Жанр: Детектив
Возмездие
... осторожны, господин Савинков.
- И все же надо начинать действовать, не так ли? - усмехнулся
Савинков. - А как ваша организация относится к террору?
- Террор допустим, но очень строго управляемый.
- Что это значит?
- Не вам мне объяснять...
- Вы хотите воскресить старую эсеровскую бюрократию? По каждому
выстрелу решение ЦК?
- Да. Российская почва располагает к произволу, а мы этого не хотим.
- Если бы мы приняли решение устранить Ленина, как бы вы к этому
отнеслись? После смерти Ленина мой вопрос, как вы понимаете, носит чисто
абстрактный характер. Но любопытно все же, что вы скажете?
Федоров знает, что в конце прошлого года в Москве был арестован
посланный Савинковым белый полковник Свижевский, который должен был убить
Владимира Ильича. Заданный Савинковым вопрос был предусмотрен в Москве.
- Наш ЦК был бы против физического устранения Ленина. Этот вопрос мы
однажды обсуждали. Против мнения большинства членов ЦК был один я...
- О! Это интересно! И почему?
- Очевидно, потому же, почему здесь у вас нахожусь тоже я, а не кто-то
другой.
- А какая ваша лично позиция в отношении иностранной помощи?
- Личное мое отношение к этому ровно ничего не значит, у нас в ЦК и в
организации железная дисциплина.
- За дисциплину хвалю. Но все же... Спрашиваю без всякого расчета.
- Я и еще один член нашего ЦК считаем, что в определенных конкретных
условиях и в определенных размерах и в форме помощь возможна. Например,
получение оружия. У нас сейчас расчет на оружие, осевшее у населения после
гражданской войны. Но, по мнению заведующего военным отделом нашей
организации и члена ЦК полковника Новицкого, с таким оружием выступать
нельзя, надо иметь более совершенное.
- Вы сказали - полковник Новицкий... - спросил Савинков. - Как его
зовут?
- Николай Николаевич. А что?
- Боже, кажется, мы с ним знакомы! - тихо воскликнул Савинков. - В
семнадцатом году его принимал Керенский по поводу идеи создания высших
артиллерийских курсов.
- Да, очевидно, это тот самый Новицкий, сейчас он работает в
артиллерийской академии.
- Значит, ему все равно, что Керенский, что большевики? Лишь бы была
артиллерия? Да? - иронизировал Савинков.
- Возможно, но не забудьте, что в нашем ЦК он, кроме меня,
единственный, кто стоит за союз с вами и кто не чурается иностранной
поддержки.
- Ну, тогда он еще и умный человек, - неуклюже вывернулся Савинков и
добавил поспешно: - Но не следует ли нам все же из области воспоминаний
перейти к действительности?
- Да, я хотел бы этого... - отозвался Федоров, записывая что-то в
блокноте.
- Я предлагаю так, - продолжал Савинков. - Сначала вы сделаете обзор
положения в России. Затем я обрисую вкратце состояние западного мира. И на
этом фоне мы рассмотрим наши дела и наши взаимные претензии. Согласны?
Федоров не возражал...
Обзор внутреннего положения Советской России готовили лучшие умы
контрразведывательного отдела ОГПУ во главе с Артуром Христиановичем
Артузовым. Ну и, конечно, сам Федоров.
Задача была не из легких - обзор следовало написать так, чтобы не
информировать врага об истинных трудностях, переживаемых страной, но чтобы
выдуманные трудности и проблемы выглядели как абсолютно реальные, пока еще,
однако, неизвестные Западу и поэтому интересные для того, кто узнает о них
первым.
Савинков слушал Федорова с огромным вниманием и интересом Любопытно,
что в обзоре Федорова все связанное с положительной стороной российской
жизни было абсолютной правдой.
- Создается впечатление, что успехи большевиков вас нисколько не
огорчают? - спросил он.
- Может быть, в этом сказывается наша принадлежность к интеллигенции,
но мы отказываемся в отношении своего народа от позиции, что чем ему хуже,
тем нам лучше. И если тот самый крестьянин, которому вы посвятили такие
сильные слова и мысли в своих книгах, хоть немного опомнился от голода и
ужаса одичания, то мы радуемся этому. А политические успехи большевиков дело
совсем иное.
- Это неразрывно! - рассерженно бросил Савинков.
Федоров снисходительно-мягко:
- Нынешнее маленькое счастье русского крестьянина состоит только в том,
что ему не мешают пахать землю и быть сытым.
