Жанр: Детектив
Возмездие
...имело
сейчас никакого значения, но вопрос не уходил и мешал читать. Павловский
опустил руку со списком и сказал вслух:
- Кто мог? Кто? Кто собирал все это?
Только сейчас Павловский полностью и отчетливо понял, что за все
перечисленное в списке ответ будет спрошен с него и не когда-нибудь, а
сейчас, сегодня! Это ошеломило его, ему стало плохо, грудь сдавило, и он
непроизвольно застонал. Где-то в глубине нарастала привычная ярость, но она
только чуть колыхнулась и погасла. И снова мозг его стал сверлить проклятый
вопрос: кто? Кто все это собрал для чекистов?
Он принялся читать список сначала. Теперь он читал медленно. И уже на
первой записи остановился, поняв окончательно, что все это для него означает
теперь, когда он находится в руках у чекистов. И тогда ему захотелось найти
в перечне какую-нибудь неправду, пусть самую малую, но дающую ему основание
отвергнуть всю эту страшную бумагу. И он такую неправду обнаружил: на
пограничной заставе спавших бойцов убивал не он! Он не мог их убивать,
потому что в это время искал укрывшегося в лесу начальника заставы! Ну
конечно же! Он это отлично помнит! И когда он вернулся на заставу... После
чего он вернулся на заставу? Да, он нашел тогда начальника заставы и
затоптал его своим бешеным жеребцом, иссек его клинком. И после этого
вернулся на пограничную заставу... После этого. А пограничников убивал
Аркадий Иванов. Кстати, где он сейчас, Аркадий? Остался на свободе?
В это время дверь в камеру открылась, и дежурный по этажу громко
объявил:
- Павловский - на допрос!
Павловский вскочил и быстро вышел из камеры. Его сопровождал всего один
конвойный. Это Павловский сразу заметил и начал изучать путь от камеры до
кабинета следователя. Однако вскоре он с огорчением обнаружил, что тюрьма
находится в здании ГПУ. Его утешало лишь то, что далеко не на всех окнах,
мимо которых он шел, были решетки.
Павловский запомнил, что он прошел по трем коридорам, что все три шли в
разных направлениях и что по сравнению с этажом, на котором была его камера,
он сначала поднялся на три этажа, а затем на один спустился... Надо все
запоминать, изучать, побег - это единственный способ остаться в живых.
Его привели в кабинет, который по обстановке больше был похож на номер
гостиницы с претензией на роскошь. Письменный стол опирался на львиные лапы
и весь был в резных украшениях. У другой стены стоял легкомысленный
изогнутый и обитый розовым сафьяном диванчик, а возле него - карточный
столик с инкрустацией в виде тузов всех мастей.
Павловский сначала увидел это, а потом уж хозяина кабинета. Пиляр был в
черной, идеально отглаженной паре, но на нем была не то русская, не то
грузинская синяя косоворотка навыпуск, с высоким воротом, застегнутым на три
белые пуговки. Ее перехватывал мягкий черный поясок с кисточками. Чуть
желтоватое крупное лицо, которое никак не назовешь красивым, огромный
выпуклый лоб, тесно посаженные серые глаза. Такое лицо должно было
принадлежать сухому и злому человеку. Однако друзья Пиляра знали его, всегда
готового отдать товарищу последнюю рубашку, последний рубль. Правда, если уж
он злился, тогда ничего хорошего не жди. Но это бывало редко - Пиляр
славился своей железной выдержкой...
Павловский сел на приготовленный для него стул в центре комнаты,
посмотрел на Пиляра, натолкнулся на острый взгляд его серых неподвижных глаз
и вдруг до боли в сердце почувствовал себя одиноким и беспомощным... До окна
три шага - это секунда. Прыжок на подоконник - еще секунда. Проломать
оконные рамы и стекла - еще секунда. Три секунды и - прыжок... Но конвойный
точно услышал его мысли, подошел к окну и стал перед ним.
- Итак, вы Павловский Сергей Эдуардович? - обыденно-усталым, чуть
надтреснутым голосом спросил Пиляр.
- Да.
- Расскажите кратко свою биографию. Только не торопитесь, мне надо
записывать...
Павловский начал говорить...
Родом из Новгорода. Из мещан, породнившихся с дворянством, - мать из
бедных дворян. Мечта с детских лет - стать военным. Военная школа, после
которой он вскоре стал старшим офицером эскадрона 2-го Павлоградского полка.
