Жанр: Детектив
Возмездие
...войска, и...
большевикам конец. Савинков ринулся на север...
Что-то заело во франко-английской машине, а у Савинкова не получились
восстания в Муроме и Рыбинске. Но в Ярославле савинковцы устроили кровавую
резню и захватили город. Город, но не власть. Увы, высадившись на севере
России, французы и англичане силой Савинкову не помогли. Несостоявшийся
лидер новой России Савинков и его министр иностранных дел Деренталь,
переодетые, с фальшивыми документами, бегут в Казань. Там Савинков делает
столь же театральный, сколь и истерический жест - вступает в войско Каппеля
рядовым солдатом. Но уже спустя несколько дней он видит, что каппелевцы
обречены, и не хочет разделять их судьбу. Он бежит из Казани. И снова перед
ним глухая стена тупика.
Савинков бежит в Сибирь и там начинает совершенно новую карьеру. Его
соратник по эсеровской партии Авксентьев возглавляет "сибирскую директорию",
объявившую себя новым правительством России. Авксентьев включает Савинкова в
состав направлявшейся в Европу официальной миссии. В Париж, через
Владивосток и Японию, отправилось целое посольство, и в его составе были
Савинков и супруги Деренталь. Но пока они ехали до Парижа, "сибирскую
директорию" ликвидировал Колчак, и они на золото уже не существовавшей
"сибирской директории" открывают в Париже посольство Колчака.
Савинков развертывает в Европе поистине грандиозную деятельность. Он
создает специальное пропагандистское агентство "Унион", задача которого клеветать
на Советскую Россию и вербовать любые силы на борьбу с
большевиками. Недавний "защитник русской революции" становится энергичнейшим
уполномоченным всех белогвардейских генералов, боровшихся за восстановление
в России монархии.
На него, как на официального представителя неизвестно какого русского
правительства, оформляются сделки на поставку белым армиям оружия и
амуниции.
Чем это все окончилось - известно. Все усилия Савинкова, а заодно и
белых армий превратились в прах. Красная Армия швырнула Савинкова к глухой
стене еще одного тупика.
Другой бы сдался наконец, опустил руки. Но не таков Савинков. В
созданной им варшавской газете "За свободу" он печатает передовую статью,
озаглавленную "Русская Вандея". Он обвиняет всех белогвардейских вождей и
генералов в незнании народного духа России. Они-де хотели воскресить
монархию, а надо было восстановить только право частной собственности, тогда
бы, мол, поднялись в бой с большевиками все крестьянские массы. И еще никаких
иностранцев! Да, да, да - никаких иностранцев!
Это Савинков начинал новый путь - он создавал Народный Союз Защиты
Родины и Свободы (НСЗРиС). Девиз "Никаких иностранцев!" - это для доверчивых
дураков. На самом деле все его расчеты в отношении НСЗРиС держатся на его
уверенности, что интерес западных держав к России, пока там будут
большевики, не ослабнет.
Ему все равно, кто дает деньги - хоть сам черт. Он принимает подношения
даже от польских земельных магнатов - графа Тышкевича, князя Сапеги и
других. Правда, об этих его связях не знают даже близкие ему люди.
В эти же дни в своей газете "За свободу" он пишет: "Керенский никогда
не боролся ни против царя, ни против большевиков. Он только произносил речи.
Я не думаю, что я заслуживаю подобного упрека... У меня есть вера, и я знаю,
что революция крестьян и казаков стоит на пороге расцвета в России,
результатом этой демократической революции Россия, вчера - страна помещиков,
сегодня - коммунистов, станет завтра страной мелких частных собственников,
где не будет ни царя, ни наместника, ни комиссаров, ни революционного
Совета, ни Чрезвычайной комиссии, - страной свободной, сильной, богатой,
какой она не была до сих пор..." Это все опять-таки для доверчивых
дураков...
...Он вспоминает свое последнее крушение там, в России. Всякий раз,
когда память возвращает его к событиям той холодной осени, перед его
мысленным взором возникает картина движения черной колонны конников сквозь
белую секущую по лицу снежную пыль. А эта картина, в свою очередь, вызывает
у него чувство жгуче холодной тоски. И ярости, которую не на кого обрушить.
Разочарования бывали и раньше, но всегда была возможность обвинить во
всем кого-то другого. А в этой истории винить некого. Разве что
Пилсудского...
