Жанр: Детектив
Возмездие
...ого добивался и
подваливал мне все новые и новые материалы, мне стало абсолютно ясно, что
операция развертывается по крайней мере удовлетворительно. Иначе Артур
Христианович не был бы столь настойчив... - Дзержинский прошелся вокруг
стола и, став теперь напротив Артузова, своим привычным жестом - большими
пальцами обеих рук, заложенными за ремень, - расправил гимнастерку и
заговорил чуть громче: - Тем не менее я ознакомился с документами. Они
подтверждают уже высказанное мною мнение. Встреча киевского профессорами
Фомичева - это блестящий маневр. Вот так же смело и даже с озорством, но
точно и уверенно надо идти дальше. - Дзержинский вернулся к своему столу,
устало опустился в кресло и, глядя перед собой, довольно долго молчал. Потом
перевел взгляд на сидевших вокруг большого стола.
- Вы понимаете, конечно, что смерть Владимира Ильича окрылила наших
врагов, - сказал он глухо. - Мы имеем об этом сведения отовсюду. Савинков в
своей газете написал, что теперь гибель оставшегося без руля большевистского
корабля - дело времени, которое все истинные друзья России постараются
сократить... Они надеются на то, что наша страна и каждый из нас остались
без руля. Но мне хочется прочитать вам сейчас несколько строк из рапорта
товарища Федорова. - Дзержинский уверенно нашел среди бумаг нужную и начал
читать: - "В первую минуту, когда Философов сообщил эту страшную новость и я
понял, что это правда, мне стало так плохо, что и сказать об этом не смогу.
Но в следующую минуту я уже думал о том, что всей этой сволочи моя
растерянность только на руку, и я сразу привел себя в порядок и смог более
или менее нормально продолжать работу. Хотя чувство было такое, что лучше
умереть, чем знать о смерти Ильича..." - Голос у Дзержинского на последних
словах дрогнул. Все молча смотрели на него, а он, не поднимая глаз, положил
бумаги. Все знали, что, когда Дзержинскому сообщили в смерти - Владимира
Ильича, железный Феликс заплакал. А справившись с собой, сказал: "Никто его
заменить не может. Разве что все мы, все. Но если каждый станет работать во
сто крат лучше..."
Дзержинский встал, опершись руками о стол.
- То, что пережил товарищ Федоров, пережили все мы и каждый из нас, сказал
он, вдруг высоко подняв голову и охватывая сразу всех взглядом своих
потемневших глаз. - Только Федорову было потруднее, потому что он был тогда
один среди врагов. - Он замолчал и вдруг быстрым движением приложил ладонь
левой руки к сердцу, удивленно слушая что-то внутри себя. Потом коротко
вздохнул и сказал совсем тихо: - Но теперь мы видим, почему надежды наших
врагов тщетны. Они еще раз горько ошибутся... - И опять надолго замолчал,
держа руку на сердце и прикрыв глаза. Он несколько раз глубоко вздохнул и,
приоткрыв глаза, заговорил уже громче: - Они не понимают, что бессмертие
Ленина - в идее, которой он служил и которой служит и вечно будет служить
вся наша партия, мы с вами, народ... Надеюсь, вам ясно, как важно в данных
условиях довести операцию против Савинкова до победного конца. Прошу каждого
из вас впредь помнить об этом. У меня все. Что есть у вас ко мне? Ничего? Дзержинский
еле приметно улыбнулся. - Вы добрее меня. Желаю вам успеха...
Операция продолжала разворачиваться. Она уже не прекращалась даже
тогда, когда чекисты как будто ничего не делали.
Фомичев, вернувшись в Польшу, сразу же поехал в Варшаву и не за страх,
а за совесть работал там над укреплением достоверности "ЛД", и именно на это
чекисты и рассчитывали, принимая решение выпустить его обратно за границу.
Фомичев старался, конечно, ради себя - ему нужно было закрепиться в этом
деле, а в связи с этим он не жалел красок, описывая трудности и опасности,
пережитые им в Москве, или рассказывая о работе Шешени и его московской
организации НСЗРиС и о перспективности начатого им контакта с организацией
"ЛД".
В это время оставшийся в Вильно Зекунов отсыпался в доме Фомичева и
ждал решения жены Шешени, которой он привез следующее письмо от мужа:
"Милая Сашуня! Милая Сашуня!
