Жанр: Детектив
Возмездие
...аздражительным. Он предпринимает все, чтобы дело шло вперед, так он по
крайней мере считает. И если нет ощущения, что борьба с большевиками идет, в
этом виноваты все, кто угодно, кроме него. Ну что толку от салонной болтовни
Деренталя? Или от высокообразованной лености Философова? И даже от
абстрактной преданности Павловского?
Последнее время все чаще традиционные завтраки проходят в напряженном
молчании, нарушить которые боится даже Павловский... Вчера Деренталь
позволил себе сказать, что завтраки стали похожи на поминки. В ожидании
взрыва все затаили дыхание. Савинков промолчал - так сложно все стало после
того разговора в поезде о Любе. Вот еще взял он на себя проклятие!
В то утро Савинков, как всегда, возвращался домой от парикмахера. На
углу по-утреннему пустынного перекрестка он увидел одинокого человека и
насторожился - все еще срабатывала давно натренированная нервная система.
Приближаясь к перекрестку, он уже твердо знал, что человек этот ждет его.
Шагов с десяти он узнал начальника варшавской конспиративной службы
Мациевского. "Зачем? Здесь? Без всякого предупреждения?" - изумился Савинков
и прошел мимо Мациевского, даже не взглянув на него. Тот пошел сзади. Оба
шли медленно, не торопясь. Савинков, не оглядываясь, вошел в подъезд своего
дома, поднялся на этаж выше, чем нужно, и оттуда смотрел, как Мациевский
всходил по лестнице и как звонил в его квартиру.
- О, Маца явился! - удивленно и радостно воскликнул Павловский, открыв
дверь.
Мациевский вошел. Савинков быстро сбежал по лестничному пролету и отпер
своим ключом дверь.
Кто бы мог подумать, что это так тягостно начавшееся утро внезапно
окажется таким важным и многообещающим - Мациевский привез Савинкову
доставленное Зекуновым из России письмо и докладную записку Леонида Шешени,
а также записку от Философова.
С трудом подавляя волнение, Савинков попросил Деренталей и Павловского
завтракать без него и вместе с Мациевским ушел в другую комнату. Прежде
всего он прочел записку Философова:
"Дорогой Борис Викторович, до поезда полчаса, и
Мациевский стоит над душой. Естественно, что
адресованное Вам письмо я не читал, так что, скорей
всего, когда Вы все это прочитаете, окажетесь
информированным гораздо, лучше меня. Однако кое-что я
хочу Вам сообщить.
На другой день после Вашего отъезда из Варшавы
меня в редакции посетил полковник Медзинский, который
поздравил Вас, меня и наш союз с большим успехом в
борьбе с большевиками и вручил мне чек на сумму,
равную трем их последним взносам. Я все это принял,
не моргнув глазом, но, как обычно, не информированный
Вами о важных новостях, чувствовал себя прескверно.
Я уже хотел сесть писать Вам письмо о визите М.
и его поздравлении, как из Вильно приехал Зекунов, от
которого я и узнал, наконец, о преуспевании в Москве
Вашего адъютанта. (Не за это ли и поздравление М.?)
Хотя Зекунов осведомлен о делах Ш. более чем скупо, я
понял, что Ш. вышел в Москве на солидное сообщество
наших единомышленников. Сам Зекунов на меня произвел
впечатление ограниченного функционера. Он, кстати,
проболтался, что привез от Ш. какие-то бумаги нашим
польским друзьям. (Может, чек за это?) Больше меня с
Зекуновым работал Мациевский, и он все доложит Вам
сам.
Остаюсь в тревожном предчувствии радости
вечно Ваш".
Савинков торопливо вскрыл письмо Шешени, он редко волнуется, а сейчас у
него даже дрожали руки. Да, это был хорошо знакомый ему характерный почерк
его адъютанта - мелкий, четкий, чуть сваленный влево.
"Дорогой мой отец! - писал Шешеня. - Неделю работал над докладной, а на
это письмо остался вечер, да и то не весь - Зекунов уезжает сегодня же...
Пишу о самом главном, остальное расскажет в Варшаве Михаил.
В самом начале, в Смоленске, я попал в беду, вышел из которой хоть и с
шумом, но благополучно. А в Москве меня ожидала новая беда - Зекунов сидел в
тюрьме. Он служил в военизированной железнодорожной охране, в его дежурство
произошло ограбление склада, и его посадили за халатность. К счастью, все
обошлось недорого. Через месяц его выпустили и в наказание перевели на
другую работу, а он на эту новую работу не согласился и ушел из охраны
совсем. Теперь у него работа очень удобная для нашего дела.
