Жанр: Детектив
Возмездие
...арт, который войдет в нашу историю как организатор в
Советской России одного из опаснейших контрреволюционных заговоров. Он
крупный английский разведчик, деятель не меньшего масштаба, чем сам
Бьюкенен. Он оказался консулом в тихой Москве потому, что в Лондоне этот
русский город считали не менее важным экономическим и политическим центром,
чем Петроград. При его назначении предусматривалась также возможность в
случае неудачного хода войны перевода столицы в Москву, отдаленную, в глуби
России.
Локкарт провел в Москве большую работу по насаждению агентуры. Во время
войны он сообщал в Лондон, что в Москве "нет ни одного сколько-нибудь
существенного института жизни, откуда я не имел бы надежной и регулярной
информации". После Октябрьской революции Локкарт, организуя заговор против
Республики Советов, опирался на свою проверенную агентуру, и тем опаснее был
его заговор...
А в те летние дни 1917 года Локкарт примчался в Петроград, зная, что
все решается там. Концы некоторых своих московских связей он потянул за
собой в Петроград. Один из таких концов был предназначен для Савинкова. Дело
в том, что один из друзей Савинкова - Деренталь к этому времени обосновался
в Москве, и там Локкарт установил с ним связь, а уезжая в Петроград, взял у
него письмо к Савинкову.
Они встретились "у Донона" в отдельном кабинете. Пока официант накрывал
им стол, Савинков прочитал письмо Деренталя и небрежным жестом сунул его в
карман френча. Что означает письмо, доставленное работником английской
разведки, Савинков прекрасно понимал. Но он был уверен, что ему, с его
положением, не посмеют предложить прямую службу в британской Интеллидженс
сервис. (Это случится позже, когда Октябрьская революция вышвырнет его из
министерского кресла, тогда он сам предложит свои услуги иностранным
разведкам.) В свою очередь и Локкарт понимал, что Савинков в нынешнем своем
положении может оказаться полезным в несколько ином качестве. Вдобавок,
Локкарт его опасался. От Деренталя он знал биографию Савинкова, знал, что он
был участником убийства великого князя Сергея Александровича и царского
министра Плеве, и это делало Савинкова в его глазах более опасной фигурой,
чем Керенский. Не ошибались ли московские друзья Локкарта в оценке
Савинкова, считая его таким же случайным временщиком, как и Керенский?
Локкарт был тесно связан с дворянскими и буржуазными кругами Москвы и
прекрасно знал, что там готовятся покончить и с Временным правительством, и
со всей революционной неразберихой.
А Савинков в это время думал: зачем он понадобился этому англичанину, о
котором Деренталь пишет, что он влиятельнейшая личность, располагающая
возможностью прямого воздействия на решающие инстанции своей страны. Во
всяком случае, Савинков приготовился дать почувствовать англичанину, что тот
имеет дело с русским особого склада... Он будет сдержан и немногословен, как
положено государственному деятелю. И еще - ирония, у англичан столько для
нее открытых больных мест. И он определил себе главную цель разговора:
попытаться выяснить, можно ли использовать этого человека в своих интересах?
Официант наконец вышел...
- Мой друг мог не затруднять вас доставкой столь бессодержательного
письма, - сказал Савинков. - Впрочем, иного письма я от него и не ждал... Это
сказано, чтобы англичанин сразу уяснил, что цену Деренталю он знает...
- Обязательность англичан общеизвестна, - улыбнулся Локкарт. - Мы не
делаем только то, что не можем сделать.
- Тогда почему вы так застенчиво воюете? - жестко, без тени улыбки
спросил Савинков, давая понять, что он не собирается тратить время на пустые
разговоры.
Холеное, но несколько увядшее лицо Локкарта стало хмурым, и крупные его
глаза утонули в глубоких ямах под нависшим лбом.
- Ответа не будет, - негромко сказал он. - Как и вы, наверно, не
ответите на вопрос, почему вы так плохо распоряжаетесь своей революцией?