Писать тебе подробно о своей жизни здесь не
стану... Не хочу хвастаться, да особенно и нечем, и
боюсь сглазить. Кое-что тебе расскажет Ваня, но он о
моей личной жизни знает немного. Он был у меня по
делу, а так как и у меня дел хватает, мы так и не
смогли с ним провести хотя бы вечерок по-домашнему.
Сашуня, милая! Я живу для тебя и твоего счастья.
И когда я получил весточку от тебя и прочитал в ней
драгоценные слова о твоей любви, я принял решение: ты
должна приехать сюда и жить здесь. Будет тебе и
работа, если захочешь, а можно и без этого - деньжат
хватит. Главное - будем жить среди своих, а не как
ссыльные поселенцы на чужой земле, среди чужих и с
чужим языком. Если успеешь, воспользуйся помощью
нашего человека Зекунова - он и привезет тебя ко мне.
Можешь довериться ему полностью, он уже не первый раз
едет через границу, и вообще это дело у нас налажено.
Я бы очень хотел, чтобы ты ехала с ним.
Сашуня, милая! Я жду тебя, как пленник свободу!
Твой всегда и везде Леонид".
Капитан Секунда четвертую ночь подряд изучал привезенные Зекуновым
материалы. Давно он не держал в руках таких важных данных. Документы сделаны
были мастерски и могли обмануть не только капитана Секунду.
Каждое утро он отправлял в Варшаву курьера с обработанным материалом.
Это вскоре почувствовал там, в Варшаве, Фомичев. В первые дни он,
рассказывая Философову и Шевченко о своей поездке в Москву, прекрасно видел,
что они ему не очень-то верят. И не ошибался. Варшавские деятели помнили,
что Фомичев родственник Шешени и что он рвется монополизировать всю работу
по связи Варшавы с Москвой. Но на третий день Философов начал осторожно
похваливать Фомичева, а Шевченко прямо заявил, что польская разведка очень
довольна результатами его поездки. Однако Шевченко не сказал, что сообщил
ему об этом сам полковник генштаба Сологуб, который не только поздравил с
большими успехами, но сообщил также о новом переводе на счет союза довольно
приличной суммы. Полковник Сологуб просил премировать Фомичева, но у
Шевченко на этот счет были свои соображения, он был уверен, что Фомичеву
вполне хватит признания успеха его командировки.
Пружина развертывалась дальше - поляки начали в копиях передавать
французам доставленный из России материал, и там тоже сразу поняли, какие
драгоценные документы потекли им в руки.
Савинкову позвонил Гакье и поздравил его с большим успехом в России.
Савинков без вопросов поблагодарил за поздравление, но, положив трубку,
набросился на оказавшегося рядом Деренталя.
- В нашем союзе бедлам! - кричал Савинков. - В Варшаве что-то
происходит, а я ничего не знаю! Французы уже знают, поздравляют, а я, как
дурак, хлопаю ушами.
- Очевидно, наши люди в Варшаве решили делом ответить и на деньги,
которые вы им дали, и на ваши указания... - попытался успокоить его
Деренталь. Но куда там!
- Я должен знать, что они там делают! Это элементарно! - кричал
Савинков. - Может быть, они захотели полной автономии? Немедленно, сейчас же
поезжайте в Варшаву и от моего имени наведите там порядок!..
И вот Деренталь в Варшаве.
Прямо с вокзала, без предупреждения, он явился на квартиру Философова.
- Что у вас тут происходит? Вы что, объявили автономию? - не
здороваясь, спросил Деренталь.
- Здравствуйте, Александр Аркадьевич, - подчеркнуто вежливо ответил
Философов. - Пройдемте в кабинет, вы ведь по делу, как я понял?
Они сидят в креслах друг против друга и молчат. Они давно и прочно не
любят друг друга. Оба считают себя наиболее образованными среди приближенных
Савинкова - и отсюда чувство ревности и конкуренции. Философов завидует
Деренталю, что тот живет при Савинкове в Париже, и полагает, что только ему
должно быть таким особо приближенным советником вождя.
- Все-таки что у вас тут происходит? - повторяет Деренталь.
- Вы прекрасно знаете, Александр Аркадьевич, что я не мастак вести
разговор в таком стиле, - мягко начинает Философов. - Чтобы он был короче,
скажу только, что из Москвы вернулись Фомичев и Зекунов, они привезли очень
ценный материал для наших друзей. А для нас - все ту же сложную проблему под
названием "ЛД".
- Почему же вы даже не позвонили Борису Викторовичу?
- Просто не успел. Я очень много времени отдал Фомичеву, чтобы
составить себе полное впечатление о положении дел в Москве, и как раз
сегодня собирался звонить в Париж.
