Жанр: Детектив
Возмездие
...азал ему
большое уважение и большое доверие.
- Я взяточником никогда еще не был, - с достоинством, но несколько
наивно заявляет он.
Шешеня терпеливо дожидался свояка в вестибюле ресторана. Новицкий снова
не заметил его, попрощался с одним Фомичевым и уехал...
До поезда оставалось около двух часов, и они пешком отправились на
вокзал. Фомичев ждал, что встревоженный свояк начнет у него выпытывать о
разговоре с Новицким, и ему нужно было время, чтобы придумать какую-нибудь
утешительную неправду. Но Шешеня ни о чем его не спрашивал, и довольно долго
они шли молча.
- Может, ты ждешь, что я на коленях стану умолять тебя рассказать? наконец
спросил Шешеня. - Не дождешься.
- А кто тебе внушил мысль, что я должен перед тобой отчитываться? - в
свою очередь спросил Фомичев...
Все шло по плану - они должны были, расставаясь, поссориться и Фомичев
должен уехать раздраженный, встревоженный и, значит, внутренне не
собранный...
В купе вагона, кроме Фомичева, оказалось еще два пассажира:
аккуратненький старичок в железнодорожной форме и сотрудник ГПУ Стариков,
игравший роль нэпмана средней руки, возвращающегося в Брянск из Москвы, где
он закупал товар. Все попытки нэпмана втянуть Фомичева в дорожный разговор
ни к чему не привели - Фомичев довольно невежливо отмалчивался, лег на полку
и демонстративно повернулся лицом к стене. Тогда нэпман вынул из чемодана
бутылку водки, жареную курицу и переключился на чистенького старичка...
Заснуть Фомичеву не удавалось - он тупо смотрел в отполированную
тысячами спин деревянную стенку купе и думал, не допустил ли он все же
ошибки, отправясь в эту поездку, вместо того чтобы немедленно ехать в Париж
и объяснить вождю, до какого крайнего накала дошло терпение у элдэвцев. Но
разве не сам Савинков приказал ему тщательно проверить донесения Шешени о
росте низовых организаций? Так что в случае чего совесть его чиста - он
выполнял его приказ. Фомичев решил больше об этом не думать и стал слушать
разглагольствования нэпмана о том, как он выгодно купил товар и нагрел при
этом красную кооперацию... "А дельцы - всюду дельцы", - философски подумал
Фомичев, засыпая...
В Брянск поезд прибыл ранним утром. Шел мелкий, въедливый дождь, и над
привокзальной площадью стелился промозглый туман. По схеме явок Фомичев
должен был здесь, у вокзала, подойти к извозчику, у которого на кончике
кнутовища будет повязан алый бантик. Этот извозчик был на месте, но он был
единственный, и, прежде чем Фомичев успел сообразить, что делать, извозчика
нанял сосед по купе - нэпман, и пролетка, гремя окованными колесами по
мостовой, укатила в город. Это тоже было предусмотрено планом - нужно было в
самом начале поездки поставить Фомичева в затруднительное положение - тем
большей радостью будет для него разрядка ситуации, и тогда он будет уже не
так бдителен.
Фомичев и впрямь не знал, что делать, он вернулся в зал ожидания и там
порядком струхнул - милиция проверяла документы. Эта проверка тоже
проводилась по плану и специально для Фомичева.
Когда милицейский патруль стал приближаться к Фомичеву, он встал и с
независимым видом направился к выходу на площадь.
Из-за угла, настегивая кнутом лошадь, вылетел тот самый извозчик. Он
остановился возле Фомичева, держа на виду свой кнут с красным бантиком.
- Мы сможем проехать на Брянск-Второй за вещами? - торопливо задал
парольный вопрос Фомичев.
- До десяти утра нет переезда через пути, - ответил паролем извозчик, и
Фомичев вскочил в пролетку.
- Гони! - крикнул он, а когда они свернули с площади в узкую улицу,
сообщил: - На вокзале проверка документов.
- Каждый день проверяют, - флегматично отозвался извозчик.
Он доставил Фомичева на квартиру руководителя местной савинковской
организации Аристархова. Фомичев знал только, что Аристархов был офицером в
царской армии, а теперь является ответственным сотрудником Брянского
окружного военного комиссариата. Он участвовал в савинковском
контрреволюционном восстании в Рыбинске, которое, как известно, не удалось,
и с тех пор он живет по документам большевика Аристархова.
