Жанр: Детектив
Возмездие
...ывало, так будет! - Федоров вытащил из чемодана и развернул во
всю ширь очень красивую шаль ручной вышивки. - Ну?
Аня осторожно взяла шаль, почему-то понюхала ее, встряхнула и вдруг
плавным круговым жестом своих полных рук вскинула ее на плечи и расправила
впереди концы. Она взглянула на себя в зеркало.
- Ой, как красиво, Андрюша!.. Смотри!.. - Она медленно повернулась
кругом, распахнув шаль.
Он подошел к ней, она обняла его и с головой накрыла шалью... Когда они
сели ужинать, Аня спросила, как он съездил.
- Поездка была малоинтересная. Туда мы ехали в мягком вагоне, и до
самого Парижа я отсыпался за весь год... - начал врать Федоров.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
После возвращения Федорова из Парижа в операции наступила фаза, когда
какой-то ход должен был сделать Савинков. Чекисты знали, чем окончилась
проверка Фомичева, и это вызывало тревогу. Савинков мог вытрясти из него
что-нибудь, вызывающее подозрение. Наконец Савинков сам обещал послать в
Россию своего доверенного человека, и этого человека нужно было ждать и, во
всяком случае, не прозевать.
Для чекистов дни выжидания были, пожалуй, более напряженными, чем дни
действия. Когда люди заняты делом, оно как бы ведет их за собой и иногда
даже диктует им поступки. Когда же дни за днями не происходит ничего, а
каждую секунду нужно быть в полной готовности - это очень трудно.
Савинков имел явки и адреса Зекунова и Шешени. За Зекунова Федоров
ручался. Гораздо опаснее было положение с Шешеней, хотя его жена Саша, что
называется, с ходу прижилась к новой своей судьбе. За ценности, которые она
привезла с собой, ей выдали советские деньги, на них она обставила квартиру,
купила старинную мебель красного дерева. Вспомнив, что в Белоруссии у нее
есть родня, она написала в родную деревню и ждала в гости свою младшую
сестру, хотела оставить ее в Москве, сделав бесплатной домработницей. Она
уже сговорилась работать ночным администратором в ресторане "Аврора".
Действительно, она обладала удивительной способностью быстро
приспосабливаться к любой обстановке. Даже к тому, что Шешеня работает на
ВЧК, она в общем отнеслась спокойно, особенно когда он объяснил ей, что
иначе ему грозил вполне заслуженный расстрел.
Шешеня тревожил чекистов больше, чем его жена. Он был отчаянно
счастлив, что с ним Саша, втайне надеялся, что ему расстрел уже не грозит, и
тем больше боялся лишиться своего счастья. Когда ему осторожно намекнули на
то, что из-за границы может приехать ревизор, причем не исключалось, что им
может оказаться сам Савинков, лицо у него стало белое как бумага. Он
страшился встречи с соратниками "оттуда" - это было очевидно.
Чекистов тревожило, выдержит ли он такую встречу...
Саша, уже включенная в игру, уверяла, что ее муж прекрасно со всем
справится, если она будет рядом с ним.
Этой ночью в дозоре на границе находился тот же боец - Александр
Суворов, который задержал Шешеню. (Он был награжден тогда серебряными часами
от командующего всеми пограничными войсками страны.) И находился он в дозоре
точно на том же самом месте. Только напарник у него был другой - Глинников.
Где-то около полуночи Суворов услышал конский топот со стороны Польши.
Скакали два или три всадника. Он свистнул напарнику и услышал ответный
свист. Топот приблизился и немного стих - всадники спустились в овраг и
теперь поднимались наверх, с глухим шумом скатывались вниз сбитые лошадьми
камни.
Это было невероятно: через границу скакали на конях. Суворов был так
изумлен, что вышел из укрытия на просеку.
Из лесу вымахнул на просеку первый всадник. Он развернул коня и
помчался прямо на Суворова.
Даренная генералом Балаховичем шашка полковника Павловского со свистом
врезалась в правое плечо пограничника.
Когда боец Глинников выбежал на просеку, топот лошадей уже затихал в
лесу на нашей стороне. Он услышал стон и побежал к пограничному столбу, где
лежал залитый кровью Суворов. На бегу он поднял к небу карабин и дал три
выстрела - сигнал тревоги всем дозорным. Ему ответили выстрелы вдоль
границы, и вскоре возле уже умолкшего Суворова собрались ближайшие дозорные.
Бойцы подняли его, положили на шинель и понесли на заставу. Он был мертв...