- Так нельзя, Дмитрий Владимирович. Ведь мы не ведомство, мы
политическая организация, у нас есть вождь, есть дисциплина, - говорит
Деренталь, несколько сникая.
- И у каждого из нас должно быть еще чувство ответственности за свои
действия, - с достоинством добавляет Философов. - Именно поэтому я не мог
информировать Бориса Викторовича, не будучи убежден, что я действительно его
информирую, а не дезинформирую.
- Ну хорошо, хорошо, - уже совсем миролюбиво соглашается Деренталь. Так
какие у вас новости?
Философов рассказал о том, что привез из Москвы Фомичев. Он говорил
сдержанно и с частыми оговорками, вроде "по его словам выходит" или "Фомичев
полагает". А в конце заметил:
- Фомичев - родственник Шешени, и конечно же они друг другу нравятся.
- Вы считаете, что они говорят вам неправду?
- Достаточных оснований для этого нет...
- Но вы считаете, что у вас есть основания держать в неведении Париж? снова
возмущенно сказал Деренталь. - Наконец, насколько мне помнится, наш ЦК
не давал вам права самому решать, когда в донесениях из России правда, а
когда ложь. И вообще донесения идут не вам лично, а в ЦК, так что не лучше
ли будет и радости и сомнения выяснить на уровне ЦК?.. - Деренталь говорил
быстро, не давая Философову вставить слово. Но тот и не собирался
оправдываться - действительно же, он затянул посылку донесения в Париж. И
тут Философов вспомнил, что он вообще теперь не отвечает за организационные
дела.
- По-моему, - говорит он, облегченно вздохнув, - сюда следует
пригласить Шевченко...
- Когда сюда приедет Павловский, он будет говорить с Шевченко, отрезал
Деренталь. - У вас есть документ обо всем, что доставлено из Москвы?
- Все документы в польском генштабе... - начал Философов.
- Я о другом, - прервал его Деренталь. - Вы - или вы вместе с
Шевченко - для Парижа какой-нибудь документ об этом приготовили?
- Нет.
- Конечно! Зачем брать на себя какую бы то ни было ответственность? иронически
спросил Деренталь и, глубоко вздохнув, продолжал: - Дмитрий
Владимирович, поймите мою раздражительность, и не только мою. После
раздробления нашего ЦК и расселения его по нескольким столицам Европы
стократно повысилась личная ответственность каждого члена ЦК. Стократно! И
самостоятельность - тоже!
- Да? Тут недалеко и до автономии, - заметил Философов.
- Самостоятельность - это еще не автономия! И мой приезд - не
надейтесь - не освободит вас от обязанности официально высказать мнение о
том, что получено из России, что вам рассказано. Борис Викторович хочет
иметь это мнение в письменном виде.
Утром Деренталь получил докладную записку, подписанную Философовым и
Шевченко. Напомнив Шевченко, что он теперь в Варшаве главный, Философов
заставил его подписаться первым. Почти всю ночь они спорили о каждой
формулировке, и документ получился у них такой сверхосторожный, что
Деренталь решил сам встретиться с Фомичевым и получить сведения из первых
рук.
Рассказ Фомичева о делах в Москве произвел на Деренталя большое
впечатление, он был взволнован.
- Пожалуй, вы правы, это может стать началом нового этапа истории, сказал
он. - И вы сегодня же вместе со мной едете в Париж... - Деренталь был
уверен, что Савинков это решение одобрит.
По дороге в Париж Фомичев готов был благодарить бога за собственную
предусмотрительность - наконец-то он вовлечен в орбиту высших политических
дел, ведь он давно уверен, что достоин вести работу на таком уровне! Теперь
он собирался доказать это всем, и в том числе самому Савинкову, с которым
ему до сих пор еще ни разу не удавалось даже словом перекинуться.
Однако после пятичасового разговора с вождем Фомичев пришел к выводу,
что быть при высшем начальстве - дело нелегкое. Савинков устроил ему
форменный допрос; он будто заведомо подозревал его по крайней мере во лжи.
Вот когда чекистская легенда, хотя и в отраженном виде - через Фомичева,
подверглась первой личной проверке Савинковым. Это был очень серьезный для
нее экзамен. Но и здесь Фомичев невольно оказался активным помощником
чекистов. В свою очередь, у Фомичева были все основания благодарить чекистов
за то, что они разработали такую образцовую по достоверности легенду и
разыгрывали ее так тщательно, с таким множеством неопровержимых жизненных
деталей. Ведь малейший просчет в легенде стал бы его неотвратимой гибелью...