На самом же деле это был заместитель начальника окружного отдела ГПУ
Нилов. Единственное, что сближало его с выдуманным Аристарховым, это
Рыбинск, где Нилов участвовал в срыве савинковского восстания, да еще
стеклянный глаз вместо своего - злая память о тех днях. Фомичев в
савинковских восстаниях восемнадцатого года участия не принимал, так что
опознать Нилова он не мог.
Аристархов встретил Фомичева радушно и немного подобострастно. Сразу
потащил его к столу завтракать. Увидев стол, Фомичев понял, что хозяин не
бедствует. Но почему он явно уклоняется от разговора о деле и все норовит
подлить ревизору водочки? Все открылось, когда они прошли в кабинет,
заперлись там на ключ и закурили. Верней, закурил один Фомичев, а Аристархов
все мял и мял папиросу в пальцах, будто забыв, как ее прикуривают. И вдруг
он заговорил потерянным голосом:
- Господин Фомичев, я две ночи не спал ни минуты, все думал, как мне
поступить? Святость нашей общей борьбы повелевает мне быть честным до конца.
Дело в том, что в моих отчетах-донесениях Шешене многое не соответствует
действительности. Скажу вам все, как на исповеди: я доносил одну только
правду, пока не съездил к Шешене в Москву. Он рассказал мне, как страстно
наш вождь ждет из России каждой приятной весточки. И тогда я решил: зачем
терзать и без того истерзанную душу вождя? Пусть будет у него побольше
приятных минут. А если, приведись, начнется на Руси настоящее дело, так тут
уж все пойдет без обмана. Опять же как на исповеди скажу вам: как полком
командовать, я знаю, а как вести тайную каждодневную борьбу - извините. У
меня, как говорится, под боком в комиссариате девятка верных людей и народ
все в недавнем военный, под пулями бывал - что им эти тайные сходки с
разговорами? А вот приведись... - он запнулся и воскликнул с жаром: - Будьте
уверены!
Вот оно! Именно этого и боялся Савинков - дутые отчеты и донесения и
непонимание, что от этого может пострадать сама история России! Фомичеву
хотелось проявить самую крайнюю власть, у него даже мелькнула мысль: будь у
него оружие, он попросту пристрелил бы обманщика для острастки всех
остальных. Но, с другой стороны, разве это не то же самое, о чем кричат и
очень умные люди из руководства "ЛД", - отсутствие конкретного руководства
борьбой? Действительно же, этот бывший офицер знает, что делать с полком, но
что он знает о подпольной борьбе? Потребуй от него активности, так он только
погубит своих людей, и на этом все кончится...
Именно такое настроение и предполагалось вызвать у Фомичева брянским
эпизодом поездки. Он должен был прийти к мысли, что поездка его станет
действительно исторической - она поможет Савинкову узнать правду о положении
дел в России: да, силы есть, но нет умелого руководства ими.
Фомичев распекал Аристархова, грозил ему судом чести и еще каким-то
трибуналом совести. А тот каялся и клялся с сей минуты быть честным в каждом
своем слове. Вечером Фомичев должен был уехать в Бежицу, но днем оттуда
внезапно прибыл доверенный человек, принесший весть об аресте руководителя
бежицкой организации. Тот якобы был хозяином ресторана, и, как нэпману, ему
было приказано сдать два килограмма золота государству, но он этот приказ не
выполнил. В общем вся надежда на то, что его взяли только за золото.
Прибывший спрашивал, что им теперь делать.
Аристархов приказал ему вернуться в Бежицу, пообещал, что он сам
приедет туда послезавтра. Когда посланец ушел, Аристархов бессильно
опустился в кресло и сказал трагически:
- Если он взят не за золото, то во всем виноват я...
Фомичев требовательно смотрел на него, ожидая дальнейшего объяснения.
- Ожидая вашего прибытия, я насел на него с одним делом. Хотелось
встретить вас достойным подарком. Эх, дернул меня черт! Я еще его трусом
назвал... - причитал Аристархов.
- Потери бывают, на то и борьба, - заметил Фомичев. - Но как быть мне?
Ехать в Бежицу?
- Ни в коем случае! - крикнул Аристархов. - Я этого не допущу! Хватит
того, что случилось!..
Фомичев спорить не стал, в самом деле - нет никакого резона самому
совать голову в петлю. Да и что там, в Бежице, за организация, если здесь, в
Брянске, круглый нуль?
Аристархов съездил на работу, пробыл там около часа и вернулся с новой
тревожной вестью.
