Жанр: Детектив
Возмездие
...зержинский. - Каждый
чекист подразумевает такую готовность.
- Прошу прощения за нескромность, - сказал Федоров, и в голосе его была
еле уловимая ирония.
Дзержинский понял это и улыбнулся:
- Ну ладно, давайте прощаться. Кажется, все. Но учтите, Андрей
Павлович, вы мне нужны и такой... нескромный. Очень нужны. Поняли?
Федоров вспоминал все это, глядя в окно вагона, когда поезд уже
врывался на окраины Парижа...
Все, что нужно было сделать, сделано, и теперь, волнуйся не волнуйся,
все равно до самого момента встречи с Савинковым он уже ничего изменить не
может...
Впустив гостей, Савинков молча сделал жест рукой, приглашая войти, и,
только когда закрыл дверь, сказал:
- С благополучным прибытием, господа. Здравствуйте.
Сели в столовой. Справа от Савинкова Федоров, слева - Фомичев. Все трое
молчали. Федоров выразительно взглянул на Фомичева, приглашая его сделать
первый шаг, но Фомичев только как-то странно дернулся и закрыл глаза.
- Варшава предупредила меня, что вы везете мне ультиматум, это
правда? - спросил Савинков.
- Да, - ответил Федоров.
- Бррр! С детства не люблю ультиматумов, - поморщился Савинков. - А
главное - не лучше ли будет не терять время на предъявление, обсуждение и
отклонение вашего ультиматума здесь и заняться этим там, у вас в Москве? Я
принял решение - немедленно ехать в Россию. Вас это устраивает?
- Безусловно. Если ваше решение включает в себя заботу о наших общих
делах, - с достоинством отвечал Федоров, подчеркнув слово "общих". - А то
ведь ваши люди иногда едут в Россию с нелепыми целями.
- То есть...
- Вот... господин Фомичев должен вас информировать...
Фомичев вскочил, доставая из кармана письмо Павловского.
- Вам... от Сержа...
Савинков вскрыл конверт и вынул письмо.
Когда он прочитал первые строчки, его взволнованное лицо с беспокойно
мигающими большими узкими глазами будто окаменело, и он долго смотрел на
письмо, казалось ничего не понимая. Вдруг он весь передернулся, его правая
рука мотнулась и отшвырнула письмо. Он опять замер в неподвижной позе и
сказал глухим голосом:
- Невероятно!.. Невероятно!.. Не верю! Не верю! - вдруг закричал он
громко прямо в лицо Фомичеву, и тот, привстав, начал быстро говорить:
- Он же здоров!.. Здоров!.. Я был у него!.. Шлет привет!.. Вы не
бойтесь!.. Он уже встает!.. Лучшие врачи!.. Все мы рядом... Господин Мухин,
подтвердите!..
- Эта история, господин Савинков, глубоко огорчила и нас, - вступил
Федоров. - Узнав, что такая трагическая, конечно, но и глупая в принципе
история случилась с таким опытным вашим человеком, наши люди, естественно,
повесили носы. Ведь эта история еще более нелепа, чем провалы наших пятерок
активного действия. А ведь господа Шешеня и Фомичев как раз говорили, что
Павловский потенциальный руководитель всех боевых действий. И не
удивляйтесь, что наш лидер господин Твердов просил меня выяснить у вас,
действительно ли Павловский намечался таким руководителем?
- Да подождите вы с претензиями! У меня отняли самого близкого, самого
верного человека! - сказал Савинков с искренней болью и мукой, и Федоров
ощутил в себе что-то похожее на сочувствие.
Савинков оглянулся, ища письмо, поднял его и стал читать. На этот раз
он читал внимательно и медленно, держа письмо у самых глаз. Потом, опустив
руку с письмом, долго смотрел в окно.
- Куда он ранен? - спросил он, не поворачиваясь.
- Нам подробности не известны, - сочувственно ответил Федоров. - Мы
располагали больше чем скупой информацией от ваших людей и тем, что было в
печати.
- Было в печати? - повернулся Савинков.
- Было сообщение о том, что под Ростовом произошло нападение на
поезд... как сказано было... бандитов, что оно было отражено и что поезд
из-за этого опоздал. И была фраза, что нападавшие явно просчитались, думая,
что не встретят вооруженного сопротивления.