Наступила очередь Савинкову сделать обзор положения дел на Западе. На
фоне сжатого содержательного рассказа Федорова то, что говорил он, носило
слишком общий характер. Савинков это почувствовал и начал на ходу
перестраиваться. Тогда Федоров, пользуясь каждой паузой, стал задавать
вопросы Савинков заметно и все сильнее нервничал. Для Федорова очень важным
было открытие, что Савинков совсем не был человеком стальной выдержки и он
далеко не всегда мог быстро совладать со своими чувствами.
ЧАСТЬ 3
ВО ВЛАСТИ ЛЕГЕНДЫ
Савинков верен себе - следующую встречу с Федоровым он назначил на
кладбище Пер-Лашез. Когда они ехали туда, Савинков был оживленно-весел.
- Не правда ли, это даже пикантно, - говорил он, выходя из
таксомотора. - О судьбах большевистской России поговорить у праха
большевистских предков?
- Как бы не собрался дождь, - буднично сказал Федоров.
- Переживем! - воскликнул Савинков. - Бывало, мы с Ваней Каляевым,
назначая встречу, говорили: "Приходим, даже если землетрясение".
Савинков умолк - навстречу им шел поддерживаемый под локоть молодой
женщиной расфуфыренный военный старичок. Когда они разминулись, Савинков
сказал:
- Уложив в безвестные могилы тысячи своих солдатиков, генерал для себя
подбирает тенистое местечко на парижском кладбище. Вам не кажется иногда,
Андрей Павлович, что лицемерие - один из основных законов жизни
человеческого общества? Как вы относитесь к Ницше?
- Сказать правду?
- Конечно.
- Я его не читал...
Они сели на скамейку перед неухоженной могилой. Надпись на покосившейся
мраморной плите гласила, что здесь нашел вечный покой некий "доктор
медицины, любящий муж и любимый отец семейства".
- Чудесное местечко, - сказал Савинков. - Со всех сторон открыто, и это
исключает возможность сюрпризов. А вот там, впереди, как раз могила
парижских коммунаров. - Он помолчал, смотря туда, и продолжал: - В чем
большевикам не откажешь, так это в умении все приспособить для своих нужд.
Даже эту могилу коммунаров они взяли на вооружение и объявили себя
внебрачными детьми Парижской коммуны. Но интересно, как относится к подобным
трюкам русская интеллигенция, известная своей нервной преданностью
правде-матке?
- Позволю себе возразить вам, - начал Федоров. - Почему трюк? У
большевиков есть немало объективных оснований для того, чтобы считать свою
революцию происходящей от французской. Мой вам совет, Борис Викторович...
Большевики - наши такие же враги, как и ваши, но, если вы хотите в борьбе с
ними не совершать радующих их промахов, откажитесь от предвзятого отношения
абсолютно ко всему, что они делают. Мы свой скромный успех в развитии сил
нашей организации объясняем и тем, что все дела большевиков рассматриваем
абсолютно объективно.
- Так можно докатиться до их признания, а это теперь уже не
оригинально, - резко заметил Савинков, снова вспомнивший предостережение
Павловского.
- Отнюдь нет, Борис Викторович, - мягко возразил Федоров. - Приведу
пример из нашей тактики в этом направлении. Из всей интеллигенции большевики
обласкали только ту военную прослойку, которая пошла к ним на службу в
качестве так называемых военспецов. Им большевики создали вполне хорошие
условия. А нам те люди тоже нужны. Как же их оторвать от большевиков, помня,
что русская военная интеллигенция, как правило, аполитична? Аргументировать
бедственным положением всей интеллигенции, конечно, можно, но индивидуализм
и эгоцентризм русского интеллигента широко известны. Наконец, ласка
большевиков по отношению к военной интеллигенции объективно явление разве
отрицательное? На чем же тогда мы строим свою работу среди этой приласканной
интеллигенции? На более чем простом тезисе: позорно бывшему полковнику
вытягиваться перед темным Ванькой из рабочего класса, ставшим красным
комиссаром. И оказалось, что тезис этот абсолютно безошибочный. Понимаете, о
чем я говорю?
Савинков слушал и думал, что все-таки подозрения Павловского по крайней
мере безосновательны. Все, что говорит Мухин, логично и основано на жизни,
которую он, Савинков, знает плохо. И в этом главная опасность, а не в чем
ином.