- В городе кого-то ищут, - рассказывал он. - Идет повальная проверка
документов не только на вокзале, но и на рынке, в ресторанах, в гостинице. И
милиция шарит и Чека, даже нашу комендантскую роту в подмогу взяли.
- Надеюсь, что эта честь оказывается не мне, - невесело пошутил
Фомичев.
- Кто знает, кто знает... - пробормотал Аристархов и стал задергивать
на окнах занавески.
Неуютно Фомичеву в Брянске. От беспросветных туч, из которых сыплется
дождь, город погружен в вечные сумерки. И все большее раздражение вызывал у
Фомичева Аристархов - был он, кроме всего прочего, страшно похож на
командира батальона, в котором сам Фомичев был ротным. До того похож, что
Фомичев не выдержал и спросил, не служил ли его брат в царской армии?
- Не было у меня ни братьев, ни сестер с самого рождения, - мрачно
ответил Аристархов, думая в это время о том, какие сверхнеожиданные
случайности могут вдруг возникнуть по ходу операции - у него был брат в
царской армии, мало сказать брат - близнец. Как это часто бывает с
близнецами, их всегда путали. Нилов спросил: - Какого-нибудь моего
однофамильца знали?
- Да нет, фамилия того была Нилов, но сходство, доложу я вам,
потрясающее. Он у нас батальоном командовал, а до того командовал полком.
Его разжаловали за участие в солдатском митинге. Но ему наука впрок не
пошла, он и в батальоне к солдатам льнул. Наверно, в революцию шишкой стал.
"Стал, стал, - внутренне смеялся Аристархов - Нилов. - Уездным
исполкомом на Украине заворачивает..."
Вечером, когда Аристархов и Фомичев ужинали, в передней раздался резкий
звонок и одновременно в дверь энергично застучали. Фомичев метнулся было
из-за стола, но Аристархов остановил его.
- Спокойно сидите и ешьте, - властно распорядился он и крикнул
прислуге, чтобы она открыла дверь. Он расстегнул кобуру нагана и передвинул
ее по поясу ближе под правую руку.
В передней послышались громкие голоса, что-то там загремело, кто-то
выругался, дверь в столовую распахнулась, и на пороге встал рослый усатый
мужчина в кожанке и с карабином в руке. Навстречу ему шагнул Аристархов.
- Чем могу быть полезен, товарищ? Я - старший инспектор окружного
военного комиссариата Аристархов!
- Извините, товарищ Аристархов. Я же знаю вас, - смущенно пробасил
мужчина в кожанке. - Все подозрительные дома смотрим.
- Интересно, за что же это мой дом попал в подозрительные? - строго
спросил Аристархов.
- Извините, товарищ Аристархов, не о вас тут, конечно, речь, глядим
дома, которые с виду побогаче...
- Вот как... А кого ищете?
- Лиц мужского пола без документов и в офицерском возрасте. Ничего,
найдем. Бывайте здоровы, товарищ Аристархов...
Когда все стихло, Аристархов сказал с тяжелым вздохом:
- Прелести нашего быта. Слова "обыск", "арест" стали более популярными,
чем "здравствуйте" и "до свидания".
Фомичев промолчал - он был еще во власти только что пережитого страха.
Он тупо смотрел в стол, поглаживая скатерть противно вспотевшей ладонью.
Фомичев установил, что Аристархов обманывал руководство и посылал в
Москву лживые донесения. Организации в Брянске, по существу, нет. Но, с
другой стороны, разве можно сбросить со счетов самого Аристархова, сидящего
на таком выгодном, а в случае чего самом выгодном месте, связанном и с
оружием и с солдатами? Нет, нет, учинять расправу над Аристарховым не имело
смысла, но нужно, чтобы Шешеня для укрепления руководства послал сюда
верного человека...
В Орле представители организации встретили Фомичева на вокзале. Их было
четверо, и оказалось, что это и есть почти вся орловская группа.
Руководителем ее был учитель Тульчин - пожилой человек с болезненно-желтым
лицом, остальные были такие серо-одинаковые, что Фомичев так и не запомнил,
кто из них кто. Все они находились под тяжелым впечатлением происшедшего не
так давно разгрома их организации чекистами и боялись теперь собственной
тени. Спасла тогда счастливая случайность, придумать которую им было тем
легче, что все они были сотрудниками орловского ГПУ и участвовали во
всамделишном разгроме савинковского подполья. Однако было решено, если
Фомичев вдруг пожелает увидеть и других членов организации, его свезут
неподалеку в домик, где находятся приготовленные на этот случай три
настоящих савинковца из числа находившихся в заключении.
