Жанр: Детектив
Возмездие
...собой лист бумаги, прочертил на нем вертикальную линию,
справа вверху надписал "за", слева - "против" и стал заносить в эти графы
все вспомнившиеся и заслуживающие внимания подробности переговоров.
Заполнялась главным образом графа "за". А в графе "против" так и остались
всего две записи:
"Почему мы раньше ничего не знали о существовании "ЛД"?"
"Почему "ЛД" с ее наивными руководителями не понесла чувствительных
потерь от чекистов?"
В седьмом часу утра Федорова разбудил стук в дверь. День уже занялся верх
стены соседнего с отелем дома был освещен солнцем, и там на карнизе
дома, распластав крылья, нежились голуби. Федоров сразу увидел это в окно,
когда вскочил с постели, и почему-то это сразу успокоило его.
Стук повторился.
Как только Федоров повернул ключ, дверь распахнулась и в номер,
оттолкнув его к стене, решительно вошел Павловский и за ним низкорослый
плечистый мужчина в низко надвинутой кепке с большим козырьком.
Павловский запер дверь и ключ положил в карман.
- Что все это значит? - спросил Федоров, направляясь к диванчику, где
лежала его одежда, - там, в кармане брюк, был револьвер.
Человек в кепке опередил его и встал на пути.
- Сядьте к столу, - негромко приказал Павловский, стоявший по другую
сторону стола и державший руку в кармане плаща.
- Многое мы знали о господах савинковцах, но что они докатились до
такой дешевки, этого мы не знали, - с яростью сказал Федоров и, быстро
подойдя к столу, сел в кресло. Он тотчас почувствовал, что человек в кепке
стал вплотную за его спиной.
- Возьмите лист бумаги и перо, - распорядился Павловский и улыбнулся
своими белоснежными ровными зубами. - Будет короткий диктант. Побыстрее,
пожалуйста, нам некогда.
На какое-то мгновение мозг Федорова точно онемел, зафиксировав опасную
непонятность происходящего, но тут же снова заработал быстро и четко. От
Павловского - а это был, конечно, он - можно ждать все, что угодно. Но что
могло случиться за минувшую ночь? Почему Савинков решил устранить
представителя так необходимой ему "ЛД"? Может быть одно: какой-то промах
допущен в Москве с Зекуновым или Шешеней и кто-то из них получил возможность
передать за границу своим сигнал опасности... Конец может наступить сейчас,
в этой глухой комнате маленького отеля, стоящего в пустынном переулке.
Выстрела никто не услышит. А может быть, стрелять и не будут...
Но Федоров не думал мириться с безнадежностью своего положения, он
лихорадочно искал выхода. Ринуться к окну? Выбить его вместе с рамой и
выброситься самому? Или хотя бы позвать на помощь?.. Но между ним и окном
стоит Павловский... Броситься на Павловского... пользуясь тем, что человек в
кепке в этот момент стрелять не сможет, завладеть оружием Павловского? Но он
все время держит руку в кармане - не успеть, да и справиться с Павловским не
так-то легко...
- Пишите, - тихо приказал Павловский.
Федоров обмакнул перо и посмотрел на Павловского.
- Убедившись в том... - негромко, но четко начал диктовать
Павловский, - что наша гнусная попытка обмануть вождя России Савинкова
провалилась, я кончаю жизнь самоубийством. Подробности сообщит сам
Савинков... Подпись - агент московской ЧК. Мухин А.П.
Текст записки был составлен явно в расчете на газетную сенсацию... Но
неужели они действительно дадут ему покончить с собой? И вручат ему
пистолет? Тогда первая пуля достанется не ему... Но они могут предложить
яд... Или просто веревку...
Нет, выхода не было.
- Я не буду подписывать, - заявил он и положил ручку на стол. - Я и
умирать - не только жить - чекистом не желаю. Действуйте, подписи не будет.