Когда Савинков сказал Павловскому, что надо отправляться в Россию и
проверить там Шешеню, Зекунова и все их дела, тот сразу решил, что возьмет
себе в спутники старого своего соратника по банде Аркадия Иванова, который
после кровавых походов по Западному краю России жил в Польше, проедая
остатки награбленных ценностей. Напарника лучше Аркадия Иванова ему не
найти. Храбр, жесток, жаден, тупо исполнителен, а главное, руки у него по
плечи в крови большевиков - в случае чего он будет драться до последнего
дыхания. Ко всему есть еще счастливое обстоятельство - брат Иванова на той
стороне сохраняет небольшую банду...
Аркадий Иванов, не задумываясь, согласился на все. Они разработали
такой план: напролом взять границу, углубиться до города Велижа, где
связаться с бандой Данилы Иванова. Силами этой банды они собирались
совершить налеты на несколько уездных банков, чтобы потом на взятые там
деньги спокойно жить в России. Павловский понимал, что настоящую проверку
резидентов быстро не проведешь; тут надо было действовать особенно
осторожно, потому что даже самая малая ошибка могла стоить жизни. А жизнью
своей Павловский очень дорожил...
Начало было хорошим. Границу они проломили легко, не сделав ни единого
выстрела. Только кого-то пришлось рубануть в темноте. Вырвавшись из лесу,
они свернули к корчме. Иванов не понимал, зачем полковнику понадобилась эта
дряхлая корчма. Но Павловский не стал ему объяснять...
Павловский прекрасно помнил, где в корчме двери, и сам вошел через
главную со стороны дороги, а Иванова поставил у выхода во двор. Приказал
ему: если кто выйдет, руби наотмашь.
- И тебя? - усмехнулся Иванов.
Хозяин корчмы сразу узнал Павловского.
Силы оставили его - он не мог встать и сидел, взъерошенный, на постели
и тупо смотрел на Павловского.
- Где девка? - спросил Павловский.
Старик молчал. Тогда Павловский направился к двери в маленькую комнату,
ударом ноги открыл ее и осветил фонарем. Девушка не спала, она стояла на
кровати на четвереньках, повернув лицо к двери. Когда Павловский осветил ее,
она взвизгнула и, оттолкнувшись согнутыми ногами, как кошка, прыгнула на
него и вцепилась зубами в щеку. Павловский растерялся на мгновение и от
неожиданности и от ужасной боли и, с трудом оторвав ее от себя, бросил на
пол. Он схватился за щеку - кровь текла ему за воротник. А девушка в этот
момент быстро проползла около его ног, вскочила и выбежала из хаты - Иванов
даже схватиться за шашку не успел...
Павловский бросился в погоню за девушкой. Вместе с Ивановым они бегали
вокруг корчмы, светили фонариками во все щели, искали в хлеву, в сарае, в
саду - тщетно! Весь в крови, дрожащий от ярости, он приказал Иванову поджечь
корчму.
- Ты что? - попытался образумить его Иванов. - Хочешь фонарь засветить,
на след навести?
- Зажигай, говорю! - крикнул Павловский, вскакивая на коня.
Иванов, не выполнив его приказа, тоже сел на коня и поскакал вслед...
В четвертом часу утра Крикмана, который в эту ночь был в Минске, поднял
с постели посыльный. Спустя каких-нибудь пятнадцать минут он уже мчался к
границе в автомашине начальника ГПУ.
На границе картина происшествия уже была установлена во всех деталях.
Следы конных нарушителей границы вели к корчме. Крикман помчался туда...
Хозяин корчмы ничего толком сказать не мог, он все еще сидел на своей
кровати и качался, как от боли, из стороны в сторону.
Только утром дочь корчмаря нашли в десяти верстах от дома, она
пряталась в печи заброшенного овина. Но и от нее ничего добиться было
нельзя.
Когда ее привезли домой и отец увидел ее, он вдруг закричал:
- Что вы стоите! Садитесь на коней! Догоняйте его!
- Кого догонять? - тихо спросил Крикман.
- Его... Он мою жену убил!.. Он дочку насиловал. И сегодня это он
был!.. Догоняйте его!.. Это он!..
До рассвета Павловский и Иванов проскакали почти тридцать верст. Под
Павловским пал конь. Забравшись в лесную глушь, они сделали привал.
- Упустил суку... Ах ты, а... - матерно ругался Павловский,
рассматривая в зеркальце вспухшую щеку.
- А чего она тебе далась? - не понимал Иванов.