- Почему? Я отвечу... - Савинков с вызовом смотрел в неуловимые глаза
англичанина: - Для нас революция абсолютно новое дело, никому до нас
неведомое, этим все и объясняется. Но для англичан-то война привычнейшее
занятие во всей их истории... - Не сводя глаз с собеседника, Савинков взял
свой бокал с вином. - Вы не обижайтесь, пожалуйста, такой уж у меня
характер, - люблю прямой разговор. За ваш приезд в Петроград - сердце
русской революции.
Локкарт все с тем же замкнутым лицом пригубил свой бокал и поставил на
стол.
- Но в чем, однако, вы видите нашу плохую распорядительность? заинтересованно
спросил Савинков, тоже ставя бокал на стол.
Ну что же, Локкарт тоже не боится прямого разговора.
- Поразительно неуяснима главная ваша цель, - отвечает он. - Создается
впечатление, что на каждый день у вас новая цель.
- Отдаю дань вашей откровенности... - чуть наклонил голову Савинков. Но,
мистер Локкарт! Нашей революции навязано столько посторонних проблем,
что мы действительно вынуждены лавировать, как корабль, плывущий среди
рифов. - Савинков сделал небольшую паузу и небрежно выбросил на стол главную
для англичанина карту: - Чего стоит одна война по долгу союзничества,
подписанного царем...
- Вы сторонник выхода из войны и сепаратного мира? - тоже без особого
интереса, как о чем-то маловажном, спросил Локкарт.
- Отнюдь, - Савинков резко повел головой. - Тупой и наглый империализм
немцев мне глубоко отвратителен, всю войну я писал об этом в статьях с
французского фронта. Но революция потрясла Россию, и ее союзники не могут с
этим не считаться и продолжать делать ставку на ее людские резервы. Эти
резервы - русский народ, измученный бесконечными военными потерями и
неудачами, и он сейчас все свои надежды связал с революцией. Я знаю, что
думает сейчас русская армия.
- Интересно - что? - спросил Локкарт.
- Не пора ли союзникам, особенно Англии, показать свое неоспоримое
могущество и дать России передохнуть и... хорошо распорядиться своей
революцией, - чуть заметно улыбнулся Савинков.
- Выигрыш войны неминуем в самом скором времени, необходимо последнее
усилие. Но усилие всех... - спокойно ответил англичанин.
- Равное? - поднял узкие брови Савинков.
- Это определят военные...
- Мистер Локкарт? - Савинков надвинулся грудью на стол и заговорил
напряженным, глухим голосом: - Не пора ли и военным и политикам честно
подсчитать, что и во имя чего Россия уже вложила в эту войну? Сказочку для
дураков о Дарданеллах и Константинополе пора забыть. Мы стоим перед
реальностью катастрофы. Неужели у вас не понимают, что анархия, которой
хотят большевики, для России сейчас большее несчастье, чем даже проигрыш
войны? Крестьянская темная масса солдат каждый день слышит от большевиков,
что она вправе бросить фронт и наплевать на войну, начатую царем. Эта темная
масса, хлынув с фронта, сметет нас, и вы окажетесь перед лицом страшной для
вас России с экспроприаторскими лозунгами господина Ленина. Вы вместе с нами
обязаны это предотвратить... Обязаны... - повторил Савинков и устало
откинулся на спинку кресла. Он сказал все, что хотел, и ждал, что же ответит
ему англичанин. Локкарт долго молчал. Он не ожидал, что этот, по сути
второй, человек из Временного правительства так прямо все это выскажет. Но у
Локкарта есть еще один очень важный вопрос, который прояснит все до конца...
- Любопытно, какой тип государственного устройства вы хотите для
России? Английский, например? Или какой-нибудь другой? - спросил наконец
Локкарт.
Савинков ждал этот вопрос и совершенно спокойно ответил:
- Если английский, то, конечно, без короля... - И спросил: - Может,
лучше французский?
- Так думает и господин Керенский?
- Вы же разговариваете со мной, - укоризненно заметил Савинков, заранее
решивший, что в этом разговоре он будет высказывать как бы свое личное
мнение - он слишком хорошо знал непостоянство взглядов премьера.
- Если дело обстоит так... - сказал Локкарт, пристально наблюдая за
собеседником, - то у вас есть возможность получить серьезную поддержку тех,
кто сейчас считает вас своими противниками.
Савинков отлично понимает, о ком идет речь, но хочет, чтобы англичанин
сам сказал все, и потому смотрит на него чуть недоуменно.