- Надо подписать, - спокойно и негромко произнес Павловский, не меняя
позы. - Не тяните время, прошу вас. Ничего уже изменить нельзя.
- Да вы же полные идиоты! - вдруг закричал Федоров и вскочил на ноги. Много
мы знали о вас, но что вы докатились до такого позора, этого мы не
знали! Чекистам и не снилась такая реклама, какую вы хотите им сделать! Вы
только подумайте - они, оказывается, пробрались в Париж, в святая святых
контрреволюции, к самому Савинкову! Понимаете, что вы делаете?
Федоров бешеными глазами смотрит на Павловского, но у того и мускул на
лице не дрогнет. Федоров делает шаг, чтобы выйти из-за стола, и в это
мгновение видит совершенно безмятежное лицо человека в кепке. За минуту до
убийства человек не может быть так безмятежен. И тогда Федорова осеняет все
это дурной спектакль...
Он хватает ручку и быстро пишет...
"Господин Савинков! Я совершил самую страшную в
своей жизни ошибку, оказавшись инициатором связи с
Вами. По-видимому, большинство моих коллег,
говоривших о деградации Вашего движения, знали Вас и
Ваших соратников лучше, чем я. Глубоко сожалею об
этом. Да здравствует свободная Россия и да получит
она достойного ее вождя!
Мухин".
Федоров подписался и под тем, что продиктовал Павловский, но не написал
слов "агент ЧК" и бросил ручку на стол.
- Все! Действуйте, господа! Больше вы ничего от меня не дождетесь!
Павловский взял бумагу, не очень внимательно, как показалось Федорову,
прочитал, сложил вчетверо и сунул в карман. Красивое лицо его при этом
оставалось совершенно неподвижным и не выражало ничего. Затем он молча
направился к двери, и его спутник последовал за ним.
Федоров продолжал сидеть за столом в нижнем белье. Он слышал, как на
улице сердито фыркнул и умчался автомобиль. Отель был погружен в утреннюю
сонную тишину...
Федоров чувствовал внутри какую-то странную пустоту и сильную боль в
висках. Надо бы лечь и еще поспать - в девять утра предстояла последняя
встреча с Савинковым, и надо быть в форме. Но снова лечь в постель он не
смог - заставил себя сделать гимнастику, растерся грубым полотенцем,
побрился, и в семь часов утра ему уже нечего было делать в номере. До девяти
можно походить по Парижу - черт возьми, он его так еще и не видел!..
Он вышел из отеля и остановился, ослепленный солнечным лучом,
прорвавшимся между домом и церковью и легшим на брусчатку улицы золотой
дорожкой прямо ему под ноги. И он пошел по этой дорожке. Но в последующую
минуту он уже думал о том, как ему повести себя с Савинковым после того, что
сегодня случилось.
Последняя встреча с Савинковым была назначена на девять. Федоров, шагая
по утренним парижским улицам, тщательно все обдумал и решил в назначенное
место для встречи не идти, а вернуться к себе в отель - интересно, что
предпримет Савинков? Но если до одиннадцати часов ничего не произойдет, то
он сам пойдет к Савинкову. Поезд в Варшаву, на который у него уже был куплен
билет, уходил во втором часу дня.
В девять двадцать портье позвал Федорова к телефону, и он сразу узнал
голос Савинкова.
- Что случилось? Почему вас нет? - спросил Савинков и приказывающим
тоном сразу сказал: - За вами на такси поехала мой секретарь, выходите,
пожалуйста, на улицу, ей неудобно заходить в отель.
Не дождавшись ответа, он повесил трубку - очевидно, не хотел слышать
возражений.
Люба Деренталь была весела и беспечно щебетала всю дорогу. Узнав, что у
Федорова есть жена, она спросила, купил ли он ей подарок.
- Да нет, все не было времени, - ответил Федоров.
- Мы это исправим, сейчас же дайте мне деньги, и, пока вы будете с
Борисом Викторовичем завтракать, я привезу подарок, я знаю, что ей надо
купить...