Ему интересно слушать все, что говорит Мухин - человек из того,
неведомого ему мира. Но как труден Федорову этот разговор, перескакивающий с
темы на тему, разговор как будто ни о чем, но таящий в себе ежеминутную
опасность! Ему надо держаться и говорить свободно и в то же время
внимательно следить за каждым своим словом, потому что в сумбуре тем он
может забыть сказанное им час назад и впасть в противоречие с самим собой
или в чем-нибудь неточно повториться. Савинков не без умысла начинал такой
хаотический разговор, но затем отказался от мысли поймать Федорова, понял,
что в данном случае этот способ наивный, а главное, у него почти совсем
заглохло подозрение. Правда, в голове уже зрел план особого испытания для
Федорова, но пока он еще не знал, прибегнет ли к нему.
Постепенно разговор вернулся к главной деловой теме - может ли Савинков
дать Федорову политическую консультацию по деятельности "ЛД"? Федоров
спрашивает об этом прямо и просит прямо ответить.
Савинков замолчал надолго. Уставясь на запыленную могильную плиту из
черного мрамора, он думал: можно сказать сейчас "нет", оборвать все контакты
с этой таинственной "ЛД" и такой ценой купить себе спокойствие. Этого он не
сделает. Другой вариант ответа: "да". Но разве можно, будучи честным
человеком, консультировать политическую борьбу на расстоянии и давать
ответственные советы людям, ведущим смертельную борьбу за тридевять земель
от тебя? Это было бы авантюрой. Значит, надо пойти по третьему пути никакого
определенного решения сейчас не принимать и продолжить контакт с
"ЛД" при помощи созданного в Москве Фомичевым объединенного комитета
действия. В то же время Савинков понимает, что вести переговоры с
руководителями "ЛД" и осуществлять с ними контакт на уровне Шешени или
Фомичева недопустимо. Можно завалить все дело.
- Я отвечу вам сегодня вечером, - говорит Савинков и удивленно
сознается: - Вы знаете, я устал.
Федоров видит его действительно усталое лицо с обострившимися чертами.
Савинков встает.
- В восемь вечера я заеду за вами в отель, мы поедем куда-нибудь
ужинать и там продолжим нашу беседу. Такси, на котором мы приехали, ждет, и
шоферу за все уплачено. Садитесь и поезжайте, куда вам нужно. А я еще
погуляю здесь. Не прощаемся...
Федоров уже вышел на главную аллею, а Савинков все еще смотрел ему
вслед. Мысль об особой проверке этого человека у него окончательно
созрела...
Таксист Корженевский сидел на скамейке, но, еще издали увидев вышедшего
из кладбищенских ворот Федорова, бегом вернулся к машине.
Федоров сел на заднее сиденье, но, раньше чем он назвал адрес,
произошла смешная история. На высокий синий картуз таксиста Корженевского
уселась пчела, и Федоров чисто механически сказал по-русски:
- У вас на шапке пчела.
Таксист сорвал с головы картуз и щелчком сбил с него пчелу. Так Федоров
узнал, что он знает русский язык и конечно же доверенный человек Савинкова.
Как и все рестораны, вечерний "Трокадеро" был совсем не похож на
дневной - в свете люстр он выглядел гораздо комфортабельней и помпезней.
Официанты, утром со сна мятые, вялые, теперь приобрели какой-то актерский
лоск и с каменными улыбками на чисто выбритых лицах сновали меж столиками.
Савинков не сел, как утром, за удобный столик на двоих, а занял довольно
большой стол.
- Как можно подальше от музыки... - сказал он.
Зная, что вечером ему предстоит посещение ресторана, Федоров купил в
магазине белую крахмальную рубашку и строгий темно-синий галстук. Кроме
того, он побывал в парикмахерской, после чего его бородка приняла наконец
определенную форму острого черного клинышка под такими же острыми, сверху
подбритыми усиками. Увидев Федорова в этом новом виде, Савинков сказал,
смеясь:
- Типичный обладатель солидной чековой книжки...
Как только официант, приняв заказ, ушел, Савинков спросил, улыбаясь:
- Андрей Павлович, а какое ваше настоящее имя?
- Я вас не понимаю...
- Как вас зовут? По правде! - повторил Савинков.
- Андрей Павлович. Ничего не понимаю...
- А ваша должность?
- Я уже рассказывал вам, Борис Викторович. Пожалуйста... По организации
"ЛД" - я член ЦК, а по советской службе - юридический консультант смешанной
торгово-промышленной фирмы, занимающейся импортом и экспортом.