Я устроился в Москве неплохо, имею комнату почти что в центре. Работаю
пока в полувоенной организации по закупке лошадиного фуража, но работа не
постоянная, а, как здесь говорят, по договору. Пока что потерпим, а там
посмотрим. Возможности есть, и хорошие.
Теперь о самом главном... Все получилось неожиданно и даже, прямо
скажу, случайно. Я встретил в Москве на улице человека, которого хорошо знал
по первым годам войны, он был в штабе нашего полка. Мы с ним немного
дружили. Теперь решили дружбу восстановить. Он военнослужащий, работает в
военной академии профессором. Как он из штабиста стал профессором - не знаю,
а спрашивать пока неловко. Я к нему присматривался, а он - ко мне. И первый
открылся он и как обухом по голове ударил. Оказывается, он нам прямой и
близкий родственник и имеет к тому же очень большую семью, настолько
большую, что мы с вами и подумать не могли бы. Родня раскидана по всей
стране, и среди нее немало больших людей, в том числе и военных. В семье
очень строгие порядки, и живут весьма скромно. Мой знакомый говорит, что
жить широко еще не настало время. Об идеалах семьи смотрите в докладной..."
Савинков читал это затаив дыхание, не слыша звяканья посуды и
приглушенного говора, доносившегося из столовой.
Доклад Шешени не отличался красотой стиля. Черт с ней, с красотой, зато
он приоткрывал Савинкову картину, которую не раз рисовало ему его
воображение: в России действует хорошо налаженная, многочисленная
антибольшевистская организация. Но что же это за организация? Название
"Либеральные демократы" еще ничего Савинкову не говорило, он даже не может
уловить политический смысл этого словосочетания. Если расшифровать два этих
слова точно, получается нечто странное: демократ, да еще либеральствующий.
Такой демократ может договориться и до конституционной монархии...
Может быть, Шешеня что-нибудь напутал? Ведь он был храбрым, даже
по-своему неглупым офицером, но вкуса к политике никогда не проявлял. Он
любил говорить: "Вы укажите мне политического противника, а что с ним
сделать, это я знаю сам". Пожалуй, его всегда отличало от многих остро
развитое чувство ответственности за то, что он делал. Не имея твердых
оснований, он не писал бы вообще. Но, может быть, он попал в руки
каких-нибудь политических авантюристов? Москва и Питер полны ловких
"спасателей России". Однако политический авантюрист всегда выдает себя
меркантильностью своих скрытых замыслов, а здесь об этом нет и речи.
Наоборот, Шешеня пишет, что "ЛД" организация со средствами...
Савинков отложил уже прочитанные им страницы докладной, посидел
несколько мгновений, выпрямившись и полузакрыв глаза. Затем снова взял их со
стола, начал читать. Мациевский бесшумно сидел в сторонке и не без волнения
наблюдал за любимым вождем, - он уверен, что сейчас, на его глазах, делается
история.
"Чтобы проверить и лично убедиться в правдивости рассказа об "ЛД" моего
знакомого Новицкого, - уже в третий раз читает Савинков, - я по его
предложению вступил в их организацию и стал посещать сходки "пятерки", в
которую меня включили вместо умершего директора школы. Сообщаю состав моей
пятерки: 1 - адвокат, заместитель председателя Московской коллегии
адвокатов; 2 - ответственный работник Наркомата путей сообщения; 3 директор
большого магазина; 4 - преподаватель английского языка в школе; 5 я.
Собираемся два раза в месяц, вырабатываем обвинительное заключение
большевикам. Эта работа проводится теперь по всей организации. Каждый член
организации вносит в обвинение что-то свое. Получается очень сильно: не
общие слова или брехня про все на свете, а точно: там-то, тогда-то, то-то,
извольте, господа большевики, за это отвечать. В общем "ЛД" - дело
серьезное, но малоактивное и для большевиков пока малочувствительное.
Новицкий говорит, что сейчас у них продолжается накопление сил, а действия
они начнут позже..."
Стоп! Почему это профессор академии Новицкий все выкладывает какому-то
Шешене? Старое знакомство по царской армии? Этого, пожалуй, недостаточно для
такого доверия...