Высадив Федорова возле "Трокадеро", Люба поехала покупать подарок.
Савинков был изысканно вежлив и казался удрученным. Он встал, когда
Федоров подошел к столу, очень крепко пожал ему руку и, не выпуская ее из
своей, начал:
- Я все знаю и страшно огорчен. Но я буду еще более огорчен, если вы не
поймете того, что произошло. Разрешите мне объяснить, Андрей Павлович.
Они уселись друг против друга, и Федоров молча ждал.
Савинков все с тем же огорченным видом торопливо закурил.
- Надеюсь, вы заметили, что я сказал "огорчен", а не "возмущен", сказал
он. - Это не попытка преуменьшить возмутительность случившегося.
Полковник Павловский... Ах, как невыразимо трудно объяснить все это
постороннему человеку! А вам еще труднее все это понять, я уж не говорю простить.
Понимаете, Павловский за меня - без секунды размышления - готов
отдать жизнь. И ему все время мерещится, что мне грозит опасность. Час назад
он явился ко мне и рассказал все. И отдал вот это... - Савинков положил
перед Федоровым два знакомых ему листа. - Если вы захотите, Павловский
извинится перед вами. Хотя для него - офицера до мозга костей - сделать это
будет невероятно трудно. Но я прикажу, и он сделает. Хотите?
- Мне кажется, вы говорите не о том, совсем не о том, - тихо и очень
серьезно сказал Федоров. - Самое печальное состоит в том, что худшие
характеристики вашим людям, которые я слышал у нас в Москве, полностью
подтвердились. Мелкий авантюризм, мелкий и низкий... Ну скажите, как я
должен доложить своим коллегам эту историю? Как истерику офицера до мозга
костей? Как?
- По-моему, об этом можно совсем не докладывать, - ответил Савинков. Главное,
что мы провели полезные переговоры.
- Нет, уважаемый Борис Викторович, у нас не принято утаивать что-то от
ЦК. Последнее - я обязан задать вам еще один вопрос, всплывший у нас на
заседании ЦК, когда обсуждалась возможность контакта с вами.
- Я готов ответить на любой вопрос, - оживился Савинков.
- Знаете, о чем я пожалел сегодня утром? Что у меня нет своего Азефа,
который мог бы защитить меня от опасности.
Бледное лицо Савинкова приняло серый оттенок, а в сузившихся глазах его
появился тусклый блеск злости.
- Я вас не понимаю, господин Мухин, - не без угрозы сказал он.
- Все вы отлично понимаете, - устало ответил Федоров. - И не мы первые
недоумеваем, почему, имея рядом полицейского провокатора Азефа, вы ни разу
не попались всерьез в руки полиции, а когда это случилось в Севастополе, вы
сумели совершить фантастический побег из тюремной крепости прямо в Румынию.
- И наконец, - подхватил с яростью Савинков, - почему Иван Каляев пошел
на эшафот, а я, его сообщник по убийству великого князя, заработал на книжке
обо всей это истории? Да?
- Ну, вот видите! - усмехнулся Федоров. - Вы сами все знаете...
- Для меня высший суд - суд партии! - с пафосом воскликнул Савинков. И
этот суд меня оправдал, снял с меня все эти гнусные обвинения. Кстати, и
самое последнее обвинение, будто я нарочно, вместо того чтобы по приказу
партии казнить Азефа, дал ему возможность бежать.
- Да, у нас был разговор и об этом, - заметил Федоров.
- К сведению вашему и ваших коллег, я оставил эту партию только после
того, как с меня официально были сняты все обвинения. А если бы этого не
произошло, я пустил бы себе пулю в лоб...
Савинков стал пить кофе, и Федоров увидел, что его рука, державшая
чашечку, дрожит - он был крайне разгневан и обижен. Его длинные подпухшие
глаза совсем прикрылись, и вдруг по его лицу разлилось выражение страдания.
