам ничего не
понимает... Разговаривал с ним и Ващанов - подполковник остался доволен этим
разговором и потухшими глазами Серегина, Геннадий Петрович посоветовал
Андрею не лезть в разные сомнительные авантюры и обещал всегда помогать с
"объективной информацией", необходимой для "любого нормального криминального
журналиста".
В конце концов от него все отстали...
Андрей и сам даже не мог толком объяснить, что с ним происходило, -
словно какое-то реле в голове перегорело... Окружающую действительность
Серегин воспринимал вяло и равнодушно... Это в какой-то мере и спасло его -
иначе, вполне возможно, Андрей учинил бы какую-нибудь скверную вещь над
своим организмом...
В середине декабря, когда шок стал чуть-чуть проходить, Обнорский
ненадолго встрепенулся. Он даже попытался изложить на бумаге все, что
случилось с ним в ноябре. Для кого он пытался писать? Андрей и сам не знал
этого....
Письменную исповедь свою он тогда довести до конца не смог - стали ему
чудиться голоса погибших, а перед глазами вставали их лица... Они словно
упрекали Андрея за его гордыню и за то, что он хотел самостоятельно раскрыть
тайну "Эгины", руководствуясь в том числе и своими журналистскими
амбициями... Кто сказал, что плата своей кровью - самая страшная? Самая
страшная плата - это чужая кровь, пролитая ради твоих идей и планов...
Утверждение это, естественно, распространяется лишь на тех, в ком осталась
хоть капля совести, а потому не касается, например, политиков.
Серегин политиком не был, поэтому тяжело запил и словно снова усыпил свой
мозг, залил его водкой...
Нет, иногда он появлялся в редакции и даже выполнял норму строкажа, но
материалы, которые он сдавал в печать, писал словно не Серегин, а кто-то
другой. Исчезло из них что-то, что раньше задевало читателей за живое, за
что они (читатели то есть) прощали Андрею огрехи стиля и некоторую
неуклюжесть пера... Обнорский стал обычным криминальным репортером,
действовавшим по простой схеме-побольше крови, ужасов, спермы, а в конце
материала - торжество справедливости и арест злодеев... Ну а если не арест,
то уверенность в неизбежном аресте... А еще из его статей напрочь исчезла
аналитика...
Пил он почти каждый вечер, меняя компании и женщин, у него появилось
много знакомых, его стали в самых разных кругах принимать как своего
парня... Короче, потихоньку-полегоньку начал Обнорский превращаться в
заурядную сволочь. Скорее даже не в сволочь - в ничтожество.
Очнулся он по-настоящему только в марте 1993 года... Может быть,
наступившая весна сумела разморозить его душу? Трудно сказать... Но только
Дошло до Андрея в один прекрасный день, что если уж суждено было ему уцелеть
тогда, в ноябре девяносто второго, то, наверное, не выполнил еще журналист
Серегин всего, предначертанного ему в этой жизни.
Медленно, очень медленно возвращались к нему Силы и надежды, он словно
выздоравливал понемногу от тяжелой болезни...
И в марте 1993 года он все-таки заставил себя записать на бумаге все, что
смог узнать о проклятой картине Рембрандта и о событиях ноября девяносто
второго... Он писал все честно и откровенно, не щадил себя и тщательно
отделял факты от предположений и умозаключений... Рукопись получилась
довольно объемной, работал над ней Обнорский почти месяц, а потом упаковал
пачку листов в пластиковую папку и спрятал до поры в глухой деревне в
Вологодской области - там его родители еще в восемьдесят девятом году купили
ветхий домишко...
Эта рукопись стала началом большой работы. День за днем по крупицам, по
песчинкам и капелькам стал он собирать свое собственное досье на человека, о
котором впервые услышал от умирающего Барона, - на Антибиотика... Информации
было крайне мало, а та, что попадала к Обнорскому, отличалась порой
противоречивостью и явным не правдоподобием, но он фиксировал все, тщательно
маскируя и "легендируя" свой интерес во время встреч с источниками. Андрей
еще не знал, для чего он делает эту черную и неблагодарную работу, но день
ото дня в нем крепла уверенность, что делать это необходимо.