Как Савинков ни старался, он не смог обнаружить в рассказе Фомичева
ничего сомнительного. Особенно тщательной проверке Савинков подверг беседу
Фомичева с лидером "ЛД" Твердовым. И даже в пересказе он почувствовал,
насколько непосилен был Фомичеву уровень разговора, предложенный
руководителем "ЛД".
Савинков попросил Фомичева рассказать о Москве - как она выглядит
внешне, и наугад спросил о гостинице "Новомосковская", где ему приходилось
однажды останавливаться. Фомичев сказал, что он побывал в этой гостинице, и
начал ее описывать. Савинков прервал его - ему показалось подозрительным,
что Фомичев побывал именно в той гостинице, которую он назвал ему абсолютно
случайно. И тогда Фомичев рассказал о своей встрече в этой гостинице с
профессором Исаченко... Боже! Мир все-таки тесен! Савинков знал Исаченко!
Даже поручал живущему в Праге своему брату Виктору добыть киевский адрес
профессора, чтобы попытаться привлечь его к работе НСЗРиС. Описания
внешности и характера профессора, сделанные Фомичевым, были абсолютно
точными. Савинков отметил про себя умение Фомичева запоминать детали.
И все же Савинков еще на двое суток задержал Фомичева в Париже - он все
обдумывал свое решение, советовался с Рейли, с Павловским, с Деренталем.
Последнюю ночь перед отъездом Фомичева из Парижа Савинков почти не спал... В
том, что в России есть эта организация "ЛД", он больше не сомневался. И у
него не было основания не верить мнению Фомичева и Шешени о том, что связь
их союза с "ЛД" таит в себе огромные возможности. Не говоря уж о том, что
польские и французские генштабисты эти возможности "ЛД" давно почувствовали
практически. И наконец, он понял, что действительно Шешеня и Фомичев явно не
годятся вести на равных дела с лидерами "ЛД".
И Савинков решил: он примет в Париже представителя "ЛД". На большее он
пока пойти не может...
Саша Зайченок отправилась за советом к своему непосредственному
начальнику капитану Секунде. Он прочитал письмо Шешени и самым энергичным
образом рекомендовал ей ехать. Для него было очень важно закрепить Шешеню в
России, откуда тот посылал такой ценный материал, и, кроме того, иметь при
московской пляцувке еще одного своего человека. Он знал, что Саша - хороший
агент...
Наконец приехал из Парижа Фомичев. Теперь его прямо распирало от
сознания собственной значительности.
- Мы находимся на пороге великих событий, - говорил он. - Вождь сказал
мне, что наш союз будет делать историю.
Фомичев без конца повторял это - "вождь сказал мне". Передавая Зекунову
письмо Савинкова для Шешени, он сказал:
- Вождь Шешене верит, но возможности его не переоценивает. Вождь именно
так и сказал мне. Понимаете? Так что вы уж там не фантазируйте, а делайте
только то, что мы вам говорим. Так и скажите Шешене. Он думает про меня свояк,
свояк, а за это прятаться нечего. Так ему и скажите. С моей-то
стороны он всегда поддержку найдет.
Двадцать пятого февраля Зекунов и Саша Зайченок выехали из Вильно к
границе. На вокзале их провожал капитан Секунда. Он был в светло-серой на
меху шинели, он был красив, капитан Секунда, и взгляды дам на вокзале
задерживались на нем чуть дольше, чем позволяли приличия. У капитана была
достойная пара - Саша, статная, красивая, в непонятном, почти мужском
костюме и сапожках на высоких каблуках. Зекунов рядом с ними выглядел бедным
родственником. Капитан то и дело уводил Сашу от Зекунова и о чем-то говорил
с ней. Зекунов поглядывал на них не без тревоги, он уже знал, что спутница у
него решительная женщина и что во время перехода границы за ней нужен глаз
да глаз. Перед отъездом на вокзал она показала ему, как ловко подвешена
сумка с браунингом под мышкой левой руки и как быстро может она выхватить
его при надобности.
- Ну, а стреляю я не хуже вашего брата, - добавила она.
Поезд медленно тронулся. Капитан Секунда элегантно отдал честь. Уплыло
назад мрачное здание вокзала, и поезд окунулся в солнечный мир теплого
февральского дня. Саша Зайченок, тревожно-счастливая, смотрела в окно и тихо
повторяла:
- Как хорошо-то, как хорошо... - Но вдруг лицо ее затуманилось, она
перекрестила грудь и сказала строго: - Радоваться буду, когда до Лени
доберусь...