"...Не имея с вами связи, я сам решил: а что, если эту организацию
включить в наш союз? - читает Савинков. - Ведь с самого начала Новицкий
ухватился за меня, стоило мне намекнуть, что я - человек Савинкова. Я соврал
еще, будто я здесь, в Москве, возглавляю одну из самых больших организаций
нашего союза. Он не поверил. Стал проверять, но он же о нашем движении знает
меньше меня, а я предъявил ему Зекунова и еще двух членов моей группы. Тогда
я сказал ему, что я ваш личный адъютант. Новицкий этому заметно обрадовался
и стал меня спрашивать, каков вы с виду. Он, оказывается, знал вас в Питере,
когда вы были при Керенском..."
(Тут чекисты, что называется, пускали пробный шар. Они знали о том, что
подлинный Новицкий - тот, который действительно существует в Москве и
преподает в военной академии, - в 1917 году, сразу после Февральской
революции, был однажды у Савинкова в Питере с проектом организации высших
военно-инженерных курсов. Было решено включить эту деталь в докладную
записку Шешени. Савинков, сомневаясь, не веря и всячески проверяя письмо
Шешени, должен вспомнить Новицкого, и это психологически укрепит доверие
Савинкова к тому, что пишет Шешеня.)
Савинков задумался, прикрыл глаза. Да, да, помнится, толкался во дворце
какой-то офицерик из инженеров, который смешно представлялся: "Инженер
революционных войск" - и совал какой-то дурацкий и не ко времени проект. Да,
да, он еще, кажется, заикался. "Выяснить, заикается ли Новицкий", - написал
Савинков на полях докладной и продолжал чтение:
"Когда зашла речь, о вас, я быстро загнал его в угол. А некоторое время
спустя Новицкий говорит мне: "Помогите нам установить связь с вашим главным
руководителем". Я ему в ответ, чтобы поддразнить его, говорю, что нам с ними
будет неинтересно, мы - люди решительного действия, мы ходим не с кукишем в
кармане, а с маузером. И сразу я понял, что сказал не так, особенно про
маузер. Но было поздно, и Новицкий в тот раз вопрос о связи с вами больше не
поднимал. Однако спустя две недели он опять поставил вопрос о связи с вами,
и я окончательно понял, что плохо веду игру, в чем честно и признаюсь, - не
оказался на уровне в вопросе тактики. Но главное все же в том, что я нашел
эту организацию "ЛД" и установил связь с Новицким, который является одним из
ее руководителей". "Но теперь какой-то ход нужно сделать с вашей стороны,
чтобы Новицкий видел наш интерес. С его стороны интерес есть, и настолько,
что он помог мне разжиться важными документами для наших друзей..."
Закончив, наконец, чтение, Савинков долго разговаривал с Мациевским,
подробно выспрашивал его, как выглядел, как держался Зекунов. Савинков не
зря сделал Мациевского начальником конспиративной службы - знал его давно
как человека строгого и точного во всем, что он делал. Ответы Мациевского
успокаивали. Очень хотелось верить, что дело перед ними чистое и радостное,
но одновременно уверенность Мациевского вселяла тревогу - Савинкову
казалось, что это опасно парализует его бдительность... И он снова и снова
пристрастно допрашивал.
- Обо всем этом - никому ни слова. Сразу же съездите в Вильно, - сказал
он, прощаясь, Мациевскому, - поизучайте Фомичева - не написал ли ему Шешеня
что-нибудь по-родственному. И все внимание сейчас - этому делу.
Мациевский с готовностью кивал своей удлиненной лысеющей головой - он
ощущал себя входящим в большую историю.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Зекунов выполнил все, что ему было поручено, и благополучно вернулся из
Польши в Москву.
Теперь к поездке в Польшу готовился Андрей Павлович Федоров.
На зимнем Смоленском бульваре почти каждый день можно было видеть двух
мужчин, которые медленно прогуливались или сидели на скамейке, вели
негромкую беседу. В мужчине небольшого роста, одетом в короткий романовский
полушубок, без труда можно было узнать Зекунова. А его постоянным
собеседником был Федоров, узнать которого было уже трудно - у него отросли
черные усы и бородка, совершенно изменившие его лицо.