Он часами просиживал в библиотеке, изучал все доступные ему материалы об
организованной преступности: анализировал, делал выписки, думал - и расширял
свою базу данных.
Кстати, и в газетные его публикации словно вернулось второе дыхание -
Серегин вновь стал получать читательские письма со словами благодарности и
поддержки, хотя он вроде бы и старался избегать откровенно скандальных и
жареных тем.
Он почти не отдыхал, а когда совсем выбивался из сил, напоминал себе о
страшной цене расследования, не доведенного до конца, - осознание этой
несправедливости помогало ему находить новые силы...
Он по-прежнему работал один - вера в людей возвращалась к нему гораздо
медленнее, чем надежда.
И все же работа над досье двигалась, очень медленно, но двигалась, и Бог
его знает, сколько бы она еще съела времени, если б не встреча с Сергеем
Челищевым, которая произошла в июне 1993 года.
К тому времени Андрею казалось, что он довольно много уже знает о роли,
которую играл в империи Антибиотика его бывший приятель и товарищ по
университетской сборной. Встретившись с Черным Адвокатом, Обнорский даже не
хотел сначала протягивать ему руку, но Сергей заставил выслушать себя... Они
проговорили долго, и Андрей не пожалел об этом разговоре. Пожалел он о
другом - о том, что не встретился с Серегой раньше. Челищев, оказывается,
шел примерно к той же цели, что и Серегин, и если бы пути их пересеклись
немного раньше... кто знает, как бы все повернулось... Но тогда, в июне 1993
года, Сергей уходил в бега.
На прощание Челищев передал Серегину свое досье на империю Антибиотика и
рассказал, что еще один экземпляр оставил в 354-м отделении связи
Вы-боргского района, оттуда папку должен был забрать представитель
Генеральной прокуратуры, куда Сергей направил "залегендированное" письмо. А
еще Челищев посоветовал Андрею попытаться все-таки наладить контакт с
начальником пятнадцатого отдела ОРБ Никитой Кудасовым. Челищев считал его
одним из самых честных офицеров и знал, как боялся и ненавидел его
Антибиотик. Челищев и сам бы вышел на Кудасова, но не успел - весной
девяносто третьего погиб Степа Марков, через которого хотел действовать
Сергей.
Челищев сказал, что он, Катя и Олег уходят за границу, но пообещал через
какое-то время связаться с Андреем... Они обнялись, как в старые добрые
времена, и Сергей ушел из жизни Обнорского навсегда: в конце июня девяносто
третьего Серегин узнал, что Челищев и Званцев убиты на каком-то хуторке под
Лугой, а Катя исчезла бесследно...
Серегин надеялся, что "заработает" оставленный на почте для
Генпрокуратуры экземпляр досье, но месяцы шли, а ничего не происходило,
более того - Антибиотик стал даже мелькать на телеэкране... И тогда Андрей
понял, что пришла пора действовать. Не было у него уже сил ждать...
Серегин открыл глаза и снова посмотрел на картину. На лице Эгины не было
заметно скорби по поводу ее похищения и грядущего изнасилования.
- Андрей? Я не очень опоздал? На работе задержали...
Обнорский вздрогнул. Никита Кудасов подошел к нему абсолютно неслышно,
словно ступал по ковру, а не по паркету.
- Ничего, - улыбнулся Серегин. - Я тут пока живописью любовался.
- "Эгина"? - Кудасов свел брови, словно вспоминал о чем-то. - Слышал я
кое-что об этой картине...
Он остро взглянул на журналиста, и Андрей кивнул:
- Да, у этого полотна занятная история... Никита Никитич, я вот почему
попросил вас оторваться от дел и...