С этой минуты ее точно подменили. Она почти не разговаривала с
Зекуновым, чемоданчик свой положила себе на колени и настороженно смотрела
на пассажиров. Они сошли с поезда на маленькой приграничной станции и
направились к границе по аллее подстриженных ив. Солнце скатывалось к
горизонту где-то позади, и их тени устремлялись вперед все дальше и дальше.
Саша шла, чуть отстав от Зекунова, и, когда он замедлял шаг, чтобы
заговорить с ней, она ступала еще медленней, так он с ней и разговаривал через
плечо. Она, очевидно, хотела все время видеть его и наблюдать за
ним...
- Люблю вот такую мягкую зиму, - оглядываясь назад, сказал Зекунов.
- Не застилай мне глаза... - угрюмо отозвалась Саша.
"Будь ты неладна", - думал Зекунов, шагая за своей далеко убежавшей
тенью.
У развилки дороги их встретил командир польского пограничного поста,
или, как называют у них, постерунка. В его доме они поужинали, и потом он
повел их к границе. Поляка распирало любопытство - что это за люди? "Только
за очень большие деньги можно пойти на такое дело", - думал он, с уважением
и любопытством посматривая на Сашу.
В лесу возле оврага командир постерунка остановился.
- Дверь настежь, желаю удачи, - сказал он и, махнув им рукой, пошел
назад, быстро растаяв в темноте.
Они дождались, пока его шаги стихли вдали, и стали прислушиваться к
тишине пограничного леса. Ни звука, ни шороха в темной безветренной зимней
ночи.
- Пошли, - шепнул Зекунов и стал спускаться в овраг.
Идти было нетрудно - за теплые дни снег улежался, а к ночи подмерз.
Зекунов уже сделал шагов десять по откосу, но шагов Саши позади не
услышал. Осмотрелся и увидел, что она спускалась в овраг совсем в другом
месте. Зекунов нагнал ее и схватил за руку.
- Прекратите дурацкую игру! Идите за мной! Спрячьте оружие! - шепотом
приказал он.
Теперь Саша послушно шла позади в двух-трех шагах. Но браунинг
продолжала держать в руке. Когда они остановились отдохнуть на дне оврага,
Зекунов снова попросил ее спрятать оружие, но она будто не слышала его слов.
И вдруг спросила:
- А кто помогает нам на той стороне?
- Наш человек из советского пограничного начальства. Можете не бояться,
там мы как дома.
- Я не боюсь, - ответила Саша. - Я только не хочу оказаться курицей, у
которой запросто откручивают голову.
- Будете махать оружием, скорей на беду напоретесь, - сказал Зекунов.
Саша промолчала.
Поднявшись из оврага, они вышли на хорошо знакомое Зекунову место возле
пограничного столба. И как только они остановились возле разлапистой ели, от
соседнего дерева отделилась темная фигура, и Зекунов узнал голос Крикмана:
- Здравствуйте! С благополучным переходом! Пошли...
Когда они выбрались из леса, уже начинало светать. Саша засунула
пистолет в карман и держала его там в руке. В другой руке у нее был
чемоданчик. Крикман предложил ей понести чемодан, но она сурово сказала:
- Сама справлюсь, не больная...
- Извините, - усмехнулся Крикман и быстро пошел вперед. Он был рад, что
дождался наконец Зекунова, - уже шестую ночь подряд дежурил он у
пограничного столба. А теперь он мог хотя бы на недельку оставить холодную
корчму и отоспаться на своей минской квартире. Он шел мягким танцующим шагом
и насвистывал веселенькую мелодию "ойры"...
Вдруг наперерез им из кустов выехал пограничник-кавалерист. Увидев
идущих, он остановил коня и быстро изготовил карабин.
Крикман не верил своим глазам. С начальником погранотряда существует
железная договоренность, и вдруг в день перехода здесь появился пограничник.
Что такое? Что случилось?
- Стой! Руки вверх! - крикнул пограничник и приподнял карабин.
- Поднимите руки, - тихо сказал Крикман, а сам пошел к пограничнику,
который тут же остановил его, наведя на него карабин.
Зекунов больше всего боялся за Сашу. Он слышал, как она щелкнула в
кармане предохранителем браунинга и стала озираться по сторонам, словно
выбирая, в какую сторону бежать. Зекунов сказал ей тихо:
- Не наделайте глупостей. Все сейчас уладится.