Федоров смотрел на него и думал: "Неужели все это актерство? Тогда в нем
пропадает просто великий артист".
Федоров подождал немного и вынул из жилета часы.
- Мне, пожалуй, пора, - сказал он, но встать не торопился, ожидая, что
Савинков после всего, что случилось, должен сделать какое-то заявление.
Должен! Федоров ждал, и лицо его в это время не выражало ни сочувствия, ни
гнева, ни осуждения, он был очень спокоен и решил молчать до того момента,
когда нужно будет уходить.
А Савинков, казалось, окаменел, уставившись на пустую кофейную чашечку.
Вдруг он ее резко отодвинул и сказал торжественно и мрачно:
- Я хочу быть вам полезен. А главное - России. Если говорить
откровенно, я весьма заинтересован в вашей организации. Мой девиз сейчас все
силы в один кулак! Однако я не имею права принимать ответственнейшие
политические решения вдали от России, я должен глубоко изучить возникшие там
проблемы и возможности. К сожалению, сам я сейчас очень занят. Но, понимая,
что время не терпит, в самом скором времени я направлю в Россию своего
доверенного человека. Особо доверенного.
Они простились.
Люба с подарком примчалась уже на вокзал. Скорей всего Савинков решил
так проверить - действительно ли Мухин уехал...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Поезд судорожно дернулся и остановился под крышей варшавского вокзала.
Федоров из глубины вагона наблюдал за перроном, не торопясь выходить.
Интересно было, встречают ли его агенты польской охранки?.. Может, вот этот
богатырь с тараканьими усами, сердито смотрящий на выходящую из вагона
публику? Нет, все с таким же сердитым видом он пошел навстречу маленькой
женщине, осторожно обнял ее, и они пошли по перрону... Толпа встречающих
быстро редела.
Федоров взял свой чемоданчик и вышел из вагона. И тотчас заметил
впереди метнувшегося за газетный киоск мужчину в длинном сером пальто, в
гетрах и плоской шляпе.
В билетной кассе ему пришлось стать в очередь. Ближайший поезд на
Вильно был через полтора часа. С ним Федоров и уедет. Он должен как можно
скорее перейти границу, чтобы не пропустить впереди себя савинковского
ревизора. В Вильно, согласно плану поездки, ему нужно только усилить к себе
интерес капитана Секунды.
День был дождливый, и в зале билетных касс с прочно запыленными окнами
было сумеречно и пахло мокрым сукном. Люди в очереди были под стать погоде сумрачные,
неразговорчивые. Тем лучше - никто не полезет с вопросами. К
расписанию поездов подошел человек в плоской шляпе и стал читать. Федоров
разглядел, что у него было желтое, нездоровое лицо.
Когда Федоров пришел в ресторан, человек с желтым лицом появился там
незамедлительно. Он сел в конце зала и закрылся развернутой газетой. Ясно польская
охранка извещена о его проезде...
А в Вильно его встречал сам капитан Секунда. Он точно знал, в каком
вагоне едет Федоров, но нарочно стоял у самого конца перрона и делал вид,
что его интересуют только красивые дамы. Еще издали он увидел Федорова и,
пожелав себе удачи, пошел ему навстречу.
- Как это мило с вашей стороны! - обрадовался Федоров, увидев капитана.
- Быть вежливым - наш долг... - Капитан Секунда взял у Федорова
чемоданчик.
Служебный извозчик доставил их, по-видимому, на конспиративную
квартиру - она имела нежилой вид, хотя обставлена была со вкусом и не
дешевой мебелью.
- Здесь вы можете располагаться как дома, вы ведь у нас в Вильно
поживете? - спрашивает Секунда.
- Я хотел бы еще сегодня перейти границу, - решительно сказал Федоров
и, смущенно улыбнувшись, добавил: - У меня... жена... знаете... вот-вот
ребенка ждет.