- Андрей, - прервал его Кудасов, - может быть, перейдем на "ты"? Для
удобства общения?
- Хорошо... Спасибо... Да, так вот... Вас... тебя интересует информация
об Антибиотике?
На этот раз вздрогнул Кудасов - он даже оглянулся, но в зале, кроме них и
старенькой смотрительницы, никого не было.
- О каком Антибиотике?
- О том самом! - жестко ответил Обнорский. - Не надо, Никита... Я имею в
виду Виктора Палыча...
- Ну, - кивнул Кудасов. - Предположим, что интересует... Смотря что,
конечно... Андрей усмехнулся:
- Мне кажется, что то, чем располагаю я, заинтересует тебя однозначно...
Не знаю, насколько важно для тебя то, что удалось собрать мне самому,
большая часть этой информации тебе наверняка известна... Хотя... Историю с
"Эгиной", - Обнорский кивнул на полотно, - может быть, и тебе было бы
интересно послушать.
- С "Эгиной"?
- Да... Ноябрь девяносто второго... Как я теперь понимаю, ты мне тогда
спас жизнь... Кстати, спасибо...
- Ничего, - улыбнулся Кудасов. - Я надеялся, что до тебя когда-нибудь это
дойдет...
- Дошло, - хмыкнул Серегин. - Ладно, об этом после... Про Сергея Челищева
ты, конечно, слышал?
- Ну, - Кудасов стал очень серьезным. - Слышал... И что?
- Ничего, - ответил Андрей. - Он перед гибелью оставил мне одно
любопытное досье...
- Где оно? - быстро спросил Никита. Оно у меня. - Обнорский смотрел
Кудасову прямо в глаза. - Я готов отдать его тебе. При одном условии.
- Каком?
Андрей глубоко вздохнул, выдерживая паузу.
- Условие мое простое - я не хочу выступать в этом матче в роли зрителя.
У меня к Виктору Палычу свои претензии есть, личные... Стало быть, бери меня
в игру.
Кудасов растерянно посмотрел на Обнорского. Журналист ответил ему прямым
взглядом.
- А не хочешь - буду искать себе другую команду... Только жить я так
больше не могу...
Оэрбэшник долго не отвечал, а потом спросил:
- Тогда, в ноябре... Почему ты не захотел ничего рассказывать нам со
Степой?.. Андрей грустно улыбнулся:
- Ноябрь тот длинным был... Сначала я хотел, да вы слушать не стали... А
потом я вам верить перестал... Сложная там запутка вышла...
- А теперь, значит, веришь?
- Теперь верю... Ты меня не подначивай, Никита, я сам себя исподначивал
всего... Иногда нужно много времени, чтобы понять простые вещи...
- Ладно. - Кудасов чуть сжал локоть Обнорского... - Сдается мне, разговор
нам предстоит долгий... Давай-ка перебазируемся в одно хорошее место, там
никто не помешает... Заодно и кофе попьем...
Андрей молча кивнул, они повернулись было к выходу, но тут в зал вошла
большая группа посетителей во главе с экскурсоводом. Экскурсовод - молодая
симпатичная барышня в очках - с ходу затараторила:
- Обратите внимание на одну из жемчужин эрмитажной колекции
западноевропейской живописи - "Эгину" кисти великого Рембрандта. История
этого полотна уникальна - в восемьдесят пятом году оно было практически
уничтожено рукой не совсем психически здорового человека, но ленинградские
реставраторы смогли дать бесценной картине вторую жизнь, и в восемьдесят
восьмом году она снова заняла свое место в экспозиции...
Внезапно девушка сбилась, натолкнувшись на странный взгляд какого-то
черноволосого парня, стоявшего у самого выхода. Барышня смутилась, поправила
очки, а парень отвернулся и, догоняя своего спутника, быстро вышел из
зала...
Андрей Константинов.