18 марта 1921 года в Риге был подписан мир между Советским Союзом и
Польшей. Савинков знал, что договор будет подписан и что бесконечные капризы
и претензии польской делегации на переговорах в Риге - это всего лишь игра
на польскую публику, которая должна видеть, как яростно бьются люди
Пилсудского за выгодный для Польши мир с русскими.
Еще за месяц до подписания мира Пилсудский, беседуя с Савинковым за
чашкой кофе, сказал:
- Воевать с русскими у меня нет сил, и, кроме того, надо наводить
порядок в Польше.
- А как же будет с нашими частями? - тревожно спросил Савинков. Речь
шла о находящихся в Польше двадцати тысячах русских солдат и офицеров,
которые по его зову, обманутые им, пошли воевать с большевиками вместе с
польскими армиями.
Пилсудский молчал. Своими большими, глубоко посаженными глазами он
внимательно смотрел на собеседника.
Он прекрасно знает этого человека, ведь говорят даже, что они близки
друг другу по духу, но это не совсем верно. Их роднит только одно тщеславие.
Но Пилсудский - человек трезвого и хитрого расчета, и он давно
выяснил, что у Савинкова тщеславие идет впереди рассудка. Вот и сейчас
Пилсудский знает, что подвигнет Савинкова на опасное и в общем подлое дело,
и уверен в успехе.
- А почему бы вашим русским не продолжить борьбу? - спрашивает
Пилсудский.
- После подписания мира? - крайне удивился Савинков.
- Да. - Пилсудский встал, подошел к огромному дворцовому окну с низким
подоконником и надолго замер там внушительным силуэтом во весь рост на фоне
белой, косо летящей в окне метели.
Савинков ждал, ничего еще не понимая.
- Россия большевиков с ее узурпацией все и вся для меня так же
нетерпима, как Россия царя, сделавшая Польшу русской губернией, - наконец
раздался тихий низкий голос Пилсудского. - Та, будущая, третья Россия,
которая возникнет на обломках этих двух, может оказаться чем-то терпимым и
главное - разумным. Уроки истории даром не проходят, не так ли? - Пилсудский
медленно отошел от окна и снова сел за стол.
- Мою программу вы знаете, - тихо произнес Савинков, хотя он все еще не
понимал сделанного ему предложения.
- Не только знаю, но и поддерживаю, - мягко перебил Пилсудский и
осторожно взял своей огромной рукой миниатюрную кофейную чашечку. - Иначе я
в свое время не послал бы за вами в Париж пана Вендзягольского и сейчас ваши
соотечественники не воевали бы в составе моих войск. - Пилсудский отхлебнул
кофе, бережно поставил чашечку на стол, вынув из кармана белоснежный платок,
вытер им усы. Это длилось довольно долго, и Савинков молчал, напряженно
ожидая продолжения.
Наконец Пилсудский накрыл своей теплой рукой холодную руку Савинкова и
продолжал:
- Я считаю вашу русскую программу с упором на крестьянина мудростью
политика, который видит для России единственный выход из темноты. В мужицкой
стране должна быть мужицкая власть. Это мужику понятно, это его поднимет, и
он пойдет за нами, а тогда вы - истинный властелин России. Я неправ? Пилсудский
хитро прищурился и ждал ответа.
- Да, моя первая мечта - учредительное собрание с крестьянским
большинством, - подтвердил Савинков. - И принятые им законы станут моей
дальнейшей программой. Но вы простите меня, я не понимаю, к чему этот
разговор, если вы решили сложить оружие?
- Но разве подписанный мною мир вас к чему-нибудь обяжет? - спросил
Пилсудский серьезно и даже сердито. - Обязательства Польши не могут стать
вашими обязательствами, и вы можете продолжить свою борьбу в России.
Савинков решительно не понимал, что все это значит.
- Зачем распускать действующие сейчас ваши русские части? - продолжал
Пилсудский. И, не ожидая ни вопроса, ни ответа, сказал: - Сейчас их можно
отозвать на территорию Польши, пусть они немного отдохнут, а затем
небольшими отрядами, примерно в полк каждый, снова отправить их в Россию. Но
уже не как часть Войска Польского, а как чисто русские силы. Главная
трудность будет только в том, чтобы тихо форсировать границу и так же тихо и
быстро углубиться в Россию верст на пятьдесят. Там уже можно будет
развернуть боевые знамена. Это будет уже сила, как бы возникшая в народе, и,
опираясь на крестьянство, как на главный свой резерв, эта сила начнет
действовать. Понимаете?