Началась война - воевал упоенно, быстро шел вверх. Остановила революция. Он
бежал и вскоре примкнул к войскам, верным Керенскому. В 18-м году он военный
комендант (назывался - пристав) города Пскова от Северо-Западной армии. С
отступающими войсками докатился до Риги и там фактически дезертировал.
Перебрался в Эстонию, где его арестовали как красного - за то, что он
находился в Риге, когда там была Советская власть. Из тюрьмы бежал. Путаное
было время, даже рассказать о нем толком трудно.
Все в его жизни начало приходить в порядок, когда он пробрался в Польшу
и поступил в армию Булак-Балаховича и связался с Борисом Савинковым. Так он
прибился, наконец, к "большому делу".
Закончив писать, Пиляр отметил про себя, что Павловский схему своей
биографии рассказал почти правильно.
- Что вы можете сказать по предъявленному вам перечню?
- Бухгалтерия у вас поставлена, - ответил Павловский надменно. Человеческая
память против такой бухгалтерии слаба. Надеюсь, что дадите мне
возможность хорошенько припомнить каждый эпизод. Не хочу от своего
отпираться, но и брать на себя чужое тоже не хочу.
- Конечно, конечно, ошибки могут быть и в самой точной бухгалтерии, очень
серьезно сказал Пиляр.
- Одну я уже обнаружил, - продолжал Павловский, начиная длинную игру,
рассчитанную на то, чтобы затянуть допросы. - Спящих пограничников я не
убивал. Я вообще не могу поднять руку на спящего.
- Но их к моменту убийства могли уже разбудить? - невозмутимо спросил
Пиляр.
- Нет, это мне приписано зря. Это дело Аркадия Иванова. Он, кстати, у
вас? - быстро спросил Павловский, вскинув свою красивую голову.
Лицо чекиста непроницаемо. Здесь спрашивать может только он.
- Значит, кроме случая с пограничниками, все остальное правильно?
- Надо подумать, припомнить, я же сказал, - не сразу ответил
Павловский. - Давайте договоримся так: каждый день будем разбирать по
эпизоду. Чтобы не путалось в голове всякое разное и сосредоточиваться на
чем-то одном. Можно так?
- Можно и так, - ответил Пиляр. - Сегодня каким эпизодом займемся?
- Сегодня я не готов. Оглушен вашим списком... - На губах Павловского
появляется подобие улыбки, но глаза его серьезны. - Я думаю, что имею право
защищать собственную жизнь даже в столь неблагоприятных условиях.
- Да, конечно, - ответил Пиляр. - Но должен вас предупредить: если вы
надеетесь затянуть следствие в расчете на возможность побега, то оставьте
эти надежды. Кроме того, мы хотим быстро закончить следствие и сделать вам
одно предложение...
- Стать к стенке? - вдруг улыбнувшись, спросил Павловский.
- Обычно мы ставим к стенке без разговоров, - осадил его Пиляр и
добавил: - Вам мы хотим предложить нечто другое...
- Петлю?
- Другое...
- Теряюсь в догадках...
- Могу посоветовать одно: вам нужно вести себя с нами в открытую.
Надеюсь, вы понимаете - ошиблась ли где-то наша бухгалтерия, как вы
говорите, или не ошиблась, у нас есть все основания поставить вас к
упомянутой вами стенке, не так ли?
- Да, пожалуй, так... - не сразу ответил Павловский и спросил: - А в
вашем предложении есть шанс на сохранение жизни?
- Во всяком случае, на значительное ее продление.
- Что от меня требуется?
- Сначала следствие по перечню, потом поговорим...
- Ну что ж, хорошо, - деловито согласился Павловский.
Павловский поразительно спокоен. В своем сшитом в Париже, но, правда,
несколько пострадавшем за последние дни темно-сером костюме он похож на
преуспевающего киноактера, ведущего переговоры о новом контракте.
Павловский трогает рукой себя за подбородок и спрашивает:
- Я мог бы побриться?
- Только со связанными руками, если угодно, - отвечает Пиляр.
- Лучше побыть десять минут со связанными руками, чем сутки с небритой
рожей, - смеется Павловский. Да, смеется! И красивое его лицо будто озаряет
широкая белозубая улыбка.