В это солнечное утро они разговорились, сидя на скамейке, жмуря от
солнца глаза. Тепла от этого солнца не было, наоборот, казалось, что от
голубого снежного блеска становилось еще холоднее. Рядом с ними маленькие
краснощекие детишки бесстрашно кувыркались на ледяной горке, их няни и
бабушки, укутанные в платки, сидели на скамейках, и над ними вился белый
парок - след их оживленной беседы о превратностях жизни. Зекунову в
добротном полушубке было тепло, а Федоров в своем коротком драповом пальто
мерз изрядно. На его клинообразной черной бородке, с которой он еще не
научился как следует обращаться, белели сосульки, и он отдирал их, морщась
от боли.
- У капитана Секунды я подметил сволочную привычку, - негромко говорил
Зекунов. - Вот смотришь ему в лицо - глаза у него такие добрые, ласковые,
красивые ямочки на щеках так и играют от улыбки. И вдруг - цап! И он ставит
тебе подлый вопрос. И тогда в глаза ему лучше не гляди - они у него уже как
у бешеной овчарки...
- Так... так... - отвечал Федоров. - Вы у Философова дома были? Как у
него квартира обставлена, богато?
- Какое там богатство... А главное, все какое-то неухоженное, нежилое,
пылью покрытое. Да и сам он всегда будто только что из постели выскочил и
спал в одежде. Но есть и у него своя хитрость: он говорит тихонько,
небрежно, словно речь идет о чем-то совсем незначительном, а на самом-то
деле он в это время щупает тебя по самым главным вопросам. Я таких тихих
боюсь больше, так что у Философова я напирал на то, что являюсь только
курьером, и предпочитал молчать. А вот Шевченко - тот по характеру совсем
другой...
- С Шевченко все ясно. Еще - о капитане Секунде...
Они беседуют час, другой, и никто не может подумать, что здесь, на
скамейке Смоленского бульвара, идет очень важная работа.
А вечером Федоров в кабинете Артузова держит экзамен на готовность к
поездке.
Один экзаменатор сидит за столом. Это Артузов. Он снял неизменный френч
и повесил его на вешалку. Галстук, повязанный большим узлом, отпущен, и
ворот фланелевой рубашки расстегнут. Второй экзаменатор, Пузицкий, сидит
рядом с Артузовым, но он непоседлив, то и дело вскакивает и, вороша рукой
свои пышные рыжие волосы, вышагивает по узкой полоске между столом и стеной.
Вот он остановился за спиной Федорова.
- Ваш первый рубеж - капитан Секунда. Как вы проходите рубеж?
- Во всяком случае, капитан Секунда моему появлению будет рад, отвечает
Федоров.
- Нет, он рад не будет, - качает головой Артузов. - Вы придете к нему с
пустыми руками, ведь на этом этапе деятели "ЛД" еще против всякой связи с
иностранными кругами.
- Я ему рассказываю о нашей организации, и он должен почувствовать... говорит
Федоров, но Пузицкий останавливает его новым вопросом:
- А зачем вы это ему рассказываете?
- Чтобы его заинтересовать.
- С какой целью, если вы против всякой опоры на иностранные круги?
Федоров молчит, делает какие-то пометки в лежащей перед ним тетрадке.
- В конце концов моя главная цель - Философов.
- Что вам нужно от Философова? - спрашивает Артузов.
- Политическая консультация. И только...
- Ерунда! Чушь! - воскликнул Пузицкий, взмахивая руками за спиной
Федорова. - За консультацией едут к известным специалистам. Кто для вас
такой специалист? Философов? Чушь. Он умный человек и знает меру своей
популярности среди российских просторов.
- Но мне о нем рассказывал Шешеня...
- Это значит, что вы уже посвятили Шешеню во все свои дела. Не рано
ли? - спросил Артузов. - А кроме того, Шешеня для вас и для Новицкого не
авторитет.
Федоров молчит, он видит незащищенность своей позиции и ждет помощи от
старших товарищей. Но они тоже молчат.
- Может быть, сделать так... - нарушает молчание Артузов. - Вы приехали
в Польшу с наивной уверенностью повидать самого Савинкова, который, конечно,
ни в каких рекомендациях не нуждается. Это фигура бесспорная. Вы верили в
легкую возможность встречи с ним. Эта ваша наивность будет в духе некоторой
наивности всей вашей организации "ЛД". И тем больше ваше разочарование, что
вы Савинкова не увидели. То, что они вам сразу его не дадут, за это можно
поручиться. Но они захотят узнать от вас об "ЛД". Как вы себя поведете в
этом случае?