- О! - понимающе воскликнул Секунда и, посмотрев на часы, встал. Тогда,
если позволите... мне необходимо позвонить по телефону.
Капитан Секунда вернулся через десять минут.
- Все в полном порядке. Я договорился с военным комендантом города, он
даст свою машину. О делах - все. Как вы провели время в Париже? Надеюсь,
интересно во всех отношениях? Не выпить ли нам за Париж?
Капитан Секунда достал из буфета коньяк, рюмки, и они выпили за Париж.
Затем Секунда, который сам объявил, что с делами покончено, стал
говорить именно о делах.
- Мне поручено выразить вам благодарность за доставленный вами
материал, - сказал он торжественно, пристально наблюдая, как Федоров
принимает эту благодарность от нетерпимых "ЛД" иностранных кругов.
- Я охотно передам вашу благодарность тем, кому она предназначена,
господам Шешене и Зекунову, - сухо ответил Федоров. - Могу принять на себя
только ту йоту благодарности, какая положена мне, как курьеру и носильщику.
- Пан Мухин! Давайте выясним, наконец, этот вопрос! - с приторной
любезностью сказал Секунда. - Я знаю, как мне сейчас будет трудно! Я говорил
об этом моему начальнику в Варшаве, но, увы, мне все-таки приказали вам это
сказать...
- По-моему, у нас все выяснено...
- Вы прекрасно знаете, о чем я говорю, мы же видим, как изменился
материал Шешени после сближения с вами. Мы все отлично понимаем. Это ваша
работа.
- Нет, - ответил Федоров. - Не моя.
- Но ваших же людей?
- Возможно, - чуть улыбнулся Федоров.
- Ну, вот видите! Вот об этом мы и должны поговорить, пан Мухин! радостно
подхватил капитан Секунда. - Пусть у вас будет группа людей, и они
помогут нашей маленькой Польше, которая хочет только одного - знать о
грозящей ей каждую минуту смертельной опасности. А мы будем всемерно
помогать вам. Неужели вам не жалко наш народ, одиноко стоящий перед
большевистским колоссом? И мы, повторяю, хотим так мало - только знать хоть
что-нибудь о замыслах нашего смертельного врага. Чтобы не встретить удар в
слепом бессилии, а, как положено полякам, с оружием в руках! Я знаю, вы
такие же враги большевиков, как и мы. Мы просто обязаны быть вместе!
- Я считал, капитан Секунда, что этот вопрос достаточно прояснен раз и
навсегда! - холодно сказал Федоров и хотел встать.
- Подождите! - испуганно вырвалось у Секунды. - Вы неправильно поняли
меня, пан Мухин. Когда я говорил "быть вместе", я имел в виду теоретически,
идейно, так сказать... поскольку идея у нас одна...
- Не может у нас быть одной идеи, - устало возразил Федоров. - Ваши
идеи касаются вашей Польши, а наши - нашей России. А если у вас есть
какие-нибудь идеи в отношении России, то они наверняка враждебны нашим
идеям - мы знаем извечные притязания Польши на наши западные земли.
- Боже мой, нет! - воскликнул Секунда. - Я имею в виду только господ
большевиков!
- И большевики тоже наше чисто внутреннее дело, пан Секунда, - перебил
его Федоров и продолжал: - Я же объяснял вам, в ЦК нашей организации я один,
кто стоит ближе к вашим интересам. И ваше счастье в том, что я, в свою
очередь, выражаю мнение того меньшинства, среди которого есть люди, готовые
даже сотрудничать с вами. От них и был материал, присланный вам Шешеней и
Зекуновым.
Страх капитана Секунды постепенно прошел, он слушал пана Мухина с
большим интересом - пан Мухин вполне ясно подтверждает то, в чем капитан был
уверен и раньше, - конечно же у Шешени и тем более у Зекунова руки коротки,
чтобы дотянуться до такого важного материала. Черт возьми, а полковник
Медзинский, кажется, прав: этот гордый пан Мухин уже работает нашим
курьером, и, как говорится, лиха беда начало. Но все-таки самый трудный и
самый опасный момент в разговоре наступает только сейчас. Секунда машинально
трогает левый карман своего белоснежного кителя.