Савинков кивнул, напряженно обдумывая то, что он сейчас услышал.
- По-моему, вы, как вождь, получаете идеальную возможность стать во
главе событий, обещающих вылиться в события исторические, - продолжал
Пилсудский. - Если крестьянин поднимется и пойдет с вами, большевикам конец.
- Если, - тихо произнес Савинков.
- Ну знаете... - внезапно рассердился Пилсудский. - Тогда, господин
Савинков, надо ставить все точки над "и"! Или вы располагаете руководящей
политической доктриной для России, о чем вы неоднократно и публично
декларировали, или объявляйте, что вы - король голый! Середины нет! Пилсудский
бросил на стол свою тяжелую ладонь, от чего весело звякнули
изящные кофейные чашечки.
Как бы резко ни был поставлен вопрос, Савинков понимал, что Пилсудский
прав, и, если он сейчас отвергнет его идею, он действительно будет выглядеть
политическим банкротом. А главное - ему уже видится впереди идущее на Москву
крестьянское войско, которое под звон колоколов приветствует весь народ.
Савинков близок к состоянию самогипноза, в каком он уже не раз принимал
решения, дорого ему стоившие...
- У меня один вопрос: кто поведет эти отряды? - отрешенным голосом
спросил Савинков.
Пилсудский задумался, сдвинул свои мохнатые брови: он знает, что
Савинков - человек абсолютно не военный...
- Это вопрос очень серьезный, - ответил он. - Сейчас возле вас вертятся
генералы-золотопогонники, которые по ночам молятся на царские портреты. В
случае успеха они вас повесят, как убийцу царей, - улыбнулся Пилсудский и
спросил: - Что вы думаете о братьях Булак-Балаховичах?
- Это ж бандиты! - воскликнул Савинков.
- Бандиты, - медленно кивнул Пилсудский. - Но они могут повести за
собой войско. А в политическом отношении они, по-моему, весьма удобны. Они
ведь за все, что не мешает им быть бандитами.
- Но они будут грабить и убивать тех самых крестьян, на которых я
собираюсь опереться и которых собираюсь позвать за собой, - сказал Савинков.
- Этого не допустите вы, - отрезал Пилсудский.
- Значит, вы считаете, что я сам должен пойти вместе с этими
отрядами? - осторожно спросил Савинков.
- Непременно, господин Савинков. - Пилсудский подошел к Савинкову,
положил ему на плечи свои тяжелые руки и сказал проникновенно: - Слишком
велика ставка, господин Савинков. Нельзя быть вождем на расстоянии. Нельзя.
Это ваша коренная ошибка до сих пор. Даже самые верные вам люди могут
исказить ваши идеи, деформировать их до уровня своего понимания проблем, а
это опасно, так опасно, господин Савинков, - я убедился в этом. Что же
касается вашего временного содружества с такими типами, как братья
Балаховичи, то, поверьте мне, вы вместе с ними пройдете только первые шаги,
и при первой возможности мы их вышвырнем...
Осень была ранняя и холодная - еще в октябре начались морозы. Раскисшие
дороги окаменели, передвигаться было легче и быстрее, но трудно стало с
ночевками. Отряд, с которым двигался по Белоруссии Савинков, насчитывал
почти тысячу сабель - всех разместить в помещениях было делом нелегким.
Впрочем, балаховцы делали это довольно просто - приезжали в деревню или
городок, выгоняли жителей на улицу и занимали их дома. Однажды, гуляя ночью
по взятому городку, Савинков сам видел, что в занятых балаховцами домах
горел яркий свет, оттуда доносились звуки музыки, пьяные крики, а хозяева
этих домов с детьми на руках грелись у костра, разожженного перед
церковью...
Правда, подолгу отряд нигде не стоит, день-два, не больше - и команда
"по коням!" - части Красной Армии наступали балаховцам на пятки, пытаясь
заставить их вступить в бой. Но у братьев-балаховцев была своя тактика, они
говорили: "Бой - дело нехитрое, ты сумей уйти от него". Сейчас, изучив
данные разведки, Балаховичи повели свое войско на Мозырь...
Морозило. Конские копыта грохотали по оледенелой дороге. С серого неба
сыпалась мелкая снежная пыль. Ветер швырял ее в лица всадников, гнал белыми
волнами по голым полям. День, не успев рассветиться, быстро угасал.