- Ладно, приласкаю ее на обратном пути, - с новой руганью сказал
Павловский.
- Неужто такая она сладкая? - по-своему понял все Иванов.
Павловский не отвечал...
Следующей ночью они достигли деревни Карякино, где жил Данила Иванов.
Он встретил их радостно.
- Спрячь нас получше недельки на полторы, - приказал Павловский. - И
готовь своих ребят - пойдем по уездным городкам, будем банки брать.
- Да боже мой, господин полковник, да с нашим полным желанием и даже
удовольствием! - отвечал Данила. - И кони и люди застоялись - давно дела
просят!..
Сотрудники ГПУ были подняты на ноги по всей Белоруссии. Отряды ЧОН
таились в засадах на дорогах и в лесах. В район границы была придвинута
воинская часть. Но бандиты словно в воздухе растворились. Постепенно поиск и
настороженность ослабевали.
Именно этого и ждал Павловский, каждую ночь посылавший в разведку
десятилетнего сына Данилы. После ухода чоновских отрядов они подождали еще
пять дней, а потом отправились в строго рассчитанный по часам бандитский
рейд по двум уездным городам. Налеты на банки этих городов должны были
произойти в одну ночь.
Первый налет прошел точно по плану. Около полуночи банда из пятнадцати
человек, все на конях, ворвалась в спящий городок, убила четырех
милиционеров, заставила директора банка открыть сейф и, захватив деньги,
ускакала в неизвестном направлении.
В этом налете денег взяли немного. Зато во втором повезло. Кассир под
пистолетом сказал, что в сейфах лежит зарплата всего города. Но ключи от
сейфов были у директора банка. Его, избитого до полусмерти, притащили к
Павловскому, сидевшему в его кабинете в здании банка.
- Где ключи? - спросил Павловский.
- Нету... Не знаю, - ответил директор. Это был мужчина уже в летах, в
недавнем прошлом рабочий. - И я не могу распоряжаться деньгами - они
принадлежат народу, - добавил он без страха.
Павловский подошел к директору вплотную.
- Ну, а жизнь твоя мышиная кому принадлежит? - спросил он, высоко
подняв свою красивую голову и с любопытством разглядывая всклокоченного и
окровавленного директора.
- Тоже не мне, - услышал он тихий ответ.
- А кому же?
- А жизнь моя принадлежит партии большевиков...
Павловский презрительно и удивленно рассматривал красного банкира.
- И тебе, значит, твоей жизни не жалко?
- Почему? Жалко, - ответил директор. - Но не настолько, чтобы я мог за
нее заплатить народными деньгами...
Павловский отдал приказ пытать директора, пока он не отдаст ключи, и
вышел из кабинета, чтобы узнать, как идет дело со вскрытием сейфов. Дюжий
парень, хвалившийся, что вскроет любой сейф, обливаясь потом, сказал
Павловскому:
- Надо гранатой рвать...
В это время с улицы вбежал Аркадий Иванов:
- Надо кончать! Из Велижа идет отряд!
- Взорвать сейф! - приказал Павловский и побежал в кабинет, где пытали
директора.
Он лежал голый на своем письменном столе, а по бокам стояли с шомполами
в руках два бандита.
- Где ключи? - заорал Павловский в ухо директору.
- Иди ты... - Директор крепко и длинно выругался.
Павловский схватился за эфес шашки, но в это время на улице послышались
выстрелы и команда Данилы Иванова:
- По коням!
Павловский сам привязал директора банка к его столу и поджег дом.
Как было заранее условлено, Данила Иванов вместе с бандой вернулся на
свою базу. Павловский и Аркадий Иванов поскакали совсем в другую сторону - к
железнодорожной станции, находившейся отсюда примерно в тридцати
километрах...
Они приблизились к маленькой безлюдной станции уже перед самым
рассветом. Оставив коней в кустах, вымыли сапоги, почистились и стали ждать,
когда придет поезд Минск - Москва...
Стояло необычайно жаркое лето. Москва изнывала от пыльного зноя.
Раскаленные трамваи, качаясь, бежали по улицам пустые, на улицах было мало
людей. Белесое небо - недвижное и, казалось, низкое - не обещало ничего...
Каждый день, точно издеваясь над людьми, перед сумерками к городу подплывала
грозовая туча и уже слышны были мягкие раскаты дальнего грома, но все
кончалось тем, что в город на несколько минут врывался ветер, который
поднимал и закручивал смерчами густую, сизую, раскаленную за день пыль
вперемешку с сорванными раньше времени сухими листьями, с бумажным мусором,
папиросными окурками и душным запахом горелого кирпича. Туча меж тем
уходила, и город снова погружался в знойное безветрие.