По плану Фомичев должен был провести в Орле всего четыре часа - до
следующего поезда на Харьков. Решили в город не ездить и поговорить здесь
же, в вокзальном ресторане. Заняли столик в углу, где рядом других столов не
было. Фомичев выслушал рассказ Тульчина о том, как была разгромлена
организация и каких славных людей лишилось их движение. Рассказ, как можно
догадаться, был весьма натурален и насыщен совсем не выдуманными
подробностями, он произвел на Фомичева большое впечатление. И хотя,
бесспорно, эти четверо выглядели в его глазах в общем жалко, Фомичев не мог
не почувствовать к ним уважения за одно то, что они после такого страшного
разгрома не потерялись и даже продолжают какую-то борьбу. Они-то центральное
руководство не обманывали - Тульчин доносил в Москву, что они выпускают
листовки против Советской власти, и это оказалось правдой - все четверо от
руки писали листовки, а потом расклеивали их на заборах. Образцы листовок
они вручили Фомичеву - это были до смешного наивные контрреволюционные
вопли. Фомичев спрятал в карман несколько таких листовок - он непременно
покажет их самому Савинкову и расскажет ему, какие трогательно-верные люди
есть у него в России. Фомичев орловцев не ругал и даже не потребовал от них
больше того, что они уже делали. Он считал, что в Орел следовало послать
свежие силы, способные заново воссоздать организацию...
Скоро Фомичеву уже не о чем было разговаривать с этими четырьмя
подпольщиками, и он тягостно ждал поезда.
В Харькове Фомичеву нужно было идти в камеру хранения ручного багажа,
где его должен был ждать представитель организации - сорокалетний мужчина в
брезентовом плаще с откинутым капюшоном, он должен держать в руках узелочек
из зеленой материи.
Покинув вагон, Фомичев вместе с толпой пассажиров шел по гулкому
крытому перрону вокзала, по лестничным переходам и вдруг остановился впереди,
прислонясь к стене и пристально вглядываясь в проходивших мимо него
пассажиров, стоял Леонид Шешеня.
Предчувствие беды ознобом встряхнуло Фомичева, и он как
загипнотизированный пошел, расталкивая людей, прямо на Шешеню. Они молча
пожали друг другу руки и отошли в темный угол вокзала.
- Беда, Иван! Большая беда! - Шешеня протянул Фомичеву бланк
телеграммы.
"Из Ростова", - механически отметил Фомичев и начал читать текст:
"Ваш родственник тяжело заболел, необходим приезд кого-нибудь из вас.
Григорий".
- Кто?.. Григорий? - сдавленно спросил Фомичев.
- Атаман действующего на Кавказе отряда казаков-патриотов. Его
настоящее имя Султан-Гирей.
Фомичев знал это имя. О Султан-Гирее он слышал еще за границей.
Находящиеся в эмиграции грузинские меньшевики недавно провозгласили его
национальным героем и писали о нем, что он негласный властитель Кавказа.
- Они друзья с Павловским, - продолжал Шешеня. - Это с ним Сергей
Эдуардович списался, к нему и поехал. Они вместе готовили экс...
- Неужели Павловский убит? - спросил Фомичев, и сердце его до боли
сжалось от мысли, что ему придется доставить такую страшную весть Савинкову.
Шешеня, не отвечая, протянул ему вырезку из газеты.
- "На днях поезд Москва - Ростов, - читал Фомичев, - ночью был
остановлен шайкой бандитов, они пытались ограбить почтовый вагон, в котором
находилась большая сумма денег, доставлявшаяся в Ростов из столицы. Однако
проводники поезда во главе с помощником машиниста и находившимися в поезде
военнослужащими оказали бандитам организованное вооруженное сопротивление.
Завязалась перестрелка, в которой два бандита были убиты и самое меньшее
четверо - ранены. Среди защитников поезда шестеро получили легкие ранения.
Отбив нападение, герои убрали с пути положенные бандитами бревна, после чего
поезд продолжал путь и прибыл в Ростов с опозданием всего на 40 минут.
Ведется тщательный поиск банды..."
- Неужели Павловский убит? - еще раз спросил Фомичев.
- Я ничего не знаю, Иван, я знаю только, что случилась страшная беда...
страшная беда. А тут еще в Москве все пошло кувырком.
- А в Москве что?