Сочинитель.
При участии Николая Сафронова
OCR Leo & Sergius
К65 Сочинитель: Роман.- М.: ОЛМА-ПРЕСС; СПб.: НЕВА, 1998.- 703 с.
ISBN 5-224-00001-7
Роман "Сочинитель" завершает трилогию, начатую книгой "Адвокат"
и продолженную романом "Журналист". Как и в предыдущих
произведениях Андрея Константинова, главная тема - проблема
нравственного выбора героев, каждому из которых приходится
платить за отстаивание своей позиции. Эта книга рассказывает о
том, какой страшной ценой иногда приходится оплачивать свой выбор
- даже в том случае, когда выбор, казалось бы, был единственно
возможным.
ББК 84Р7
Книга первая
Пролог
Ленинград, март-апрель 1983 года
Капитан милиции Алексей Кольцов бодро шагал по Невскому проспекту, мурлыча
себе под нос "Арлекино" и улыбаясь встречным симпатичным женщинам. Весь его
вид категорически опровергал известную каждому питерскому менту присказку:
"Вот идет сотрудник УР [УР - уголовный розыск], вечно пьян и вечно хмур".
Настроение у Кольцова и впрямь было просто замечательным, и вовсе не
благодаря горячительным напиткам - если и бродил в его крови легкий хмель,
так только от весеннего воздуха, от яркого утреннего солнца, которое
обещало много тепла и света впереди. Для русского человека (а особенно -
живущего в северном городе) наступление весны - это даже не праздник, это
всегда начало нового этапа в жизни, это какая-то детская подсознательная
убежденность в том, что все пакости и проблемы остались позади, в пережитой
холодной и темной зиме с ее непременной эпидемией гриппа и утомительным
чередованием морозов и слякотных оттепелей...
Вот и эта весна принесла Алексею Валентиновичу в подарок надежду на скорые
перемены в его жизни к лучшему - в кармане капитана лежало новенькое
удостоверение инспектора уголовного розыска. Новичком в сыскном деле
седеющий капитан, конечно, не был - как-никак, двадцать третий год уже
лямку в ментовке тянул - просто два дня назад состоялся наконец-то приказ
по РУВД о переводе Кольцова с должности участкового инспектора на должность
инспектора уголовного розыска, в том же самом отделении, кстати... И не то
чтобы капитан не уважал работу участковых, нет, просто Алексей Валентинович
был сыскарем, розыскником от Бога, как говорится... Ну, а то, что он к
сорока трем годам выше капитана не поднялся - так этим раскладом никого в
милиции не удивишь. Только работники кадровых аппаратов и политотделов (те,
которые по самые яйца разными значками да медальками увешаны) идут от
звания к званию ровно и уверенно, да еще те "отсосы", которые подле
генералов трутся. А для нормального опера самое верное звание -
капитанское. На капитанах, вообще, вся ментура держится, в угрозыске этот
закон хорошо знают.
Кольцов попал в Систему давно, работу свою любил (как впоследствии
выяснилось - даже больше чем жену, по крайней мере именно об этом
свидетельствовал результат однажды выдвинутого ей ультиматума: "Или я - или
твоя проклятая работа!") и никогда не стремился особо занять командные
должности. И не сказать, что у Алексея Валентиновича честолюбия напрочь не
было, нет, просто он реализовывал это чувство по-другому - не карьерой, а
красивыми раскрытиями и профессиональными задержаниями. Наивысший кайф
Кольцов испытывал, когда удавалось ему "поднять" те дела, которые коллеги
считали безнадежными "глухарями" [Глухарь - нераскрытое уголовное дело
(жарг.)]. При этом Алексей Валентинович старался всегда работать так, чтобы
всем казалось, будто получается у него все легко и словно само по себе. В
этой манере и проявлялось своеобразное пижонство его натуры - тяжелый,
кропотливый, зачастую неблагодарный труд оставался подчас невидимым даже
для собратьев оперов, многие из которых считали, что Кольцову просто "фарт
прет". Да Кольцов и сам считал, что на удачу ему грех жаловаться - был бы
менее везучим, так уже на том свете бы кувыркался, а так только две отметки
на шкуре остались - одна от пули из нагана, а вторая от финки. А карьера...