Пиляр приказывает конвойному отвести его в тюрьму...
Первые три дня следствия Павловский довольно подробно говорил по
каждому пункту списка и признавал свое участие в некоторых преступлениях.
Однако все наиболее опасное для него он сваливал на других, называл фамилии
наиболее активных своих бандитов. Несколько раз он спрашивал про Иванова.
Вот и сегодня, когда речь зашла о сообщниках, он снова спросил:
- А где все-таки Аркадий Иванов? Вы взяли его?
- Он убит, - ответил Пиляр.
Иванов действительно был убит, когда его везли с места ареста в ГПУ. В
автомобиле он бросился на Сыроежкина с ножом, который не был у него
обнаружен во время первого беглого обыска. Сыроежкину ничего не оставалось,
как обрушить на голову бандита удар рукоятью нагана. Иванов не дожил до
наступления ночи, хотя врачи сделали все, чтобы продлить ему жизнь.
Услышав об этом, Павловский вскочил и сделал движение, будто хотел
через стол броситься на Пиляра.
- Спокойно, Павловский, - поднял руку Пиляр. - Я бы мог сказать вам
неправду. Но он убит, и как раз при попытке к бегству.
- Вы врете! - истерически крикнул Павловский, и Пиляр не без
удовольствия отметил, что нервы у полковника совсем не такие железные, как
казалось. - Вы убили его!
- Зачем? Он тоже был нужен нам живой. Как и вы...
Павловский, бормоча что-то себе под нос, сел на стул и тяжело
задумался. Пиляр понял, что сейчас продолжать допрос бессмысленно, и
отправил его в камеру.
В течение четырех последовавших за этим дней Павловский отказывался
отвечать на вопросы. Его приводили на допрос и через минут десять уводили
обратно.
В воскресенье Пиляр должен был дежурить по ГПУ и в субботу собирался
пораньше уйти домой, провести вечер с семьей. Когда он запер в сейфе
секретные бумаги и уже позвонил Артузову, что уходит, тревожно зазвенел
телефон - Пиляр сам удивлялся, как он всегда точно знает, что сулят ему
телефонные звонки - хорошее или плохое. Этот звонок явно сулил ему
неприятность. Он взял трубку непрерывно звеневшего телефона и услышал голос
коменданта внутренней тюрьмы:
- Докладываю: только что подследственный Павловский пытался совершить
побег при возвращении из тюремной бани...
Павловский не то что наотрез не поверил, что Аркадий Иванов убит именно
при таких обстоятельствах, как ему сказали, он просто не хотел с этим
примириться. Кроме всего прочего, получалось, что Иванов погиб в борьбе, а
он, Павловский, капитулировал без борьбы и теперь даже вступает в какой-то
сговор с чекистами, правда сам еще не знает, в какой... Только для того
чтобы выиграть время, он стал куражиться и не отвечал на вопросы Пиляра.
Мысль о побеге пришла ему в голову, когда он мылся в бане и увидел в
стене над печью шевеленый кирпич. Он тотчас вынул его из стены и завернул в
мочалку, а потом вынес в раздевалку и положил под свое белье. Пока одевался,
у него созрел план дальнейших действий. Он был в бане один. Конвоировал его
красноармеец примерно его роста. Выбрав момент, он кирпичом ударит
конвойного, быстро оденется в его форму и пойдет к выходу на улицу, который
он запомнил, когда шел в баню. План был, прямо скажем, наивным, да и сам
Павловский мало верил в успех, но вся его натура звала к действию, хоть к
какому-нибудь, но действию...
Конвойный стоял у дверей раздевалки и наблюдал, как Павловский
одевался. Но он не заметил, как заключенный, уже вставая, чтобы идти, ловко
переложил кирпич в свое полотенце и зажал его под мышкой. Конвойный открыл
дверь перед Павловским и сам чуть отступил в сторону. В этот момент
Павловский молниеносно повернулся к нему и ударил в лоб кирпичом. Он не
думал, что сразу убьет конвойного, и рассчитывал, что первым ударом он его
только оглушит и втащит в раздевалку. Но если в предбаннике конвойный
очнется слишком рано, тогда у него другого выхода не будет - придется его
прикончить.