- Например, авторитетные генералы русской армии... - осторожно
продолжал Локкарт. - В известной мере деловой мир... некоторые популярные
политики...
- Если они хотя бы не будут нам мешать, мы выиграем бой с анархией, уверенно
сказал Савинков, но уклонясь, однако, от признания возможности
прямого союза с теми силами.
- Они вас боятся... - Щеки Локкарта шевельнулись в улыбке. - Но это
оттого, что и им не ясна ваша цель.
- Они должны понимать, что не всякую цель имеет смысл декларировать
раньше времени, - небрежно, как нечто незначительное, обронил Савинков.
- Я слышал, что вы поддерживаете генерала Корнилова, - немного
помолчав, сказал Локкарт и добавил: - Это правильный путь к сближению.
Савинков промолчал - он предполагал это, готовясь к встрече, а теперь
был уже уверен, что его собеседник связан с теми, кого он назвал
противниками Временного правительства, а это значило очень многое...
- Мы возлагаем большие надежды на Московское совещание, - после
недолгой паузы заговорил Савинков. - Там будут все, кто заинтересован в
будущем России. Весь вопрос - захотят ли они разумно сотрудничать с нами или
поднимут на нас меч? А тогда - гражданская война. У нас есть возможность
громко хлопнуть дверью.
Локкарт решает на этом деловой разговор оборвать - ему тоже все ясно.
Никаких обещаний Савинкову он давать не будет. Разве только предостережет.
- Когда хлопаешь дверью, - говорит он с улыбкой, - следует помнить, что
после этого дверь закрывается...
Разговор окончен. Савинков уверен, что он сделал очень важный и хитрый
политический ход. Керенскому об этой встрече он не скажет, решив, что его
лучше поставить перед фактом. Он надеется, что результат его разговора с
Локкартом отзовется уже на Московском совещании...
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Керенский, готовясь к совещанию, очень нервничал. Он располагал
информацией, что в Москве готовится бой Временному правительству и ему
лично. Самая главная беда и тревога - Корнилов не оправдал его надежд.
Объявившись наконец в главной ставке, генерал беспрерывно слал ему
телеграммы, и что ни телеграмма, то - ультиматум. Московское совещание
задумано как демонстрация поддержки Временного правительства всеми
общественными силами России. Керенский даже подумывал после совещания
вычеркнуть из названия своего правительства слово "Временное"... Но если и
верховный главнокомандующий окажется в стане противников, - а судя по его
телеграммам, дело шло к этому, - совещание станет похоронами Временного
правительства, у которого сейчас единственная опора - армия. Керенский решил
генерала Корнилова на совещание не приглашать...
Буквально перед самым совещанием Керенский узнает уже совершенно точно,
что на Московском совещании главный удар по Временному правительству нанесет
генерал Корнилов...
Керенский позвал к себе Савинкова и спросил звенящим шепотом:
- Кто пригласил Корнилова на совещание?
- Я.
Савинков и Керенский вплотную стояли друг перед другом.
- Это - измена! - закричал Керенский. - Вы или не ведаете, что творите,
или... - Губы у него задрожали, казалось, он не в силах больше говорить.
- Я просил бы вас, прежде чем говорить, думать, - с холодной яростью
ответил Савинков.
- Я думаю только о судьбе России, - несколько снизив тон, произнес
Керенский. - Если Корнилов свои дурацкие ультиматумы потащит на совещание,
все погибло!
- А вы собирались уверить совещание, что армия с вами, в отсутствии
главнокомандующего? - спросил Савинков.
- Он должен быть там, где ему следует быть, - с войсками! - выкрикнул
Керенский.
- Значение совещания для армии столь велико, что Корнилов просто обязан
на нем присутствовать и сказать...
- Я приказываю отменить приглашение, - перебил его Керенский.
- Я этого не сделаю, - спокойно ответил Савинков.
- Я сделаю это сам... - Керенский уже шагнул к столу.
- Тогда я подам в отставку, - решительно произнес Савинков.
- Как? - Керенский вернулся к нему и снова заговорил почти шепотом: Тогда
мне все ясно. Вы решили покинуть корабль русской революции!