Карьера, кстати, поначалу тоже не так плохо складывалась, в семьдесят
четвертом Алексея Валентиновича в главк перевели, в УУР [Управление
уголовного розыска], и все бы хорошо было, но... Этим самым маленьким "но",
в которое все уперлось, был строптивый характер Кольцова. Не умел он
начальником угождать - все умел, а вот задницы вылизывать так и не
научился... За гордыню свою непомерную капитан и поплатился в семьдесят
девятом - "слили" его из элитного главка на "землю" [Земля, работа на земле
- районное отделение, работа в райотделе МВД] простым участковым. Кольцов
оказался непонятливым (и даже туповатым, как считали некоторые коллеги),
потому что за долгую свою службу в милиции никак он не хотел осознать
простую истину: в родной советской державе мирно сосуществуют два Закона -
один для сильных мира сего, а второй для прочих разных людишек.
Однажды в задержанном капитаном за сбыт наркотиков ублюдочного вида
пареньке распознали, к ужасу начальства, племянника секретаря горкома
партии... Ситуация была предельно ясной, но Кольцов, как позже было
записано в его личном деле, "не сумел правильно квалифицировать
происшествие" и засунул отпрыска благородного семейства в ИВС [ИВС -
изолятор временного содержания]... Хорошо, правда, что не все офицеры
милиции были такими тупыми, как Кольцов - вскоре племянник укатил на
"Волге", исходя матерными ругательствами в адрес "вонючей мусорни", а
Алексея Валентиновича пригласили в "большой кабинет на толстый ковер".
Когда позже капитан вспоминал, как орали на него в этом кабинете, то сразу
начинал тосковать и думать о водке... Слава Богу, хватило Кольцову ума,
стоя на ковре, рта не раскрывать и права не качать, а иначе - вылетел бы он
вовсе из милиции.
"С сумой походишь!" - рявкнул Алексею Валентиновичу на прощание хозяин
большого кабинета и слово свое сдержал - пришлось капитану Кольцову
действительно переодеться в форму (оперативники-то мундиров отродясь не
носили, предпочитая "гражданку") и нацеплять на плечо нелепую
сумку-планшет, положенную участковому, а ходить с портфелем или, скажем, с
"дипломатами" им запрещалось... Другой бы на месте Кольцова спился, или
озлобился бы на людей, но Алексей Валентинович выдержал, рассудив просто -
участковые, если разобраться, может быть, самые главные фигуры в милиции,
просто эти фигуры очень для битья удобные... С одной стороны - без
участкового ни одно дело не "поднимешь", а с другой - именно на участкового
инспектора всегда все и свалить можно в случае неудачи или просчета
какого-нибудь. Опять же - участковый, он самый близкий людям милиционер...
Так рассуждал капитан Кольцов, чтобы не прорвались наружу боль и обида,
потому что в глубине души он все-таки прекрасно понимал: ставить его,
оперативника с огромным опытом (и, между прочим, с юрфаком Ленинградского
университета за плечами), участковым - это все равно, что микроскопом
гвозди заколачивать... Спору нет, гвоздь забить - это тоже дело полезное,
но... А с другой стороны, "микроскопов" в России одним больше, одним меньше
- не оскудеет держава талантами...
Однако всему приходит конец - вот и капитан Кольцов распрощался все-таки со
злосчастной сумкой участкового. В восемьдесят третьем году началась
знаменитая андроповская "чистка", затронувшая и верноподданную милицию.