- Так... - Савинков потер пальцами лоб и виски. - Куда он ранен? спросил
он Фомичева.
- В ногу у самого паха и в грудь, - ответил Фомичев и, подождав, когда
Савинков скажет что-нибудь, и не дождавшись, продолжал: - Мы же все
понимали, Борис Викторович, какой это удар для вас... Я-то как на каторгу
ехал, зная, что мне предстоит сказать вам такое... Все это понимали... Но
теперь-то опасность позади, выходили его. Лежит он в надежном месте, на
квартире у знаменитого хирурга... Наш человек, между прочим... Просил
заверить вас, что Сергей Эдуардович уже вне опасности... И сам Сергей
Эдуардович просил передать вам и привет и то, что он считает себя перед вами
кругом виноватым...
- Вы его видели?
- А как же! Шешеня тоже был... Говорили мы с ним... Хоть он и жалеет,
что так все случилось, но вы же знаете характер Сергея Эдуардовича смеется,
говорит "нельзя, чтобы без конца везло, а я об этом не подумал"...
- Да, да... он пишет об этом... - Савинков после некоторого молчания
обратился к Федорову: - Вот что такое жизнь - еще час назад все было так
ясно, уверенно, и мгновенно все ушло в туман тревог и неверия.
- Неверия во что?
- Во все... Во все, Андрей Павлович. Во все...
- Настоящая большая политика и истерика никогда рядом не существуют.
- Это верно, - механически согласился Савинков и добавил с тяжелым
вздохом: - Но вы же совершенно не представляете, что для меня этот человек!
- Помнится, Наполеон по поводу гибели одного из своих маршалов сказал:
"Он оказывает мне дружескую услугу даже своей смертью - он учит меня, каких
ошибок не следует делать в бою".
Савинков внимательно взглянул на Федорова, и тот спокойно выдержал его
взгляд.
Этот первый разговор Федорову так и не удалось подчинить своему плану.
То и дело Савинков внезапно обращался к Фомичеву с самыми неожиданными
вопросами:
- Нет ли возле Павловского какой-нибудь женщины?
Или:
- У Павловского есть деньги?
Или:
- Он писал это письмо лежа?
Последний вопрос очень встревожил Федорова - в Москве не подумали о
том, что письмо, написанное в постели, должно выглядеть совсем иначе по
написанию. Но Фомичев случайно ответил удачно - он сказал, что не знает,
какое именно, но одно письмо Павловский писал при нем и делал это в
полусидячем положении, облокотившись на подушки и поставив на колени
поднос...
Только поздно вечером Федоров ушел от Савинкова и стал искать себе
недорогую гостиницу. Фомичева Савинков оставил у себя, и Федоров понимал,
что там сейчас опять начался тяжелейший экзамен для их легенды. Но пока все
шло по плану - ничто не говорило, что Фомичев в Москве или в поездке по
России заметил что-нибудь подозрительное. Позже Фомичев доверительно
расскажет Федорову, какой страшной была для него эта ночь. Был момент, когда
Савинков набросился на него с кулаками, требуя объяснить, почему Павловский
не стал работать в Москве и предпочел ехать в Ростов...
Утром Федоров позвонил Савинкову по телефону. Сначала ему ответил
незнакомый голос (это был Деренталь), затем к телефону подошел хозяин. Голос
у него был веселый.
- Даю вам отпуск на весь сегодняшний день, - сказал он. - Отдыхайте,
любуйтесь Парижем, мы уезжаем завтра в одиннадцать утра. Поняли? Завтра в
одиннадцать. Билеты я обеспечиваю. Прошу вас быть у меня завтра не позже
девяти. До свидания...
Савинков сказал все это твердо, но с некоторой поспешностью, как бы не
желая выслушивать ни возражений, ни вопросов. Это насторожило Федорова. А за
этим скрывалась всего-навсего любовь Савинкова к позе - у него дома в этот
момент находились Дерентали и уже приехавшая по его вызову из Праги сестра
Вера, и Савинкову страшно хотелось играть перед ними роль волевого
руководителя, который бросается в новое опасное сражение и, отдавая
молниеносные энергичные приказы, приводит в порядок свою армию.