Все участники операции, находясь в напряженном ожидании, переносили эту
жару тяжело и нервно. Ждали появления в Москве Павловского. То, что Савинков
послал именно его, была не единственная, но более мотивированная из всех
других версия. В наглой дерзости перехода границы и в том, что потом
совершили бандиты на нашей земле, был виден почерк Павловского.
Словесный его портрет, составленный по рассказам Шешени, Зекунова и
других савинковцев, а также по рассказу корчмаря, имел при себе каждый
участник оперативной группы. Но надо признать, что портрет был плохой,
неточный - очевидно, сыграл свою роль страх всех этих людей перед
Павловским...
Верный своим повадкам, он приехал в Москву открыто и, не таясь, сошел с
поезда на Белорусском вокзале, и он не был опознан дежурившими там
чекистами - подвел все тот же словесный портрет. К этому времени в руках у
чекистов были савинковцы в общем третьеразрядные, все они испытывали страх
перед всемогущим и жестоким полковником Павловским. И когда описывали его
внешность, они безотчетно не только усиливали характерные черты его лица, но
даже увеличивали его в росте. Так или иначе, дежурившие на вокзале чекисты
Павловского не опознали...
Когда поезд подошел к Москве, Павловский приказал Иванову ждать его на
привокзальной площади, а сам отправился сделать первую проверку обстановки.
Он понимал, конечно, что рискует, открыто приезжая в Москву, но умышленно
шел на это, чтобы установить, взяты ли под наблюдение вокзалы. Считал,
впрочем, что риск невелик, так как обнаружить и взять его в вокзальной
толчее нелегко. И в этом он не ошибался.
Павловский сразу же увидел чекиста, который, стоя в тени, пристально
вглядывался в лица всех проходивших мимо него мужчин. Но лица мелькали,
исчезали в толпе, снова возникали и снова терялись, и их было много.
Павловский нарочно прошел очень близко возле чекиста и, убедившись, что он
не опознан, стал за грудой ящиков и оттуда еще несколько минут наблюдал за
чекистом, окончательно убеждаясь, что не ошибся. Но он допускал, что
наблюдение за вокзалом могли вести и не из-за него...
Взяв извозчика, Павловский и Иванов поехали не к Шешене или Зекунову, а
на квартиру родственника Иванова - бывшего дьякона Елоховского собора.
Когда они уже подъезжали к Страстной площади, Павловский вдруг приказал
извозчику повернуть обратно - если наблюдатель идет за ними, он тоже должен
повернуть, и это будет видно. Но никто больше назад не повернул, и на
Садово-Триумфальной успокоившийся Павловский приказал извозчику свернуть
направо и ехать по Садовой...
Бывший дьякон был отлучен от сана за пьянство и разврат и теперь
занимался спекулятивными аферами. Павловскому все это не понравилось, и он
решил использовать расстригу только для того, чтобы с его помощью подыскать
удобную квартиру. И уже на третий день Павловский и Иванов перебрались в
снятую для них квартиру на Малой Бронной.
Павловский приступил к осуществлению своего плана. Три дня Иванов будет
дежурить возле дома Зекунова, а потом зайдет к нему. Когда выяснится, что
возле Зекунова все спокойно и путь к нему чист, туда пойдет сам Павловский.
Он прикажет Зекунову вести его к Шешене. За ними будет идти Иванов, и, если
увидит слежку, догонит их и подаст условный сигнал. Павловский здесь же, на
улице, ликвидирует Зекунова и сам спасется бегством. Затем они, встретившись
с Ивановым в условленном месте, совершат диверсию и покинут Москву...
Наблюдение за домом Зекунова было поручено молодому чекисту Василию
Пудину - у него было симпатичное, лениво-добродушное русацкое лицо и
крепкое, с широкими плечами тело. Одет он неприметно - мятые полотняные
брюки, рубашка-сорочка, на ногах сандалии.
Уже третью неделю Пудин от рассвета дотемна проводил возле заветного
дома, опасаясь, как бы не примелькаться тут людям. Для маскировки он
"закрутил роман" с продавщицей лимонада и мороженого Тамарой, палатка
которой стояла очень удобно - как раз на углу, откуда были видны и Садовая и
3-й Смоленский переулок, где находился дом Зекунова.