- Надо будет раздразнить до предела их интерес к "ЛД", но ответы мои
должны быть скупыми, и на них должна лежать тень разочарования по поводу
крушения наивной мечты увидеться с Савинковым. Сделав этот посев в их умах,
я уеду. Они о моем визите доложат Савинкову, и, таким образом, химическая
реакция раздражения их любопытства достигнет тех пределов, которые нас
больше всего интересуют.
- Это можно принять за основу, - отвечает Артузов. - Но вернемся к
капитану Секунде. Что все же произойдет здесь?
- Перевербовка Зекунова, как и деньги, присланные капитаном Шешене,
говорят о большой заинтересованности поляков. Мы знаем, чем она вызвана. И
теперь Секунда будет жадно смотреть мне в руки, но, увы, я его разочарую мне
нужен Савинков, и других дел у меня в Польше нет. Но для того чтобы
закрепить нашу "ЛД" за собой, капитан Секунда будет готов сам свести меня за
ручку к Савинкову...
- Не лишено, не лишено... - тихо произносит Артузов.
- А почему Шешеня, черт его побери, получив от Секунды деньги, не шлет
ему новые разведматериалы? - спрашивает Пузицкий.
- Со мной он их послать не мог. Отправляясь в эту поездку, мы поставили
условием, чтобы мы знали, с чем идет за границу мой спутник, савинковский
человек Зекунов. Шешеня пошлет Секунде на этот счет объяснение. А Зекунов
объяснит это ему лично - дескать, ввиду важности открывающейся перспективы
они вынуждены были на наши условия пойти.
- Это уже точнее. А что у вас будет для Фомичева?
- Сердечные приветы от Шешени и еще его пожелание во главе перевалочной
базы в новых условиях видеть именно свояка, и никого больше...
За обледенелыми окнами морозная январская ночь. Москва крепко спит, а
эти трое в доме на Лубянке продолжают свой разговор, спорят, даже ругаются,
и в этом сегодня состоит их нелегкая и опасная работа. От этого разговора
зависит жизнь одного из них...
Закончив подготовку к поездке, Федоров вызвал на допрос Шешеню.
Для первой поездки Зекунова Шешеня исправно приготовил все необходимые
письма и документы. Тщательнейшая проверка показала, что он сделал все
добросовестно и не пытался воспользоваться возможностью передать за границу
условный сигнал тревоги. Шешеня об этом теперь и не думал - убедившись, что
чекистах все о нем известно, он каждую ночь ждал расстрела и конечно же был
согласен сколько угодно сидеть в тюрьме и делать что угодно, только бы
отодвинуть смерть.
Сейчас, войдя в кабинет Федорова, Шешеня мгновенно узнал свои бумаги,
лежавшие на столе, и натолкнулся на пристальный взгляд чекиста.
- Я что-нибудь не так написал?
Федоров не ответил и продолжал смотреть на него.
Сильно сдал Шешеня за последнее время. Страх перед смертью подтачивал
его силы. На его сером заострившемся лице только глаза жили какой-то сложной
и суетной жизнью; мгновенно меняясь, они были то боязливые, то льстивые, то
злые.
- Как вы думаете, Шешеня, зачем нам все это ваше творчество?
- Не могу знать.
- Неужели вы не думали об этом?
- Думал... Вы решили мое начальство за нос водить. Но только, раз уж об
этом речь зашла, должен вас предупредить - доход вам будет невелик.
- Не все делается ради денег.
Шешеня удивленно и недоверчиво посмотрел на Федорова:
- А что же еще вам надо от того же капитана Секунды?
- Чтобы он плохо работал, например.
- А-а... - равнодушно согласился Шешеня.
Федоров видел, что Шешеня действительно не догадывался о главном
направлении той сложной игры, в которой он должен участвовать. Ну что же,
пока это, пожалуй, и к лучшему.
- Вот что, Шешеня... Поскольку вы нам помогаете, мы решили... Можете
сейчас написать письмо вашей жене. Она получит его в самые ближайшие дни.
Лицо у Шешени вспыхнуло. Очевидно еще не очень веря свалившемуся на
него счастью, он благодарно и настороженно смотрел на Федорова.
- А зачем она вам?
- Почему вы решили, что она нам нужна?
- Зачем же вы ее втягиваете?
- Просто мы подумали, что, если она вас любит, ей будет приятно
получить от вас письмо. Ну, а вам - от нее... - доверительно сказал
Федоров. - Я же сказал вам: не все доброе измеряется только на деньги, не
все.