Но все произошло иначе: конвойный не упал, а рванулся во двор и громко
закричал. Во двор тюрьмы выбежали люди. Павловский в это время кинулся
обратно в баню, забросил кирпич на печку, вернулся в раздевалку и сел на
лавку. Бойцы тюремной охраны долго остерегались входить в темный предбанник,
считая, что Павловский находится там в засаде, и требовали, чтобы он сам
вышел во двор. Но тут появился Сыроежкин.
- Чем он тебя ударил? - спросил он конвойного, все лицо которого стало
сплошным синяком.
- Вроде свинчаткой, - ответил боец.
- Ты уверен? - усмехнулся Сыроежкин и спокойно вошел в предбанник.
- Кончай спектакль, выходи кланяться, - сказал Григорий, и были в его
голосе какая-то озорная сила и беспощадность.
Павловский послушно поднялся. Проходя мимо Григория, он оглянулся.
- Трус, а еще полковник, атаман божьей матери... - сказал, точно плюнул
ему в спину, Сыроежкин и не сдержался, выругался...
После неудавшегося побега Павловский рассказывал все без утайки о себе
и называл сотни имен других бандитов, в разное время совершивших
преступления против Советской страны. Выборочная проверка нескольких
сообщенных им фактов показала, что он говорит правду. Он дал убийственные
показания о Философове, Шевченко, Дерентале и о других деятелях из
ближайшего окружения Савинкова. Рассказал о преступной деятельности брата
Бориса Савинкова, Виктора, но о самом Савинкове отказался говорить наотрез:
- Он для меня бог, и обвинять его в чем-либо я не имею права.
- В вашем положении смешно говорить о каких-то правах, - возразил ему
Пиляр.
- Я не могу... не могу... Пишите все его дела мне, и я буду счастлив
понести за них наказание...
Пиляр видел, что он все-таки на что-то надеется и на этот случай хочет
остаться чистым хотя бы перед Савинковым, чтобы потом, при возможной
встрече, сказать ему, что он давал показания на других только ради того,
чтобы выиграть время и найти способ спасти вождя.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
ПИСЬМО С.Э.ПАВЛОВСКОГО - Д.В.ФИЛОСОФОВУ
"Дорогой дедушка!*
______________
* Все окружение Савинкова знало, что так
Павловский называл Философова, только находясь в
очень хорошем настроении. (Прим. авт.)
Вместе со всеми и Вы, должно быть, дивитесь, что
от меня столько времени нет никаких писем, но Вы
должны понимать, что приходится ждать оказии, так как
обычная почта существует не про нас.
Пока я все время нахожусь в Москве и считаю это
полезным для нашего дела. Не считая себя, как Вы
знаете, склонным ко всяческой политике, я все же
вижу, что мы здесь выглядим хуже, чем могли бы
выглядеть. Но нельзя требовать от гуся, чтобы он
исполнял обязанности лебедя.
А дело перед нами лебединое. Конечно, слава
Леониду, что он открыл этот великий источник, но все
же истина в том, что не мы шли к нему, а он
пробивался к нам, испытывая в нас острую надобность.
И только этим следует объяснить, что уже столько
времени источник покорно идет по руслу, которое мы
ему предоставили, хотя имеет он право на русло куда
более широкое и глубокое*.
______________
* Намеки, скрытые в этом абзаце, в общем понятны
во-первых, в нас здесь нуждаются, во-вторых, Шешеня и
Фомичев - это не то глубокое русло, которого достойна
"ЛД". (Прим. авт.)
Я делаю, что могу, для углубления русла,
встречаюсь с людьми, которые руководят "ЛД", пытаюсь
дать им понять, что у нас есть уровень куда повыше
того, который они видят в Леониде, и др. Но я трезво
сам знаю, что и я никогда не славился способным вести
политику. Тем не менее я вижу, как они льнут ко мне,
стараются видеться именно со мной и говорят мне
гораздо больше и более доверительно, чем Леониду.
Объективно замечу, что Леонид сам не задается и
довольно трезво оценивает свои возможности и сейчас,
когда я сел писать это письмо, просит меня передать
вам и его просьбу - чтобы сюда приехал человек
достаточно авторитетный для здешней ситуации. А меня
он пока что просто умоляет быть возле него и
продолжать работать на дело нашего контакта с "ЛД".