- Вы извините меня, пан Мухин, - обольстительно, скромно улыбается
он. - Делайте скидку на то, что я в конечном счете солдат, а не политик. И
соответственно, главное мое дело - выполнять приказы. - Капитан набирает
полную грудь воздуха и произносит: - Мы хотим, чтобы те люди, которые
помогли нам, не были на нас в обиде, они действительно же вовсе не обязаны
были на нас трудиться из любви, так сказать, к искусству, хе-хе... - Капитан
понимает, что смех неуместен, и, стараясь исправить положение, говорит
излишне строго: - Мне приказано передать тем, кто трудился для нас, пятьсот
долларов... - Он торопливо вытащил из кармана аккуратно упакованную пачку
денег и положил ее перед Федоровым. - Мне приказано сообщить вам, что и
впредь каждый месяц ваши люди будут получать эту сумму, и именно в долларах.
Наше высшее руководство подчеркивает особую ценность вашей помощи.
Федоров молчит, мучая Секунду необходимостью заполнять тяжкую для того
паузу.
- В конце концов... если говорить откровенно, - неуверенно произносит
Секунда, - мы так боимся этой проклятой красной России... так боимся, что...
Я сам чертовски боюсь... - На самом деле он боится сейчас только одного что
Федоров не возьмет деньги.
Пачка лежит перед Федоровым, и он не сбрасывает ее на пол. И вот,
наконец, он протягивает руку и берет деньги...
Рано утром Федоров вошел в здание ГПУ на Лубянке. Навстречу ему от
столика поднялся часовой - Федоров знал этого парня, недавно пришедшего из
флота, и улыбнулся ему.
- Пропуск, гражданин, - строго сказал часовой.
- Да ты что? Я Федоров. Старший оперуполномоченный. Забыл?
Парень пригляделся к Федорову, и было непонятно, узнал он его или нет.
- Пропуск возьмите... - сказал он не очень решительно.
Пришлось идти в бюро пропусков. Обижаться было не на кого. Разве что на
себя - за то, что так хорошо отработал вид господина Мухина. Вот и сам
комендант здания тоже не сразу узнал его и потом долго еще посматривал и
цокал языком.
Поднявшись к себе в отдел на пятый этаж, Федоров издали увидел знакомую
коренастую фигуру молодого чекиста Васи Пудина, он ходил от двери к двери с
пышущим паром ведерным медным чайником. Значит, сегодня Вася "дежурный
чайник", разносит по кабинетам утренний чай.
Вася зашел в пятьдесят четвертую комнату, и Федоров не утерпел, зашел
туда вслед за ним. В этой комнате работали уполномоченные Гендин,
Сперанский, Пахомов и Кулемин. Занятые приемом "чайника", они не сразу
заметили Федорова.
- Смотрите, кто пришел! - вдруг крикнул Гендин.
Срабатывает таинственная сигнализация, и вот комната уже полна народу,
и в центре - Федоров. Нет, нет, товарищи ни о чем его не расспрашивают каждый
и сам знает, что это была за поездка. Они просто смотрят на него живого,
невредимого и так на себя не похожего, - и от одного этого
испытывают огромную радость.
- Потрясающих новостей нет? - спрашивает Федоров. - А все остальное
после доклада начальству.
Артур Христианович Артузов, как все в этот час, чаевничал и
одновременно просматривал "Правду". Он, конечно, уже знал о появлении
Федорова и, увидев его входящим в кабинет, не вскочил, не изобразил на лице
ни радости, ни удивления.
- Вернулись? - обыденно спросил он.
- Конечно, - чуть улыбнулся Федоров.
- Вполне естественно, - согласился Артузов. - Я вот положил перед собой
часы, гляжу, когда вы соизволите оказать честь начальству...