- Что значит - смешанной?
- Она наполовину государственная, наполовину частная. Порождение нэпа,
одним словом. - Федоров отвечал, как всегда, спокойно, ровно, он будто не
замечал наскока Савинкова, но стоило ему это спокойствие немалых усилий.
Савинков видел, что его допрос выглядит нелепым, но все-таки продолжал:
- Не кажется ли вам странной и глупой вся эта затея - ехать из Москвы в
Париж за советом по делам, столь же далеким от Парижа, как и сама Москва?
- Кажется. И мы говорили об этом у себя. И именно поэтому о моей
поездке сюда решения ЦК нет. Я поехал на ответственность двух членов ЦК: мою
и Новицкого.
Федоров готов к таким эскападам. Артузов говорил в Москве: "Чем
железней мы зажмем его в русло нашей легенды и заставим его думать и
поступать так, как нужно нам, тем с меньшими умом и выдержкой он будет
пытаться вырваться из нашего русла". Артузов рекомендовал в такой момент
открыто сказать Савинкову, что его недоверие излишне и оскорбительно.
- Ваше стремление обнаружить во мне провокатора непонятно. Не проще ли
сказать, что никакой консультации не будет? Я уеду, и вы погрузитесь в
атмосферу полного покоя.
- Я учту ваш совет, - холодно цедит Савинков.
- Вы не обижайтесь, Борис Викторович, - доверительно продолжает
Федоров. - У меня оснований обидеться больше. В самом деле, вы подумайте,
зачем мне быть не тем, кем я назвался? Денег я у вас не прошу, на вашу жизнь
и свободу не покушаюсь. Я приехал и уеду, на том и всей истории конец...
Постепенно их разговор возвращается в спокойное русло и течет ровно,
без вспышек, как говорится, точно по плану.
Да, удивительная вещь легенда, по которой живет и действует разведчик.
Человеку придумывают иногда всю его жизнь, и прошлую, и настоящую, и - что
самое главное - будущую. И он обязан жить точно по этому предначертанию. И
нужно, чтобы судьба, скроенная чужими руками, не была человеку, что
называется, тесной и позволяла ему всегда чувствовать себя легко,
естественно, будто она - эта чужими сделанная судьба - и есть его
собственная, родная.
Переговоры, которые сейчас вел Федоров с Савинковым, были тщательно
отработаны еще в Москве. Федоров обязан был точно следовать прорисованной в
Москве схеме, не особенно тревожиться, когда разговор уклоняется от схемы, и
терпеливо возвращать его в уготованное ему русло...
Часам к десяти ресторан стал заполняться публикой. Большой стол в углу
зала заняла шумная мужская компания. Федорову показалось, что там вместе с
французской слышится русская речь, и он сказал об этом Савинкову.
- Вы не ошиблись. Это русская монархическая шпана из окружения великого
князя и престолонаследника Константина, - ответил тот и, вздохнув,
добавил: - О великий и бедный русский мужик, кто только не сидел на твоей
спине!
- О великом и бедном мужике, раз уж к слову пришлось... - задумчиво
начал Федоров. - Два члена нашего ЦК проголосовали против контакта с вами
только потому, что считают вас виновником чудовищных страданий белорусского
мужика. Они оба оттуда родом. И утверждают, что такой жестокости их земля не
видела ни при царе, ни при немце, ни при ком-нибудь другом. И все это
делалось от вашего, так сказать, имени. Неужели это правда?
У Савинкова кровь прихлынула к лицу и застучала в висках. Затронут
чрезвычайно больной для него вопрос - о жестокостях его отрядов, и главным
образом отряда полковника Павловского. Сотни повешенных, расстрелянных,
запоротых. И поди узнай, когда справедливо...
- Да, я должен признать, что походы моих отрядов в Россию не были
мирными, но необходимо, чтобы вы все-таки знали, что там произошло, и уже
потом только делали выводы. Во-первых, походы оказались неподготовленными. А
в них участвовало множество людей, которые люто ненавидели большевиков. Вот
они-то и сорвались, когда увидели, что терпят неудачу и вместо отторжения у
большевиков Западного края предстоит бесславное возвращение в Польшу.