Шешеня напряженно смотрел на Федорова, стараясь понять, зачем все-таки
чекистам нужна его переписка с женой.
- А что же я могу ей написать? - тихо спросил он.
- Вот на этом листке должны уложиться. И все поближе к правде.
- Писать, что сижу у вас?
- Нет. Напишите, что жизнь у вас несладкая, так что рассказывать, мол,
нечего. Разве это будет ложью?
- Да, да, да, - рассеянно пробормотал Шешеня. Он весь уже в мыслях о
Саше и о том, что он ей напишет...
Перед самым отъездом Федорова принял Дзержинский.
Феликс Эдмундович усадил его за маленький приставной столик, а сам сел
напротив. И долго вглядывался в сильно изменившееся лицо чекиста. Аккуратно
подстриженные усы и клинообразная бородка делали Андрея Павловича
значительно старше, и он был теперь похож на преуспевающего дельца из
интеллигентной среды.
- Волнуемся? - спросил Дзержинский.
- Немного, - ответил Федоров, смотря в его светло-карие, широко
расставленные глаза.
Дзержинский с победоносным видом оглянулся на Артузова и Пузицкого и
снова обратился к Федорову:
- Немного волноваться можно, даже нужно - для вдохновения, так сказать.
А то вот Пузицкий уверял меня, что вы абсолютно спокойны.
Федоров посмотрел на Пузицкого, и они еле заметно улыбнулись друг
другу. Ему-то Федоров говорил, что он волнуется здорово, и тот ответил: "Я
бы и сам чертовски волновался". Но можно ли сказать сейчас Дзержинскому, что
волнуется он только за успех дела? Не подумает ли Дзержинский, что он
рисуется перед ним?..
- Что мне вам посоветовать? - Дзержинский чуть-чуть лукаво смотрел в
глаза Федорову. - В девятьсот втором году я бежал с сибирской каторги. На
лодке, по очень быстрой реке Лене. Нас было двое, и оба до этого даже не
сидели в лодке. Пошли мы за наукой к одному надежному мужичку, царю речному.
Просим его - научи, как надо плыть. А он говорит: "Наука простая - надо
грести". Мы ему и про то и про се, а у него все один секрет: "Пока не
утонул, надо грести". И вся наука. А задуматься, так в этом совете - целая
философия. Очень правильная и очень полезная. В общем, Андрей Павлович, что
бы там с вами ни происходило, надо грести.
- Понимаю, Феликс Эдмундович...
Переход Федорова и Зекунова через границу был назначен на воскресенье.
Еще в среду об этом пошла телеграмма в минское ГПУ Крикману, который был
введен в операцию в качестве заведующего "окном в границе", - он должен был
с нашей стороны обеспечивать беспрепятственный переход через границу всех
участников операции.
Как это ни покажется на первый взгляд странным, но главная трудность
перехода границы была не на польской стороне, а на нашей. Для поляков каждый
переходящий границу - савинковец, а значит, их сотрудник, и они,
естественно, будут оказывать ему полное содействие. Но как такое содействие
осуществлять на нашей стороне? На этот счет было два мнения.
Одни считали, что о переходах через границу должны знать только
командир пограничного отряда и человек, специально назначенный для
организации переходов. В ночь перехода командир отряда должен под
убедительным предлогом устранять из намеченной зоны пограничников. Другие
считали недопустимым устранение пограничников даже с небольшого участка
границы и хотя бы всего на одну ночь. Все пограничники, говорили они, должны
оставаться на своих постах, но в определенный час, в установленном месте они
будут обязаны беспрепятственно пропустить через границу нужных людей.
Это второе мнение было отклонено, потому что при такой организации дела
в важнейшую государственную тайну посвящалось слишком много людей.
Вскоре в заславльском погранотряде появился молодой мужчина среднего
роста, сухонький, быстрый в движениях, говоривший по-русски с сильным
акцентом. Это был сотрудник минского ГПУ латыш Ян Крикман, заведующий "окном
в границе". Он ходил в форме командира пограничных войск и числился в отряде
на непонятной должности "коменданта зоны". Для людей "оттуда" он был
савинковцем, пролезшим в среду пограничников.
Его перевалочной базой стала старая корчма у глухой проселочной дороги,
которая после установления новой границы с Польшей стала мертвой дорогой в
никуда. Хозяин корчмы старый еврей Натансон жил в этом полуразрушенном
деревянном доме вместе с девятнадцатилетней до
...Поділитися у соцмережах