- Ваша аналогия дает основание думать, что вы считаете этот корабль
тонущим, - холодно роняет Савинков.
Керенский хотел что-то сказать, острый его кадык выпрыгивал из ворота
френча, но губы шевелились беззвучно. Савинков повернулся и вышел из
кабинета.
Надо думать, что Савинков немедленно связался с Корниловым и сообщил
ему о своем столкновении с Керенским. Только так можно объяснить получение
Керенским в тот же день следующей телеграммы от Корнилова:
"До меня дошли сведения, что Савинков подал в отставку. Считаю долгом
доложить свое мнение, что оставление таким крупным человеком, как Борис
Викторович, рядов Временного правительства не может не ослабить престижа
правительства в стране, и особенно в такой серьезный момент. При моем
выступлении на совещании московском 14 августа я нахожу необходимым
присутствие и поддержку Савинковым моей точки зрения, которая, вследствие
громадного революционного имени Бориса Викторовича и его авторитетности в
широких демократических кругах, приобретает тем большие шансы на единодушное
признание..."
Ну что ж, не очень грамотно, не все понятно, но цель все же ясна генерал
сообщает, что он и Савинков заодно.
Спустя час Керенский получает вторую телеграмму из ставки:
"Ваша телеграмма Корнилову не могла быть вручена в связи с отбытием
главковерха в Петроград".
В Петроград Корнилова вызвал тоже Савинков. Весьма примечательны
переговоры Савинкова и Филоненко по этому поводу со ставкой. Корнилов не
соглашается приехать. Он не видит ни необходимости, ни важности
договариваться о чем-либо с Керенским и его правительством. Он уже
почувствовал, какая сила у него в руках. Сказал: "Теперь все должны решать
военные". Вот это-то и опасно - не для того Керенский и Савинков тащили
генерала на вершину, чтобы там потерять на него влияние.
"С а в и н к о в. Не приехав в Петроград, вы сделаете ошибку
непоправимую, и то, чего можно достигнуть безболезненно для страны, не будет
достигнуто...
Ф и л о н е н к о. Если завтра Б.В. (Савинков. - В.А.) и я уйдем, то
вы, оставшись на поле деятельности, не имея нас рядом, будете роковым
образом возбуждать подозрение даже в широких кругах, и тогда дело без
ужасного столкновения не обойдется... Наша политическая окраска для вас тот
щит в бою, который так же необходим, как и меч..."
Корнилов соглашается приехать, чтобы предъявить Керенскому и Временному
правительству свою военную и политическую программу.
В этом разговоре что ни слово, то шедевр лицемерия и политического
иезуитства. Чего стоит одно это признание, что "политическая окраска"
Савинкова и Филоненко, как деятелей революционного правительства, должна
стать щитом для контрреволюционного заговора. И мы видим, как старательно
Савинков делает все, чтобы скрыть истинные цели переворота.
Корнилов появляется в Петрограде и заявляет Керенскому, что у него есть
программный документ, который является также основой его выступления на
Московском совещании. Керенский бегло просматривает документ, видит всю его
опасность и употребляет все свое искусство главноуговаривающего, чтобы
убедить генерала отказаться и от документа, и от выступления в Москве.
Особая трудность разговора для Керенского была в том, что разговора-то по
существу не получалось, - генерал Корнилов не очень-то разбирался в
собственной программе и только повторял без конца пять-шесть фраз, явно
заученных с чужого голоса. Документ этот писали для него его ближайшие
помощники полковник Плющик-Плющевский и главный при нем "литератор" в звании
ординарца Завойко. Генералу было недосуг даже внимательно его прочесть.
Доводы и угрозы Керенского производят на Корнилова впечатление, и он
сообразил, что вести политический спор ему не стоит, и, прекратив торг,
пообещал заново продумать свою записку.
В тот же день к вечеру он снова пришел к Керенскому и заявил, что у
него готов новый документ и что он согласован с военным министерством.
Держался генерал уверенно, даже нагло...
- С кем персонально согласован? - спросил Керенский.
- С Савинковым и Филоненко.
Керенский приперт к стене - послезавтра открытие Московского совещания.