Пудин медленно, с остановками, с чтением афиш на всех тумбах и
объявлений на стенах, обходил свои три Смоленских переулка и снова подходил
к Тамаре. Выпивал лимонаду и говорил ей разные лирические слова. А в другой
"подход" он говорил ей разные лирические слова и одновременно рассказывал,
какой он в общем-то легкомысленный и непостоянный тип - он все-таки хотел
хоть немного подготовить Тамару к неизбежному концу их романа.
Все это не мешало Васе внимательно наблюдать вокруг, и однажды, во
второй половине дня, от него не ускользнуло появление в 3-м Смоленском
переулке, где жил Зекунов, рослого мужчины лет тридцати пяти с бородкой, как
у Николая Второго. Спустя час он уже был убежден, что этот тип с бородкой,
так же как и он, ведет наблюдение за домом Зекунова. Пудин позвонил
Федорову, чтобы узнать, не прислали ли ему незнакомого напарника или
заместителя. Выяснилось, что никого не посылали. Но теперь Федоров прислал
служебного фотографа Костю Зайцева.
С ним была довольно модная девица, а сам он разыгрывал роль
подвыпившего совслужащего с портфелем. Поравнявшись с тем подозрительным,
Костя, размахивая перед ним портфелем, стал жаловаться ему на свою
строптивую спутницу. Аркадий Иванов - это был он - грязно выругался.
- При даме так выражаться... - пристыдил его Зайцев и побрел со своей
девицей дальше.
Спустя час фотографию типа с бородкой уже рассматривали Артузов и
Пузицкий.
- Какое странное лицо, - сказал Пузицкий. - Абсолютно не логическое. И
интеллигентное и нагло-тупое. Верно?
- Ясно одно - это не Павловский, - ответил Артузов. - Но это почти
наверняка человек, который послан Павловским проверить Зекунова. Направьте в
помощь Пудину еще двух сотрудников.
Иванов вел наблюдение своим особым способом - возле дома Зекунова он
находился не больше пяти минут, а потом на час-два исчезал, чтобы затем
снова появиться, причем обязательно неожиданно и каждый раз с другой
стороны. Чтобы установить, куда он уходит, Пудин прикрепил к нему Леонида
Гуревича - расторопного паренька, который пришел к ним недавно по путевке
комсомола, - ему еще не нужно было маскироваться под гражданского. Леонид с
этим первым своим самостоятельным делом справился отлично - он, что
называется, повис на плечах у Аркадия Иванова, как тень ходил за ним, ездил
вместе с ним на трамваях и только раз упустил его, когда Иванов вдруг нанял
такси, а у Леонида на такой вид транспорта не было денег. Но это произошло,
когда уже было установлено, что, как бы бородач ни петлял по Москве, он все
равно вернется туда, на 3-й Смоленский.
Затем Леня, следуя за Ивановым, увидел, что он заходил в дом номер
четыре на Малой Бронной и вскоре вышел оттуда без кепки и в другой рубашке.
Так была установлена база бородача, и за ней было организовано особое
наблюдение...
Вечером Иванов решил сделать первую проверку Зекунова и зашел к нему
под видом человека, который по адресной справке ищет своего родственника по
фамилии Зекунов. Ему, мол, дали адреса трех Зекуновых, и этот адрес первый,
по которому он пошел.
Зекунов знал, что его дом находится под двойным наблюдением, и был
уверен, что чекисты в обиду его не дадут. Но он боялся за жену и ребенка.
Впустив Иванова в комнату, Зекунов сразу понял, кто это. Иванов сказал,
что постоянно живет в уездном городе Дорогобуже, и стал расспрашивать про
жизнь в Москве: что, да как, да почем стоит. Справившись с первым волнением,
Зекунов охотно отвечал на вопросы дорогобужца. И когда Иванов спросил, легко
ли в Москве получить работу и кем, к примеру, работает он сам, Зекунов
сказал ему чистую правду: служит в военизированной железнодорожной охране и
что туда легко можно устроиться... Потом Иванов начал прощупывать настроение
Зекунова - какому он, так сказать, богу молится?
- Живем как в сказке - чем дальше, тем страшнее. А надеяться вроде
больше и не на что... - начал Зекунов и умолк, с опозданием сообразив, что
он совсем не должен перед каждым открывать свои настроения.
Ошибка эта, к счастью, не сработала - очевидно, Иванов просто не мог
себе представить нормального человека, настроенного как-нибудь иначе.