В это время Крикман вступил в переговоры с пограничником:
- У тебя что, глаз нет? Зажги фонарь! Перед тобой командир! - кричал
Крикман так, что его голос эхом отдавался в лесу.
Яркий луч фонарика полоснул по фигуре Крикмана, потом по его спутникам.
- А штатские что тут делают? - спросил пограничник.
- Что надо, то и делают, не твоего ума дело, - продолжал орать Крикман.
Он злился не на пограничника, который действовал совершенно правильно, а на
командование, по оплошности которого произошла эта встреча.
- Почему это не моего ума? - обиделся пограничник. - Мы за все в
ответе! А ну-ка, давай туда, по дороге, посмотрим, что ты за командир. И вы,
вы тоже! - он осветил фонариком стоявших рядом Зекунова и Сашу.
Они пошли. Пограничник ехал за ними шагах в пяти, поторапливал:
- Шагай веселей! Не оглядываться!
Саша шла, плотно прижавшись плечом к Зекунову.
А когда впереди замигали огни, она зашептала, обдавая лицо Зекунова
горячим дыханием:
- Давайте бежим! Вы направо, я налево!
- Нас перестреляют, как зайцев! Все уладится, - тихо ответил Зекунов.
В это время перед идущими точно из-под земли выросли два пеших
пограничника. Конный с ними тихо переговорил, и они приказали Зекунову и
Саше сесть на землю спиной к спине, а сами стали перед ними. Конный повел
Крикмана на заставу...
Прошло минут сорок. Оказывается, очень трудно сидеть вот так, спина к
спине, - каждый не хочет облокачиваться на другого, и оба сидят, утомительно
выпрямясь. Разговаривать пограничники не давали. Стоило Саше произнести
слово, пограничник, который стоял перед ней, говорил:
- Молчать, а то лицом в снег положу.
Между тем багровое солнце уже начало всплывать над горизонтом и все
вокруг стало вдруг успокаивающе близким и понятным. Только что Саша на
взгорке видела человека с распахнутыми руками, он даже головой покачивал, а
сейчас видит, что вовсе это не человек, а просто сломанное дерево. Крикман
вернулся на пролетке вместе с начальником погранотряда Волгиным, который
поблагодарил пограничников за хорошую службу и приказал им следовать дальше
по своему маршруту.
Он внимательно оглядел Зекунова и Сашу и сказал Крикману:
- Все же я хотел бы взять их к себе.
- Это типичное местничество, товарищ Волгин, - возразил Крикман. - Эти
люди арестованы мной, и какая разница: я их доставлю в Минск или вы?
- Но они арестованы в моей зоне, - не сдавался Волгин.
- Я укажу это в рапорте, - успокоил его Крикман.
- Ну, смотрите, я проверю...
Волгин уехал к себе в отряд, а Крикман, Зекунов и Зайченок пошли дальше
и вскоре подошли к церковке, возле которой их ждал приготовленный Крикманом
возок. К вечеру они были уже в Минске, а там сели на поезд на Москву.
Устроились совсем неплохо - каждый получил по нижней полке. Стараясь не
привлекать Сашиного внимания, Зекунов наблюдал за ней. Они сидели друг
против друга. За окнами вагона было темно, а единственная свечка в фонарике
над входом в вагон освещала только угол возле двери. На верхних полках уже
храпели. Вдруг Саша приблизила свое лицо вплотную к лицу Зекунова и
зашептала:
- Как я погляжу, вы тут все заодно с чекистами. Неужто и мой Леня тоже?
- Да что это вы? - оторопел Зекунов.
- А чего это вы были такой спокойный, когда нас задержали? - спросила
Саша, заглядывая Зекунову в глаза.
- Я же сказал вам: со мной такое уже было, - ответил Зекунов. - Тот,
что встретил нас на границе, абсолютно верный человек. Его сам Савинков
знает. А этот, что приезжал, между прочим, тоже наш, только он умышленно
пока в консервации, так сказать. Вот поживете в Москве, сами увидите,
сколько у нас повсюду верных людей.
Саша откинулась к стенке и вроде задремала...
О том, что Зекунов обратно через границу прошел вместе с женщиной,
Крикман сообщил в Москву в то же утро. Сообщил он и об опасном происшествии
при переходе границы. Как потом выяснилось, произошло это из-за самой
элементарной халатности.
Еще вчера чекисты не знали, как им поступить с женой Шешени
...Поділитися у соцмережах