Только вышел Корнилов из его кабинета, является министр Кокошкин. Он
предъявляет ультиматум: принять программу Корнилова, или он, Кокошкин,
выйдет в отставку, а за ним это сделают и другие министры.
Керенский торопливо заверяет министра, что программу Корнилова никто
отвергать не собирается. Более того, он заявляет, что между ним и Корниловым
принципиальных разногласий нет... Непонятно? Но дело в том, что между первым
и вторым приемом Корнилова у Керенского состоялся разговор с Савинковым.
Были выложены и открыты все карты, и они пришли к выводу, что рвать
отношения с Корниловым ни в коем случае нельзя, а главное, что это не
вызывается необходимостью. По свидетельству Савинкова, он "убедил
Керенского, что и у тех, кто давит на Корнилова справа, и у нас в данный
момент, в общем, цель одна - спасти Россию от анархии третьей силы*...". И
наконец, Савинков заверил Керенского ("я взял это на себя"), что выступление
Корнилова на Московском совещании скандального характера носить не будет...
______________
* Третья сила - большевики.
Наверное, Савинкову не так уж трудно было убедить "непревзойденного
акробата в политике" Керенского в том, что Корнилов ему не враг. Да и на
самом деле, разве они, в конечном счете, враги? Лидер архибуржуазной партии
кадетов Милюков свидетельствует в своей "Истории второй русской революции",
что борьба между Корниловым и Керенским шла "по существу, не столько между
двумя программами "революции" и "контрреволюции", сколько между двумя
способами осуществить одну и ту же программу, в важности и неотложности
которой для спасения нации обе стороны были согласны". Вот и генерал Деникин
в своих "Очерках русской смуты" утверждает, что "в борьбе между Керенским и
Корниловым замечательно отсутствие прямых политических и социальных
лозунгов, которые разъединяли бы борющиеся стороны"... Ну и еще Савинков об
этом же: "Я уверен, если бы удалось спасти Россию от большевизма, знамя этой
победы объединило бы многих, Керенского и Корнилова - всенепременно. Но
чтобы осуществилось спасение, объединение должно было произойти раньше и во
имя этой победы. Но вместо этого пришлось наблюдать раскол и дробление всех
потенциальных сил..."
Корнилов выступил на Московском совещании с речью, напичканной всякого
рода ультиматумами, которые, в общем, сводились к требованию представить ему
реальную власть для наилучшего исполнения армией своего исторического долга.
И хотя за этим прозрачно виднелось требование личной военной диктатуры,
Временное правительство и Керенского генерал свергнуть не предложил. О том,
как удалось Савинкову и другим режиссерам Корнилова убедить его отказаться
от первоначального плана разгромить Временное правительство, потом никто
распространяться не будет. Однако Корнилов позже все же пояснит, что в те
дни Савинков не раз давал ему понять, что приставка к правительству
Керенского "Временное" - "это не этикетка, а суть его судьбы". Это
объяснение для Корнилова было весьма существенным, тем более что Савинкову
он верил больше, чем Керенскому, и знал, что он и относится к нему лучше.
Однако ни речь Корнилова, ни все остальное на совещании, связанные с
ним, не могло Керенского успокоить... Он видит нечто очень для него опасное.
В Москве Корнилову было устроено буквально царское чествование. Собирались
даже организовать его торжественный въезд в Москву на белом коне. В зал
совещания то и дело прибегали взмыленные курьеры, приносившие телеграммы из
всех углов России и из армии. Каждая телеграмма - восторженный гимн
Корнилову. О Керенском в них ни слова. После речи Корнилова в зале творилось
бог знает что. Овация, митинг! От имени русского казачества поступило
требование голосовать резолюцию о несменяемости главковерха Корнилова.
Поздравляли Россию с обретением национального вождя. Дело дошло до того, что
кто-то в глубине зала затянул "Боже, царя храни", но, правда, одинокий голос
не был подхвачен и утонул в грохоте оваций Корнилову.
Керенский сидел в президиуме, опустив голову, и нервным движением руки
вздыбливал свой ершик волос. А за ним из-за кулис наблюдали монархист
Милюков и "революционер" Савинков, и между ними происходил знаменательный
диалог, впоследствии обнародованный Милюковым.
- Неужели он ничего не понимает? - спросил Милюков.