Федоров отлично знает Артузова, понимает, что тот шутит, но не может
быть таким серьезным, как он, и улыбается.
- Если я и унизил начальство, то не больше чем на пару минут, - говорит
он.
Артузов легко выскочил из-за стола и крепко обнял Федорова.
- Цел-целехонек!
- Вроде да...
Артузов долго смотрит на него молча, ласково, потом отталкивает от
себя, быстро возвращается к столу и снимает трубку телефона.
- Феликс Эдмундович? Вернулся Федоров! Сию минуту!
Он хватает Федорова под руку и тащит к дверям.
- Бегом! Учтите, начальство унижать опасно... - смеется Артузов.
Дзержинский, Менжинский и Артузов в самом начале условились - никаких
вопросов не задавать, чтобы не мешать Федорову стройно изложить свои
впечатления. Но все они беспрерывно делали какие-то записи: видно, потом
вопросов у них будет достаточно...
Когда Федоров сообщил о привезенных им от польской разведки пятистах
долларах и положил пачку на стол перед Дзержинским, Феликс Эдмундович
недоуменно смотрел то на лежавшую перед ним пачку, то на Федорова, то на
Менжинского и Артузова и вдруг принялся хохотать во весь голос. Он взял
трубку телефона и назвал номер.
- Это нарком финансов? - спросил он, и глаза его сияли веселым
лукавством. - Вас беспокоит некто Дзержинский. Здравствуйте, товарищ нарком.
Хочу напомнить вам, как однажды униженно и слезно я просил у вас на одно
очень важное дело хотя бы двести долларов. А вы, тоже со слезами на глазах,
дали семьдесят пять. И в будущем году обещали еще сто, если не будет войны.
Как говорится, и на том спасибо. Так вот - не надо мне больше ваших
долларов! Я завел свои. Что? Э-э-э, милейший, нет! В своих долларах я перед
вашим наркоматом не отчитываюсь. Но когда вам станет туго, приходите, я
долларов пятьдесят, так и быть, одолжу. - Дзержинский смеется и кладет
трубку. - Видали, а? "Вы, говорит, обязаны сдать валюту государству". Дзержинский
вдруг вопросительно посмотрел на Федорова. - А между тем,
действительно, как быть с этими долларами?
Только поздним вечером Федоров пришел к себе домой. Аня ему открыла, и
он вдруг растерялся - стоял в дверях, прислонившись к косяку, и молчал.
- Ты что, Андрюша, онемел или пьян? Что с тобой?
Аня взяла его за руку и повела в комнату.
Он поставил чемодан, окинул взглядом свое тесное жилище и посмотрел на
Аню. Она держала руки в карманах своего ситцевого халатика и оттягивала его
вперед, чтобы меньше выпячивался живот.
- Анютка, милая, ну и потолстела ты!.. - сказал он, совсем не думая,
что говорит, но тем не менее соблюдая выработанную для игры манеру
замедленного разговора, на что Аня сразу удивленно обратила внимание.
- Ничего, вот-вот похудею, - сказала она обиженно.
Федоров подошел к ней, обнял за плечи и притянул к себе.
- Прости, родная. Как всегда прощала. Не умею я сказать тебе то, что
хочу... Не могу... - Он поцеловал ее лицо, глаза, волосы. - Думал же - приду
сейчас домой, скажу ей такие золотые слова... Черта лысого... Прости,
Анок...
Анна отстранилась от мужа и тревожно глядела на него.
- Слушай, что это ты так говоришь, будто у тебя пробка в горле - слова
еле выскакивают...
- Одичал я, Анка, в Париже, - засмеялся Федоров. - Это пройдет... Да! Я
же тебе подарок привез!
- Ну да? Не выдумывай, пожалуйста. Такого в нашей жизни еще не
бывало... - Аня тоже смеялась.
- Не б
...Поділитися у соцмережах