Однако я поступлю иначе. Я отыскал своих близких
родственников на юге России. Аркадий Иванов уже там,
и все они зовут меня приехать, чтобы сделать
великолепный экс* для нашего общего дела. Так что в
самое ближайшее время я выеду туда. Хотя мне очень
хотелось бы ехать совсем в другую сторону и повидать
всех вас. Но если бы я это сделал, то только для
того, чтобы взять кого-нибудь из вас за шкирку и
притащить сюда, где совершаются конкретные и большие
дела или, во всяком случае, назревают. Честное слово,
у вас там уже пропала вера во все светлое - по себе
это знаю, когда существовал в ваших непролазных
болотах. А здесь ведь находится тот самый народ,
которому мы без устали клянемся в верности, и именно
поэтому здесь атмосфера действия и свежего воздуха.
Одновременно я пишу письмо отцу** и Талейрану*** и
пишу о том же.
______________
* Экспроприация денег.
** Б.Савинкову.
*** А.Дикгоф-Деренталю.
Работы здесь непочатый край. И собаки на деревне
совсем не такие злые и хорошо дрессированные, как мы
это себе представляли на расстоянии и веря некоторым
нашим информаторам*. Давно не писал таких длинных
писем, но когда есть о чем писать, пишется незаметно.
______________
* Здесь намек на ВЧК.
Примите, дедушка, мой сердечный привет.
Серж".
ПИСЬМО С.Э.ПАВЛОВСКОГО - Б.В.САВИНКОВУ
"Дорогой отец, здравствуйте.
Трудно выразить, как я благодарен Вам за
доверие, выразившееся в этой моей поездке, куда Вы
лично меня снарядили. Благодарен я, кроме всего, еще
и за то, что этой поездкой вы вернули мне веру.
Последнее время я был близок к запою от сознания
своей бесполезности. Да и только ли своей, извините
меня, отец! Но я солдат, и Вы знаете, как я верен
знамени. Так вот - посылка меня сюда спасла меня от
глупостей. Мои дряблые мышцы снова наполнены кровью и
силой. Моя энергия бурлит во мне все требовательней и
сильней. О, если бы мне Вашу голову и Ваше умение
вести политическое дело и политическую борьбу!
Я не имею возможности изложить здесь доклад о
том, что увидел и узнал. Я, между прочим, приказал
Леониду подготовить такой доклад и отправить Вам со
следующей оказией. Оказии не так часты, и он успеет
достаточно полно все описать.
Вкратце дело обстоит так: открытие, сделанное
Леонидом, сулит грандиозные перспективы. Но открытие
сделано не потому, что Леонид вдруг стал гениальным
провидцем (вы же это знаете лучше, чем я), а потому,
что, попав сюда и начав действовать в пределах своих
возможностей, он уже не мог не натолкнуться однажды
на это, потому что это распространено широко, можно
сказать - по всем этажам здешнего общества. Так что
не столкнуться с ним где-то Леонид просто не мог. Но
беда в том, что, столкнувшись и выяснив, кто и что,
обе стороны объективно поняли, что они созданы друг
для друга, а субъективно они почувствовали друг к
другу чувства сложные и неодинаковые. Те, на кого
наткнулся Леонид, увидели в нем то, что в нем есть, и
не больше, - они ведь люди достаточно умные, во
всяком случае образованные, интеллигентные и т.д. У
них возникло естественное сомнение и даже тревога -
можно ли серьезно доверяться на таком уровне?
Понимаете? Леонид - надо отдать ему должное - весьма
критически оценивает свои возможности в этой ситуации
и не корчит из себя лишнее, и доверие к себе
завоевывает только одним - действием. Созданная им
небольшая организация, которую он для них именует
московской (на самом деле это просто ячейка,
находящаяся в Москве), почти каждую неделю совершает
дела, о которых город узнает, и иногда даже из
большевистских газет. Это новым знакомым Леонида
импонирует, так как у них как раз с действием дело
обстоит из рук вон плохо. Я встречался с двумя
лидерами: с тем, которого Вы знаете, и с другим,
рангом повыше, по фамилии Новицкий. Между прочим, он
сказал, что сталкивался с вами в семнадцатом, во
времена Саши с бобриком*.
______________
* А.Ф.Керенский.