Кого посадили, кого просто уволили из органов, а вот Алексея Валентиновича
перевели обратно на самую любимую и интересную для него работу -
оперативную. Правда, не в главк, а в отделение - но и то хорошо... Конечно,
в УУРе дела были более громкими и значительными, но Кольцов тосковал не
столько по славе и победным фанфарам, сколько по обычной оперской жизни с
ее вечными запутками, головоломками и охотничьим азартом.
При этом капитан не был прекраснодушным романтиком, и уж кто, как не он,
хорошо знал, насколько эта жизнь отличается от того слащаво-геройского
"горения" сыщиков-всезнаек, которых показывали в кинофильмах, выходивших
каждый год штабелями - по заказу "партии и правительства". Нет, диссидентом
Кольцов не был, он понимал, что работу правоохранительных органов надо
пропагандировать - но ведь не так топорно же... В реальной оперской жизни
все было совсем не так красиво, как в кино. Настоящим сыщикам с "земли"
зачастую приходилось ломать головы не над тем, как раскрыть преступление, а
над тем, как, по сути, укрыть его. И не по злому умыслу, не для того, чтобы
злодеям пособить, а исключительно затем, чтобы не испортить высокий процент
раскрываемости, который обязан был неуклонно расти - под руководством все
той же партии и того же правительства...
Вот и получалось частенько, что если хозяйка вынесла во двор ковер выбить и
отошла на минутку с соседками посудачить, а вернувшись, ковра не обнаружила
- то имела место никак не кража, просто внезапно налетевший ветер ковер
унес... И у зазевавшегося велосипедиста никто велосипед не крал - подростки
озорующие взяли покататься без злого, естественно, умысла. Были и такие
опера, которые могли зареванную девчушку убеждать в том, что никто ее не
насиловал, чего уж там - сама давала, сгоряча да не подумавши...
Все это Кольцов хорошо знал и никакими иллюзиями себя не тешил. Но ведь
была еще и настоящая работа - тяжелая, нервная, рутинная, однако выводящая
в конце концов на след преступника, до поры неведомого... И были слова
благодарности от тех людей, которым удавалось помочь. Не так уж часто
приходилось их слышать Кольцову (люди, они странные, многие считают, что,
когда у них что-нибудь крадут, это событие из ряда вон, а когда милиция
вора задерживает - это само собой разумеющееся дело), но когда слышал, то
аж весь светился изнутри.
Именно поэтому так рвался на оперскую должность седеющий капитан Кольцов -
словно мальчишка. А, по правде говоря, в чем-то Алексей Валентинович и был
мальчишкой, возраст ведь не только прожитыми годами измеряется, есть еще и
никем официально не признанный "коэффициент неугомонности души". Так вот -
с этим коэффициентом у Кольцова был полный порядок. Хотя у его начальства
по этому поводу имелось особое мнение...
Алексей Валентинович бодро дошагал до своего отделения, зашел в маленький,
на два стола, кабинет и начал знакомиться с поступившими материалами.
Перед самым обедом к нему заглянул начальник отделения майор Грушенко и
преувеличенно радостным тоном представил Кольцову здоровенного румяного
парня с перебитым носом и спокойными голубыми глазами:
- Вот, Леша, прошу любить и жаловать! Новый опер - Никита Кудасов, бывший
инженер с Кировского... Вводи товарища в курс дела, учи, шефствуй, так
сказать...
Пожатие у Никиты было крепким и сухим, вообще, этот парень сразу понравился
Алексею Валентиновичу, чувствовались в нем внутренняя сила и этакая
основательность.
- "Андроповский призыв"? - поинтересовался Кольцов у нового коллеги.
- Ага,- кивнул Никита.- Пять лет в прокатке... Теперь вот к вам. С чего
начнем?