Понимаете, моя организация, мое движение - массовые. И естественно, что
среди моих последователей попадаются и люди без выдержки, и люди жестокие, и
люди, просто еще не понимающие, что такое настоящая политическая борьба. Для
таких людей то, что случилось в Западном крае во время походов, явилось
политической и тактической школой... - Савинков говорил мягко, убедительно,
он умеет так говорить, внимательно наблюдая за собеседником. Он видел, что
Федоров слушает его с большим интересом и даже, кажется, сочувственно.
- Да, это верно, - согласился Федоров. - Но мнение, однажды сложившееся
у людей, изменить тоже нелегко. У одного члена нашего ЦК ваши люди под
Гомелем убили родного брата, который не был ни красным, ни даже розовым.
- Издержки истории... Людям, участвующим в политике, следует это
понимать...
В дверях зала появились трое новых посетителей: высокий, спортивного
вида мужчина лет сорока, с заметно поседевшими волосами и две молодые
красивые дамы. Они стояли у входа и оглядывали зал, а метрдотель что-то им
объяснял, согнувшись перед ними и прижимая руки к груди.
- Вы не возражаете, если я за наш стол позову своих друзей? По-моему,
мест больше нет, - сказал Савинков.
- Я не слышал обещанного вами ответа, - Федоров смотрел на Савинкова
серьезно и требовательно.
- Услышите. Я бы их не пригласил, но, по-моему, они меня увидели...
Седеющего мужчину в смокинге Савинков представил Федорову как своего
старого знакомого мистера Ридса, английского коммерсанта, интересующегося
русским рынком. Федоров сразу узнал в нем английского разведчика Сиднея
Рейли - он видел его фотографии. Одна из дам была женой англичанина, она
была маленького роста, у нее было фарфоровое личико ангела с огромными
голубыми глазами и необычайное имя - Пепита. Другую - высокую, красивую
брюнетку - звали Любовь Ефимовна. Савинков представил ее как близкую подругу
Пепиты, но Федоров понял, что это жена Деренталя и личный секретарь
Савинкова. Было понятно, почему Савинков заранее выбрал в ресторане большой
стол, - этот сюрприз был запланирован. Оставалось только выяснить - с какой
целью...
- Боже, мы, конечно, помешали деловым людям, - начала Люба Деренталь,
бросив на Федорова мерцающий взгляд своих иссиня-черных глаз.
- Ничего, ничего, - улыбнулся ей Савинков. - Если у мужчин отнимут
возможность прощать безрассудство женщины, у них не останется способа
демонстрировать свое терпение.
Черноусый пожилой метрдотель принес меню, и Савинков вместе с Рейли
стали заказывать ужин. Обе красавицы довольно бесцеремонно разглядывали
Федорова. Савинков представил его как своего старого знакомого и соратника
по России, так что их любопытство было вполне понятно.
Когда метрдотель наконец ушел, Савинков отдался милой светской болтовне
с дамами, что тоже было, очевидно, запланировано, так как Рейли немедленно
принялся за Федорова:
- Смотрю на вас как на призрак - человек оттуда...
- Что в этом невероятного?
- Объясню вам... - начал Рейли и несколько мгновений молча смотрел,
довольно откровенно изучая Федорова. - Россия с момента революции и
установления там Советской власти отдалилась от всего мира куда-то в
холодную, почти звездную даль.
- Это звучит красиво, но поезд Москва - Варшава идет ровно столько же,
сколько при царе, - ответил Федоров. - И жены наши спят каждая под своим
одеялом.
- В эту глупость я никогда не верил, - ответил Рейли. - Но человеческая
жизнь наладилась там? Мой вопрос более чем серьезен - я собираюсь вкладывать
свои сбережения в торговлю с Россией.
Рейли довольно долго расспрашивал его о делах в России, и Федоров
видел, что он прекрасно осведомлен. Ему пришлось напрячь все свое внимание,
чтобы не допустить промаха.
- А какое у вас мнение о ГПУ? - неожиданно спросил Рейли.
- Это предмет наших давних и сильно затянувшихся дискуссий, пренебрежительно
улыбаясь, ответил Федоров и добавил: - И в какой-то степени
длительность дискуссий и то, что о них я рассказываю здесь, является ответом
на ваш вопрос.
- А может быть, наоборот? Чекисты с любопытством наблюдают ваши
дискуссии и выжидают только, когда вы сделаете шаг в опасную для них
сторону?