Заодно хочу окончательно отвести наши сомнения в
отношении приезжавшего в Париж представителя. И еще
раз извиняюсь перед Вами за ту ночную проверку. Перед
ним я извинился здесь. Да, он точно то, что Вы о нем
знаете. И он находится в острейшем конфликте внутри
своего ЦК с большинством, которое после его поездки к
Вам, кстати, сильно уменьшилось. Они накопили
колоссальные силы и теперь оказались перед дилеммой:
или продолжать дальнейшее накопление сил, или
прислушаться к ропоту масс, который слышен все яснее
и сильнее, и начать действовать. (Мухин в своем ЦК
выражает то, что есть в массах, и в этом его сила.)
Но тут перед ними сразу встает вопрос: как
действовать, что делать, за что объявлять борьбу?
Новицкий у них авторитетнейшая фигура, профессор
военной академии, крупный военспец (большевики
недавно дали ему легковой автомобиль для личного
пользования), но политик он никакой - это понял даже
я. Да и Мухин, хотя он и ведет борьбу с инертностью и
занимает, так сказать, активную позицию, как
политический вожак он беспомощен. Так, например, он
спрашивал у меня: как поставить народ в известность о
том, чего мы добиваемся и какой хотим видеть Россию?
А Новицкий сказал мне: мы способны перекрыть
жизненные и военные артерии большевистской России, но
что предпринимать дальше? Что настанет после этого?
Так и сказал - настанет... Ей-ей, какие-то взрослые
дети. От такого возраста и все их споры в отношении
связи с нашим делом, о заграничной помощи и прочее.
Но в этом вопросе, должен заметить, жать напролом
нельзя, а поворачивать их обходным маневром некому. Я
лично - пас. Скажу так: сплю и вижу Вас здесь. Тогда
все их оговорки обсыплются, как шелуха, - настолько у
них глубоко уважение к Вам и вашему политическому
авторитету, а после приезда сюда Вани - и к вашей
политической программе*. К слову замечу - не
преувеличивайте значения созданного здесь Ваней
объединенного комитета действия. Авторитет этого
органа для них находится в прямой зависимости от
авторитета наших людей. Понимаете? Я сейчас вошел в
комитет и делаю все, что в моих силах. Но и сил моих
в этой области немного, и хочу я рвануть на юг, где
объявились мои очень близкие родственники, вместе с
которыми мы проведем несколько красивых и богато
поставленных спектаклей - здесь-то вот мои таланты и
пригодятся.
______________
* Речь идет о поездке в Москву И.Т.Фомичева.
Тоскую о Вас сильно и каждодневно. Но осмелюсь
сказать Вам - главный плацдарм жизни и борьбы здесь.
Крепко жму руку и до встречи.
Серж".
Когда эти письма были готовы, Павловского отвели в тюрьму, и все
написанное им подверглось тщательной проверке - нужно было выяснить, нет ли
в каком-либо из писем тайного знака тревоги.
Павловский улегся на койке и, уставившись мертвым взглядом в щербатую
кирпичную стену камеры, задумался... Зачем чекистам эти его письма? Похоже,
они хотят, чтобы вождь приехал сюда. И Павловский подумал, что при любом
исходе его дела он должен предпринять все для спасения вождя. Он ухватился
за эту мысль главным образом потому, что она давала ему право в происходящем
с ним видеть не трусливую свою услужливость перед чекистами, а нечто
исполненное тайного от чекистов смысла. Да, он делает все для спасения
вождя.
Последние дни перед его отъездом в Россию они с Савинковым целые дни
бродили по Парижу, сидели в маленьких кафе, и тот учил его, как надо
действовать в Москве. Удивительно, как точно все предусмотрел Савинков.
Разве не говорил он, что Шешеня и Зекунов могут оказаться предателями?
Говорил. Даже дважды.
Однажды в бар парижского вокзала Павловского и Савинкова загнал
внезапно хлынувший дождь. Они сидели за столиком, вынесенным на крытый
перрон, и беседовали, поглядывая на уже готовый к отправлению поезд Париж Берлин.
Осторожно посапывал паровоз, он точно боялся своим сиплым дыханием
трудяги побеспокоить господ пассажиров, важно шествовавших по перрону вслед
за носильщиками с солидными, как их хозяева, чемоданами. Паровозный
машинист, впрочем, с высоты своего паровозного окна смотрел на всю эту суету
равнодушно, если не брезгливо. Под крышей вокзала собирался и отражался вниз
тревожный шум, в котором иногда вдруг четко слышался голос, т
...Поділитися у соцмережах