Алексей Валентинович внутренне усмехнулся: "Ишь ты, прыткий какой... быка,
стало быть, за рога?" - и молча передал Никите два заявления: одно о краже
детской коляски от районной поликлиники, а второе об ограблении студента
Технологического института в баре "Тритон". Заявления такого рода сыпались
в отделение пачками, в результате чего на каждом "земельном" опере висели
по двадцать пять - тридцать дел самого широкого диапазона: от кражи лыж до
квартирных разбоев. Отрабатывая весь этот "вал", инспектора уголовного
розыска редко уходили домой раньше десяти часов вечера, а частенько им
приходилось и оставаться в ночь... Такой сумасшедший ритм во многом
определял текучесть оперских кадров, зато втянувшиеся уже не представляли
себе жизнь вне розыска... Молодым операм никаких скидок на неопытность не
делалось, с ними, как правило, поступали как с брошенными в воду щенками:
выплывет - молодец, пусть дальше бегает, утонет - что ж, значит не судьба...
"Посмотрим, парень, надолго ли тебя хватит",- думал Кольцов, незаметно
наблюдая за Никитой, в рабочей папке которого через пару дней было уже
двадцать шесть заявлений. Кудасов за эти дни успел осунуться, однако не ныл
и не жаловался, единственное, на чем его "прорвало" однажды - это на
полнейшем отсутствии в отделении каких бы то ни было технических
возможностей. Кольцов особо издеваться над начитавшимся советских
детективов парнем не стал, а, доброжелательно улыбнувшись, пояснил:
- С техникой любой дурак что хочешь "поднимет"... А мы за "трудное
счастье"... Шариковая ручка, пистолет Макарова, "ксива"... Мало, что ли?
Ножками, ножками двигать надо - волка, как в народе говорят, ноги кормят.
Высчитываешь бандюгу, берешь и - коли его на здоровье...
Никита, заподозрив все же в словах Алексея Валентиновича легкую насмешку,
насупился и больше вопросов о "технической оснащенности" не задавал.
К удивлению Кольцова, через три дня вчерашний инженер привел в отделение
бабку-уборщицу из булочной, у которой были изъяты похищенные у
студента-недотепы часы. Спустя еще сутки Кудасов приволок полупьяного
бугая, в котором заикающийся студент опознал лицо, ограбившее его в баре
"Тритон" после совместного распития бутылки "Агдама".
- Лихо,- прокомментировал успех новоиспеченного опера Кольцов.- И как ты на
всю эту музыку вышел?
- Да так,- небрежно бросил Никита, не замечая, что копирует интонацию
Кольцова.- Сорока на хвосте принесла...
- Понятно,- кивнул Алексей Валентинович.- Пойду-ка я, воздуху глотну
немного. Куришь ты, Никита, как паровоз прямо...
Кольцову хватило двух часов, чтобы полностью восстановить картину раскрытия
ограбления студента. Оказалось, что на бабку-уборщицу, купившую часы с рук,
стукнула продавщица из той же булочной, а непосредственно на злодея Кудасов
вышел самым прямым путем: заявился в "Тритон" и душевно поговорил с
барменом. Правда, имелся один нюанс. Когда бармен - из самых лучших
побуждений, естественно - попытался вместо разговора о парне, ограбившем
студента, угостить молодого опера колбаской и коньячком, Никита по-простому
зашвырнул труженика стойки в дальний угол подсобки. После приземления на
ящики бармен "вспомнил" все, что нужно - оказалось, что грабитель работал
раньше в "Тритоне" швейцаром... А еще Кольцов успел перехватить этого
самого бармена, несшего в прокуратуру заявление на Кудасова... Какое такое
"слово петушиное" Алексей Валентинович сказал работнику "Тритона", один
Аллах знает, но заявление свое бармен отдал почему-то не в прокуратуру, а
Кольцову в руки. Да еще пообещал, что больше ничего такого писать не будет.
Вернувшись в кабинет, капитан посмотрел на сияющего, словно новый пятак,
Никиту и сказал:
- Ну, что же, старина... Для начала непл
...Поділитися у соцмережах