Федоров удивленно и непонимающе посмотрел на англичанина. Рейли сделал
грубейшую ошибку - он фактически раскрыл, что знает о принадлежности
Федорова к антисоветскому подполью, то есть, другими словами, предупрежден
на этот счет Савинковым. Вот и по лицу Савинкова метнулась тень
недовольства, и он несколько излишне демонстративно повернулся к своим
дамам. Понял свою ошибку и Рейли, но ничем это не выдал, только сказал:
- Одно ваше знакомство с господином Савинковым должно вызывать у
чекистов сильнейшее любопытство.
- Не знаю, как Борис Викторович, а я о своем с ним знакомстве в газетах
объявления не давал, - вежливо ответил Федоров.
Вскоре после полуночи Федоров шепнул Савинкову, что он очень устал и
хотел бы уйти по-английски - не прощаясь. Савинков объявил об этом всем, но
никто не стал особенно уговаривать его остаться.
Решили уходить. Савинков попросил у официанта счет. Прибежавший
метрдотель сделал вид, что страшно огорчен ранним уходом гостей, пригласил
их посмотреть ночную эстрадную программу, он равнодушно бормотал все это,
сопровождая гостей к выходу.
Гостиница, в которой жил Федоров, была неподалеку, и вся компания
пешком проводила его, а там они сели в таксомотор.
У дома, где жил Рейли, вместе с ним из машины вышел и Савинков. Пепита
Рейли попрощалась, а Люба Деренталь осталась дремать в такси. Мужчины еще
около часа прогуливались по тротуару и вели негромкий разговор.
- У меня впечатление хорошее... - говорил Рейли. - Умен, это очевидно.
Но несколько наивен. И эта его наивность наилучшее подтверждение того, что
он есть он. Вообще я должен сказать, что о таких ловких трюках красной
разведки в Европе я что-то не слышал.
- Может, у вас ухудшился слух?
- Пока не жаловался.
- Вы понимаете, насколько все это серьезно для меня?
- Нет, не понимаю, потому что вы не сказали мне, что стоит за этим
человеком.
- Я не хочу ошибиться сам и тем более ввергнуть в заблуждение других...
Некоторое время они шли молча, и вдруг Савинков остановился и сказал
энергично:
- И все-таки я ему так сразу не доверюсь! Я все проверю сам.
- Как вы можете это сделать?
- Очень просто! Перед самым его отъездом я устрою ему неожиданную
проверку. И кроме того, не предупреждая никого, пошлю в Москву полковника
Павловского. Вот как!
- Ну что ж, с богом, как говорят у вас в России, - сказал Рейли,
прощаясь.
Савинков сел в машину и увидел, что Люба откинулась на сиденье и
закрыла глаза. Он нежно улыбнулся, но внимательно посмотрел на ее веки:
притворяется или действительно спит? Когда машина тронулась, она вздрогнула,
открыла глаза, удивленно оглянулась по сторонам и, увидев рядом Савинкова,
тяжело и шумно вздохнула:
- Боже, как трудно быть влюбленной в вождя...
Савинков наклонился к ней и, как икону, поцеловал ее в высокий белый
лоб. И отодвинулся в угол машины. Он не хотел никаких продолжений, так как
знал - Люба тотчас заведет тягостный разговор об официальном оформлении их
отношений. "Без этого между нами ничего произойти не может", - говорила она
уже не раз, а Савинков пока ни к чему большему и не стремился.
Почему-то со всеми женщинами отношения у него складывались сложно и
нервно. В его личной карточке, хранившейся в сейфе французской разведки,
было записано: "К женщинам эротически равнодушен, однако они являются одним
из пунктов его обостренного честолюбия и самолюбия". Наверно, именно это
женщины в нем и чувствовали.
- Какое впечатление произвел на вас наш гость? - спросил он.
- Он плохо ко мне относится, - капризно протянула Люба. - Он ни разу не
посмотрел мне в глаза. Как и вы, впрочем...
Савинков молчит: ей все же не удается заставить его объясняться и
говорить об их отношениях, он хочет, чтобы голова его сейчас была чиста от
мусора, - слишком важные решения он должен принять сегодня...
- Куда едем? - сонно спросил таксист.
Савинков назвал отель, в котором живет Люба, и, когда такси
остановилось, он бережно помог ей выйти, нежно поцеловал ее руки, вернее
перчатки на ее руках.
- Спокойной ночи, счастье мое, - сказал он и, усаживаясь, послал из
такси воздушный поцелуй.
Дома Савинков занялся анализом всех своих бесед с представителем "ЛД".
Он положил перед
...Поділитися у соцмережах