Два брата Балаховичи и Савинков медленно покачивались во главе колонны,
сутуло сидя на усталых конях. Уже не первую неделю они в походе, и чем
дальше, тем яснее Савинкову, что ни о каком поднявшемся по его зову
крестьянстве нет и речи. В душе у него закипает ярость против мужика тупого,
безразличного ко всему, не желающего пошевелить пальцем во имя
своего же будущего. Сколько раз он говорил с ними и в одиночку, и на
сходках, разъяснял им свою идею созыва учредительного собрания с
крестьянским большинством. Слушают, разинув рты, а потом молчат, как серые
камни-валуны. За три месяца в отряд вступило лишь семеро крестьян, и два уже
удрали домой.
Один из них, уходя, сказал:
- Что вы дали мне, чтоб я шел за вас под пули? Красные мне землю дали,
а вы что?
Но главное несчастье не в этом - Савинков обнаруживает, что он ничего
не знает об истинном положении дел в Советской России. Его агенты слали ему
оттуда донесения, что Советская власть висит на волоске, потому что против
нее деревня, а оказывается, большевики за какие-то три года сумели внушить
крестьянству веру в их идеалы. И это вызывает в душе Савинкова еще большую
ярость против мужичья, которое не понимает его...
Отряд, растянувшись на добрые две версты, приближался к Мозырю.
Вернулись высланные вперед разведчики, они доложили, что в городе, кроме
десятка комсомольцев-чоновцев, нет никого. А город богатый. Эта новость,
сопровождаемая ликующими криками, как вихрь пронеслась по колонне.
- Если увижу грабеж или погромы, буду расстреливать на месте, - сказал
Савинков, глядя вперед остановившимися узкими глазами. - Слышите, Балахович?
- Только не ошибитесь, Борис Викторович, - весело отозвался Станислав
Балахович и подмигнул своему младшему брату Иосифу. - Ваш-то любимый мужичок
сам жратву нам не даст, приходится брать. Вроде бы и грабеж получается, но
ведь вам, Борис Викторович, тоже яичница потребуется перед сном.
Станислав Балахович уже давно вылечился от преклонения перед Савинковым
и, нисколько его не боясь, поступает так, как его душа просит. Все движение
отряда сопровождается грабежами и жестокими расправами.
В общем, Савинков понимал, что эти люди потому и пошли за Балаховичами,
что надеялись поживиться, - вон какие мешки приторочены к седлу у каждого. И
конечно же никаких политических идеалов они не исповедовали и не хотели
этого. Когда Савинков выступил однажды перед ними с программной политической
речью, из толпы раздался только один вопрос:
- Пока мы дойдем до вашей учредиловки, жалованье нам будет?
Старший Балахович заорал:
- Мы армия добровольцев, а не наемников! Наше жалованье мы добываем
сами, и нечего задавать дурацкие вопросы!
А Савинкову он потом сказал с усмешечкой:
- Борис Викторович, не надо им про политику - пусть их головы чистыми
останутся...
- Безусловно, ворам политика ни к чему, - иронически согласился
Савинков.
Балахович посмотрел на него с откровенной насмешкой:
- Между нами, Борис Викторович, только в том и разница - у кого воруем.
Савинков натянул повод, и его кобыла Голубка послушно остановилась.
- Что вы сказали? - спросил он осекшимся от злости голосом.
- А разве неправда? - Глаза Балаховича нагло смеялись. - Один берет у
попа, другой - у дьякона.
- Кто - один, кто - другой? - потребовал уточнения Савинков.
- То ли он, то ли он, - Балахович ткнул нагайкой на своих бандитов,
окончательно выходя из-под удара.
Савинков понимал, конечно, что участие в этом походе - еще одна его
катастрофа. И, может быть, самая главная, потому что сейчас он действительно
голый король, с которым никто не считается. Он мог по крайней мере делать
вид, что какая-то Россия еще с ним, пока все, что было той Россией, было
отдалено от него и от всех тайной границы, риском его агентов, ползущих
оттуда с донесениями через белорусские болота... А сейчас он сам в России
и - голый, голый, голый! Над ним смеется бандит, и он ничего не может ему
ответить.
В свое время, когда провалилась к чертям в ад вся его бешеная
деятельность по организации помощи Запада белым армиям, он говорил себе: это
потерпел поражение не я, а бездарные генералы Деникин и Врангель. Но здесь
он не может сказать, что терпит поражение бандит Балахович, ибо возникает
вопрос: а вы, Борис Викторович, зачем здесь?..