- Он все прекрасно понимает, - ответил Савинков и в свою очередь
спросил: - Неужели вы его не понимаете? Его породила революция, и он это
слово произносит сто двадцать раз на день. Думаете, ему после этого так
просто публично признать единомыслие с вами?
- Но он становится помехой для Корнилова - последней надежды России, сказал
Милюков...
- Я бы советовал вам не искать помех на гладкой дороге, - сказал
Савинков и отошел прочь.
Милюков принял этот совет Савинкова и, как он вспоминает, немедленно
сообщил его "всем, кого это касалось". И надо думать, что и Савинков
прекрасно понимал всю значительность этого своего мимолетного разговора с
Милюковым...
На непосвященных Московское совещание произвело странное впечатление и
вызвало всеобщее разочарование. Корреспондент "Русского слова" с
многозначительной торжественностью описывал съезд его участников в Москве,
здание Большого театра, где они будут работать, и за каждой строкой его
репортажа стояло: вот кто спасет Россию, вот когда наконец будут приняты
исторические решения, которых ждет истерзанная Россия! С особой
значительностью описывался приезд генерала Корнилова с личной свитой
текинцев в огромных бараньих шапках и алых халатах. О прибытии Керенского
сообщалось куда короче и суше, - репортер явно знает об особой роли
генерала, которую он должен сыграть на совещании...
Но после первого дня работы совещания в репортерских отчетах зазвучала
нотка разочарования. Ну, а после совещания на страницах газет попросту
царило уныние. То же "Русское слово" в редакционной статье "Великий искус"
утверждало: "Теперь, подводя общий итог историческим дням 12 - 15 августа,
мы вынуждены открыто признать, что возвышенная, высокопатриотическая цель
государственным совещанием достигнута не была..." А десятью строками ниже
газета уже совершенно недвусмысленно, но, правда, пока осторожно поднимает
черное знамя контрреволюции: "Никто честно и прямо не посмеет отрицать, что
причиной постигшей нашу родину небывалой разрухи и анархии является не
только печальное наследие старого режима, но и сама русская революция..."
Английский разведчик Локкарт, вернувшийся в Москву, чтобы быть в курсе
совещания, в служебном отчете писал: "Обывательская Москва недовольна
совещанием. Она ждала от него чуда, но она не знала и не должна была знать
происходящего за пределами того, что стенографировалось журналистами"...
Локкарт не пишет, что же происходило за кулисами совещания, но и без него
все ясно. Там состоялся сговор всех сил реакции задушить надвигающуюся
пролетарскую революцию и провести эту кровавую операцию под прикрытием
псевдореволюционной болтовни Керенского.
Английский посол Бьюкенен о закулисной стороне совещания, конечно, знал
все. В служебном донесении в Лондон он писал: "Едва успело разойтись
Московское государственное совещание, как слухи о проектируемом (реакцией,
естественно. - В.А.) перевороте стали приобретать более конкретную форму.
Журналисты и другие лица, находившиеся в контакте с его организаторами,
говорили мне даже, что успех переворота обеспечен и что правительство и
Совет капитулируют без борьбы. В среду 5 сентября ко мне зашел один мой друг
(агент, естественно. - В.А.), состоявший директором одного из крупнейших
петроградских банков, и сказал, что он находится в довольно затруднительном
положении, так как некоторые лица, имена которых он назвал (естественно, что
агент их назвал, как естественно и то, что Бьюкенен оставляет их в тайне. В.А.),
дали ему поручение, исполнение которого, как он чувствует, для него
едва ли удобно (естественно, что даже эти господа испытывали некоторое
неудобство открыто говорить о своем кровавом заговоре. - В.А.). Эти лица,
продолжал он, желают поставить меня в известность, что их организация
поддерживается некоторыми важными финансистами и промышленниками, что она
может рассчитывать на поддержку Корнилова и одного армейского корпуса, что
она начнет операции в ближайшую субботу, 8 сентября, и что правительство
(Керенского. - В.А.) будет при этом арестовано, а Совет распущен. Они
надеются, что я поддержу их, предоставив в их распоряжение британские
броневики, и помогу им скрыться в случае неудачи их предприятия..."
Итак, осведомленность Бьюкенена
...Поділитися у соцмережах