- Мы узнали, что элдэвцы снова направляют Мухина в Париж, и я предложил
им сопровождать Мухина, но они наотрез отказали. А когда они узнали об этом
происшествии с Павловским, ихний лидер Твердов прямо так мне и сказал - нам,
говорит, не по пути с подобным мелким авантюризмом. В общем одно к одному. Я
выехал сюда, чтобы срочно с тобой решить - что нам делать? Одно ясно: по
телеграмме должен ехать или я, или ты. Больше некому, Иван. Я, признаюсь,
потерял голову. Подумать только! Павловский! Никогда Борис Викторович не
простит нам этого.
- Хватит причитать, - сказал Фомичев, он счел себя просто обязанным
взять в свои руки и эту беду - свояк и впрямь потерял голову. - Куда надо
ехать?
- Сначала надо послать телеграмму по условному адресу, который нам
оставил Павловский. Но я думаю, надо ехать туда, куда ты и направлялся - в
Ростов.
- Где ночуем? - Фомичев был спокоен и деловит.
- Местные коллеги приготовили тебе квартиру...
Здесь, в Харькове, ревизорская деятельность Фомичева свелась только к
беседе с лидером харьковской организации Кочубой. Он приехал ночью на
отведенную Фомичеву квартиру и привез ответную телеграмму из Ростова.
Султан-Гирей предлагал представителю Москвы ехать в Минеральные Воды, где на
вокзале он встретит его сам. "Подробности у Кочубы" - такими словами
кончалась его телеграмма, и это означало, что лидер харьковской организации
должен описать Фомичеву внешность Султан-Гирея.
С этим Султан-Гиреем чекисты вели на Кавказе свою смелую игру.
Подлинный Султан уже давно сидел в ростовской тюрьме, а в горах действовал
очень похожий на Султана чекист по имени Ибрагим, который исправно передавал
в руки своих товарищей последние остатки банды Султан-Гирея. Теперь этому
чекисту нужно было сыграть уже привычную ему роль для Фомичева.
Этот эпизод поездки Фомичева был для чекистов очень сложным, его
готовили тщательно, каждый шаг был точно продуман и рассчитан. Возглавлял
операцию специально приехавший в Ростов еще неделю назад один из руководящих
работников контрразведки, Игнатий Сосновский, который, кроме того, изображал
для Фомичева вожака савинковской организации в Минеральных Водах...
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
Еще с площадки вагона Фомичев увидел на перроне человека с условным
знаком - в руках у него была обернутая в синюю бумагу чертежная линейка рейсшина.
Они встретились взглядами, Фомичев кивнул, и человек с линейкой
пошел по перрону к зданию вокзала. Фомичев шел вслед за ним. Вскоре человек
с линейкой остановился возле двух хорошо одетых и очень важных по виду
мужчин. Когда с ними поравнялся Фомичев, человек с рейсшиной исчез.
- Борисюк Павел Филиппович, - тихо произнес мужчина, который был повыше
ростом. Он протянул Фомичеву руку с наполовину снятой белой перчаткой. Это
был чекист Сосновский.
- Фомичев Иван Терентьевич, - в свою очередь, представился гость.
- Адъютант для личных поручений князя Султан-Гирея подполковник
Строгач, - тоже негромко с кавказским акцентом представился другой. Это был
сотрудник Ростовского ГПУ Ломакин. Не ожидая вопросов, адъютант взял гостя
под руку и повел его по перрону. - Князь приказал мне прежде всего дать вам
почувствовать, что такое на Кавказе гостеприимство. Мы проследуем сейчас в
одну из городских резиденций князя.
- Мне нужно к полковнику Павловскому, - начал Фомичев, но Строгач
стиснул его локоть и прошептал:
- Ваш полковник жив, хотя и нездоров, в свой час вы его увидите, но
здесь распоряжается князь...
Они вышли из здания вокзала, и тотчас к подъезду подкатили две
пролетки. В одну сели Фомичев с адъютантом, в другую - Борисюк и неизвестно
откуда снова взявшийся человек с рейсшиной.
На окраине города они подъехали к закрытым глухим воротам. За забором
шумел густой сад. Ворота тотчас открылись, и пролетки с мягким хрустом
покатились по усыпанной песком аллее, которая вела к небольшому красивому
особняку с крыльцом из белого мрамора. Этот дом до недавнего времени
принадлежал местному архиерею. Год назад его владелец сбежал за границу, и
особняк стал бесхозным - для учреждения он был мал, а жить в нем никто не
хотел. И вот он, наконец, пригодился...