Он бы уже покинул отряд, он окончательно решил это три дня назад, но
вдруг Станислав Балахович сообщил ему новость - в Мозыре они должны
встретиться с белорусским правительством.
- Что еще за правительство? - удивился Савинков.
- А черт его знает! - весело воскликнул Балахович. - Гонца прислали будут
ждать нас с вами в Мозыре. А от Пилсудского мы имеем давний приказ присягнуть
на верность первой же местной власти. А мне что, я самому дьяволу
могу присягнуть - от этого сапоги жать не станут... - И он рассмеялся,
оскалив свои крупные белые зубы.
И Савинков приказал себе остаться в отряде, только чтобы выяснить: что
это еще за правительство? Может, и в самом деле что-то серьезное?..
Бой за Мозырь начался в сумерках, и не понять было - действительно ли
шел бой на самом деле или просто так, на скаку стреляя во все стороны,
передовой эскадрон ворвался в город, и тотчас взметнулись над городом
несколько пожаров. Когда Савинков и старший Балахович въехали на центральную
площадь города, младший Балахович уже творил там суд и расправу - на балконе
здания почты уже были повешены двое, а третьего вешали на фонаре Иосиф
Балахович подскакал к брату на разгоряченном коне:
- Стась! Красных гадов вешаем! Хошь сам побаловаться?
- Успеется, - отмахнулся старший и спросил, где его квартира.
Иосиф показал плетью на здание почты, где качались повешенные, и
крикнул:
- Вон там, с украшением.
Балахович и Савинков расположились на втором этаже. Здесь, очевидно,
жил заведующий почтой - это была большая, давно и хорошо обжитая квартира.
Куда только подевались ее обитатели?
Савинков занял маленькую комнатку рядом с кучней, заперся и, не
раздеваясь, повалился на постель. Потом он много раз просыпался от пьяного
ора, всю ночь играла гармошка, визжали женщины, раздавались выстрелы братья
Балаховичи справляли победу.
Утром Савинкова разбудил стук.
- Приехали какие-то... - хрипло докладывал вестовой Балаховича через
дверь. - А сам спит... что сказать?
Савинков встал, побрился и умылся на кухне и вышел в столовую, где его
уже ждали. Приехавшие сидели рядком на стульях среди разгрома, оставшегося
после оргии. Стол был опрокинут, и посуда, разбитая и целая, валялась на
полу. Посредине воняла какая-то лужа, в нее был втоптан цветастый женский
платок.
Савинков в одно мгновение увидел все это, но не повел бровью и
пригласил приехавших пройти с ним на первый этаж в служебное, как он
выразился, помещение. Они уселись там у громадного стола, на котором,
наверное, сортировалась почта.
- Кто вы, господа, и что вам угодно? - сухо спросил Савинков,
разглядывая приехавших. Все пятеро были, что называется, в летах и имели
солидный вид - в крахмальных воротничках, при черных галстуках.
- С кем имеем честь? - чуть приподнялся один из приехавших.
- Борис Савинков, - отчеканил сухой голос.
Один из приехавших, высокий, костлявый, в длинном черном сюртуке,
встал:
- Мы счастливы приветствовать на нашей белорусской земле столь
знаменитого политика... Разрешите представиться, - чопорно поклонился он. Мы
министры воссоздаваемого белорусского правительства. Моя фамилия
Адамович - я заместитель премьера и министр внутренних дел, это Прокопченко
(поклонился лысый и сутулый человек, сидевший напротив Савинкова), он
министр финансов и земледелия, а это Рымарев...
- Кем это правительство сформировано? - сухо спросил Савинков и
добавил: - Это обстоятельство, как вы понимаете, определяет все. Вы
садитесь, пожалуйста...
Зам премьера Адамович сел и ответил Савинкову, не поднимая глаз:
- Что касается меня, то я входил в состав правительства, которое
создавалось еще во время польского наступления. Теперь мои коллеги...
подобраны мною.
- Ваша партийная принадлежность? - поинтересовался Савинков.
- Конституционный демократ, - как-то неуверенно произнес Адамович. - А
мои коллеги - скорей всего земцы.
- А кто же у вас премьер? - спросил Савинков.
- Вакансия, - чуть заметно улыбнулся вице-премьер.
- Программа у вас есть? - спросил Савинков, еле сдерживая гнев.
- Программа? - несколько удивленно переспросил Адамович. - Тут же все
ясно: перебить коммунистов, а там видно будет.