Иванов пробыл у Зекунова почти час и ушел, ничего подозрительного не
обнаружив. На Бронную, где его ждал Павловский, он вернулся в хорошем
настроении - на радостях, что проверка сошла хорошо, зашел по дороге в
пивную и довольно крепко там угостился.
Павловский услышал запах водки. Иванов не успел и слова сказать, как
был сбит с ног свинцовым кулаком полковника.
- Ты что, хочешь, чтобы я из тебя дух выпустил? - шепотом спрашивал
Павловский, наклонясь над своим подгулявшим соратником. - Я тебе святое дело
доверил! Я тебе свою жизнь вручил, а ты ведешь себя как последняя сволочь.
Ты где был?
- У Зекунова... - Иванов тяжело поднялся на колени и встал, мгновенно
протрезвев. - У Зекунова был. Все в порядке там, можно идти. Оттого на
радостях и выпил малость. А с непривычки, гляди, раскачало... - Иванов
потрогал нижнюю челюсть, подвигал ее, усмехнулся. - Лихо приложил, даже ум
сразу отняло...
- Скажи спасибо, что дух из тебя не выпустил...
- Спасибо...
Как ни в чем не бывало Иванов начал рассказывать о том, как все было
там, у Зекунова...
На другой день утром они порознь вышли из дому с условием ровно в час
быть обоим в 3-м Смоленском переулке у дома Зекунова. Вот когда только
Павловский был опознан чекистами и взят под наблюдение. Пока Артузов и
Пузицкий обдумывали, где, когда и как брать Павловского, события развивались
своим чередом...
Павловский вошел в комнату Зекунова без стука. Аккуратно прикрыв дверь,
он улыбнулся сидевшему за столом Зекунову и негромко произнес явочный
пароль. Зекунов ответил условной фразой и пригласил гостя к столу. Из-за
занавески показалось удивленное лицо жены.
- Кто это? Представьте меня, - приказал Павловский.
Но жена Зекунова в это время кормила ребенка и выйти не могла. А тут
еще ребенок захлебнулся в диком плаче.
- Ну, как живем? Что делаем? - спросил Павловский.
- Как мне вас понимать-то? - спросил Зекунов. - Ревизия? Любопытство?
Или еще как?
- И так и эдак, а главное - говорить правду.
Зекунов довольно долго молчал, ожидая, когда ребенок затихнет, но не
дождался и сказал:
- Если вы спрашиваете о моих лично делах по нашему союзу, то прямо
скажу: до появления Шешени я ничего не делал. Ваши в Варшаве дали мне
липовую явку, хорошо еще, что не завалился на ней.
Зекунов говорил правду. Он действительно получил явочный адрес, по
которому нужного человека не оказалось, а к его появлению там отнеслись
весьма подозрительно. Но после этого он устроился на работу, решил с этими
опасными делами покончить и на вторую явку не пошел. Но про то он не был
обязан рассказывать.
- Какой был адрес? - спросил Павловский.
- Якиманка, четырнадцать.
Павловский отметил что-то в своей записной книжке.
- Проверю. Если там дезертир - расстреляю...
Зекунов укоризненно посмотрел на Павловского и глазами показал на
занавеску, за которой вопил ребенок.
- С такой трубой тут ничего не услышишь, - улыбнулся Павловский. - А
впрочем, это неплохая звукомаскировка... - Ему, как это ни странно,
нравилось, что он застает савинковского человека не затравленного погоней и
сыском, а прочно и спокойно живущего в семье.
- Ну, а как дела у Шешени? - спросил он.
- Леонид Данилович для меня начальник, и в его дела я не посвящен. Но
скажу: такую работу, как у него, я бы себе не желал.
- Что же это за такая особая работа?
- А такая... Весь день он по своей советской службе крутится среди
красных, а потом каждый вечер головой рискует по нашим с вами делам.
Думаете, легко?
- То, что я думаю, останется при мне, - заметил Павловский. Крик
ребенка и заунывное пение матери начали его злить. - И не понять, кстати: то
вы в его дела не посвящены, а то знаете, куда он ходит каждый вечер. А? сощурился
Павловский.
Зекунов понимал, что ведет разговор не лучшим образом, разозлился на
себя и повысил голос:
- Кто вам дал право так со мной разговаривать? Шлете нас сюда, идиотов,
без всякого обеспечения дела: выберешься - хорошо, влипнешь - туда тебе и
дорога. Простите, не знаю вашей фамилии...
- Я полковник Павловский, - торжественно прерывает его Павловский и с
удовольствием видит, как вздрогнуло лицо Зекунова
...Поділитися у соцмережах