Стол был накрыт в огромной комнате, где в камине жарился шашлык.
Молодой человек с военной выправкой, но в белой поварской куртке и белом
колпаке, точно шпагами, ловко орудовал шампурами, на которых, распространяя
пряный запах, сочилось жареное мясо.
"Адъютант князя подполковник Строгач" представил Фомичеву еще троих.
Один из них, худой, с сухим строгим лицом, как-то неловко шагнул вперед
и, приставив ногу, поклонился Фомичеву и четко назвался:
- Арвид Силиньш.
Силиньш не случайно представлялся первым: он коллега Фомичева по
НСЗРиС, возглавляет хорошо работающую ростовскую организацию, к нему,
собственно, и направлялся Фомичев.
- Здравствуйте, дорогой Силиньш, рад с вами познакомиться, - ответил
Фомичев, пожимая жесткую руку латыша.
Силиньша довольно невежливо оттеснил адъютант князя, который уже
представлял Фомичеву следующего.
- Мозг всего нашего подполья на юге господин Козловский, - сказал он о
мужчине лет пятидесяти в старомодном сюртуке и стоячем крахмальном
воротничке с отгибами. Пожимая руку Фомичева, Козловский уколол его быстрым
взглядом острых глаз, прячущихся под мохнатыми бровями, и сказал какую-то
фразу по-французски, на что Фомичев только глухо хмыкнул.
- Полковник Истратов! - так подчеркнуто коротко, словно больше никаких
пояснений и не требовалось, был представлен Фомичеву худой и чрезмерно
высокий мужчина лет сорока в полувоенной форме - на нем были партикулярные
черные в полоску брюки, а китель - со следами от погон и орденов...
Все дальнейшее было исполнено выспренней и многословной
торжественности, обычной для званого обеда на Кавказе. Тамадой стал
подполковник Строгач, он с места в карьер произнес длинный тост, сводившийся
к мысли, что из гнезда орла вылетают только орлы. Однако княжеский адъютант,
видимо, решил, что до Фомичева смысл его тоста не дошел, и потому, чокаясь с
ним, он сказал:
- Я горжусь знакомством с вами, орлом из далекого орлиного гнезда...
- Уважаемые господа! - заговорил "мозг юга" - Козловский, двигая своими
мохнатыми бровями. - Монархия пала, и снова поднять ее на трон никому не по
силам. Ни-ко-му! А что касается Совдепии и коммунии, то они приговорены... Далее
он неразборчиво произнес, по-видимому, какое-то изречение на латинском
языке и громко воскликнул: - Вив ля мосье Савинков, который единственный из
всех великих русских политических деятелей понял это! - Он тоже подошел к
Фомичеву чокнуться...
Затем снова стал говорить княжеский адъютант:
- Господа! Мой патрон поручил мне внести некоторую ясность в оценку
факта приезда к нам личного уполномоченного господина Савинкова... - Он
помолчал, тряхнул своими могучими плечами и продолжал: - Как нам стало
известно, господин Фомичев приехал в Ростов и сегодня ночью отправляется
дальше, в Минводы, в связи с неприятным происшествием, в котором пострадал
известный нам полковник Павловский. Установление же контактов с нами планом
его поездки, кажется, не предусмотрено. Князь просил передать, что он
сделает все необходимое для спасения полковника Павловского, но князя крайне
интересует возможность встречи с личным уполномоченным господина Савинкова
по другим, более важным вопросам. Вот за эту встречу я предложил бы поднять
наши бокалы!
Пили легкое и необычайно вкусное вино, никто не пьянел, и Фомичев
устыдился возникшего было у него подозрения, что его здесь хотят напоить.
Ничего похожего!
Фомичеву, однако, не нравилось, что его соратники по НСЗРиС Борисюк и
Силиньш выглядели не так уверенно, как люди князя. Ну Борисюку - тому,
понятно, нос задирать особых оснований нет, в Минводах вся организация шесть
человек. Но Силиньша-то дела куда лучше, а он держится за столом
скромнее всех. Правда, латыши по характеру сдержанны и малословны, но
Фомичев все же недоволен, что его непосредственные коллеги держатся как
бедные родственники. Силиньш молодец, что у него установлена связь со всеми
этими господами, но не надо давать им повод садиться на шею... И еще
Фомичеву показалось, что Строгач о Павловском говорил пренебрежительно. И
Фомичев решил, что называется, под
...Закладка в соц.сетях