Он сказал это с такой святой убежденностью, что впору было рассмеяться.
В эту минуту в зал вошел старший Балахович. Вид его был страшен: лицо
серое, покрытое сивой щетиной, оплывшие глаза, сбившиеся колтуном волосы.
- Почему сепаратничаете? - спросил он у Савинкова, садясь рядом с
ним. - Ну? Кто у вас тут главный? - обратился он к министрам.
Снова встал высокий Адамович:
- Разрешите представиться: Адамович - заместитель премьера и министра
внутренних дел.
- Ишь ты, шишка... - Балахович снизу вверх с любопытством смотрел на
Адамовича. - Ну ладно... Чего господа хотят, кроме власти?
- Хотели бы располагать средствами, - осторожно ответил вице-премьер.
- Средства будут. Еще что?
- Хотелось бы знать, когда вы освободите Минск? Имеется ли смысл
объявлять временную столицу?
- Военными тайнами не торгую, - с угрозой ответил Балахович.
- Зачем нам ваши тайны, господин генерал, - укоризненно сказал
Адамович. - А вот вы сами нам нужны.
- Глядите-ка, понадобился, - Балахович подмигнул Савинкову. - Ну-ну?!
- Мы хотели бы видеть вас своим белорусским президентом.
- Президентом? - недоверчиво переспросил Балахович и вполне серьезно
сказал: - Ну что ж, если такое желание, отчего же, можно, за мною не станет.
- А почему и нет?! - воскликнул Адамович. - Кто землю освободил от
супостатов, тому и власть на той земле. - Он посмотрел на Савинкова и
добавил: - А Бориса Владимировича...
- Викторовича, - поправил его Балахович.
- О, пардон! А Бориса Викторовича сама судьба нарекла нашим премьером.
- О лучшем кандидате нельзя и мечтать, - поддержал Балахович...
Савинков смотрел на все это, и ему не хотелось верить своим глазам. Он
уже понимал, что перед ним базарные политиканы, решившие, пользуясь всеобщей
неразберихой, захватить власть над миллионами людей.
- Минуточку, господа... - начал Савинков негромким голосом. - Я хочу
вам сказать, что подобным образом правительства не создаются. Во всяком
случае, я в этом вашем несерьезном предприятии не участвую. Думаю, что и
господин Балахович займет такую же позицию.
- Господа, я бы предложил не устраивать спора, - поморщился
Балахович. - Собрались люди, которые хотят добра своей Белоруссии, они того
хотят, Борис Викторович, и мы с вами того ж хотим. Зачем же сразу свару
устраивать? Давайте-ка лучше пойдем к столу, поснедаем, выпьем за
знакомство - глядишь, и без спора обойдемся. Пошли, господа...
Все двинулись к дверям. Когда Балахович пропустил вперед всех
министров, Савинков задержал его и сказал:
- Если вы посмеете лезть в президенты, завтра же Пилсудский вышвырнет
вас на свалку. Я вам это гарантирую...
Балахович взметнул острый взгляд на Савинкова, несколько секунд смотрел
пристально на него, потом тихо ответил:
- Я не такой дурак, чтобы самому лезть в петлю, не беспокойтесь.
Президента пусть поищут в других местах...
Савинков принял бесповоротное решение - сегодня же вернуться в Польшу.
Балахович к решению Савинкова уезжать отнесся равнодушно.
- Считаете нужным - уезжайте. Я вам не начальник.
Однако выехать в этот день Савинков не смог. Вскоре после полудня
балаховцы вынуждены были вступить в бой с частью Красной Армии, прибывшей в
Мозырь из Гомеля. Бой завязался на восточной окраине города, и до вечера
нельзя было понять, выдержат ли балаховцы натиск красных. Уезжать в этой
обстановке Савинков считал неприличным. Поздно вечером стало известно, что к
Мозырю движется еще одна красноармейская часть, и тогда Балахович принял
решение временно выйти из города...
...Савинков один верхом ехал в сторону Бреста, к границе. Густели
черные сумерки. Усталая его кобылица Голубка предпочитала передвигаться
мерным шагом, так же мерно качая своего седока. Никто Савинкова в пути не
останавливал, никто ни о чем его не спрашивал, и никто его не боялся...
Страх перед новым крахом надежд живет теперь в нем неотступно, он уже
не в силах его преодолеть, и ему все труднее его скрывать. Он становится
р
...Поділитися у соцмережах