- Почему такая спешка? - недоумевала Люба. - Я не успею приготовить
вещи.
Савинков взглянул на нее как на неразумного ребенка и сказал
проникновенно:
- Россия примет нас и в рубище...
Александру Аркадьевичу нравились и эта спешка, и само решение
Савинкова, и то, что сам он тоже едет. Что ему? Человек он был к земле, как
говорится, не привязанный, легкий на подъем и падкий до эффектных авантюр. И
ему было нужно, чтобы кто-то вел его - то ли Гапон, то ли Савинков.
Савинков, в свою очередь, знал, что в тяжких передрягах судьбы, которые
могли их ожидать в России, очень полезно иметь под рукой такого человека,
как Деренталь.
И только одно сейчас омрачало Александра Аркадьевича - совсем не ко
времени у него начинался приступ печени.
Савинков знал, что решение Любы ехать непреклонно и искренне, но что
оно больше продиктовано чувством, чем рассудком. Он обязан был еще раз
разъяснить ей всю тяжесть испытаний, которые могли ждать их в России. Может
ли он подвергнуть риску ее жизнь только потому, что она любит его и считает
своим долгом всюду следовать за ним? Когда он заговорил с ней обо всем этом,
она сначала широко раскрыла от изумления глаза, а потом разрыдалась, закрыв
лицо руками.
- Вы ничего не понимаете... Ничего... - бормотала она, глотая слезы. Я
все равно поеду... сама поеду...
- Ну, вот-вот, только слез нам и не будет хватать в этой дороге, рассердился
Савинков. Он всю жизнь не терпел бабьих слез. - Именно этого я и
боюсь.
Люба оторвала руки от лица и с глазами, еще полными слез, воскликнула:
- Это мои последние слезы!
- Вот и прекрасно! - быстро подхватил Савинков, которому показалось,
что она готова сорваться в истерику. - Идите готовьте вещи, - добавил он с
улыбкой.
Втайне ему нравился такой "семейный" отъезд. "Это показывает, - говорил
он себе, - что я еду в Россию не на прогулку, а основательно, чтобы там жить
и бороться..." Но еще большей тайной, даже от самого себя, было элементарное
чувство, что на миру и смерть красна...
Последний день в Париже он провел в очень странном состоянии. Каждая
минута была наполнена энергичной подготовкой к отъезду, и в то же время душу
его продолжали терзать сомнения и тревоги. Он вдруг словно раздвоился на
деятеля и человека. Савинков-деятель энергично готовился к отъезду, а
Савинков-человек с тревогой смотрел на суету своего двойника. Но в прямое
общение эти два Савинкова не вступали и потому воздействовать друг на друга
они не могли.
Савинков-деятель собрал и запечатал архив, проинструктировал сестру,
как его хранить и как с ним обращаться. Затем встретился с Гакье и, конечно,
был счастлив наблюдать, как француз был поражен и потрясен его сообщением об
отъезде в Россию. Вечером они увиделись еще раз - Гакье приехал к Савинкову,
чтобы сообщить ему пароль, с которым к нему в Москве явится резидент
французской разведки...
Перед отъездом Савинков-деятель хотел увидеться с Сиднеем Рейли, но это
не удалось. К своему огорчению, он узнал от его жены, что Сидней Рейли уехал
в Англию, а оттуда направится в... Россию. Это было крайне досадно Савинков
никогда не любил быть вторым.
С американцем Савинков решил не встречаться - ему доставляло
наслаждение представлять себе, как карлик потом узнает о его отъезде в
Россию, какой получит нагоняй от начальства и как они ринутся налаживать с
ним связь уже там, в России...
Савинков вернулся домой поздно вечером. Сестра уже спала. В квартире
было тихо и темно. Он сел на диван и задумался. В этот момент два Савинковых
оказались рядом, и Савинков-человек тихо-тихо сказал своему двойнику:
"Остановись. Осмотрись получше. Если этот твой шаг ошибка, то это такая
ошибка, какую исправить уже нельзя..." Савинков-деятель не дослушал,
оттолкнул от себя двойника, зажег свет и сел к столу писать письма. Решение
принято бесповоротно. Он уже не может остановиться.
Утром Федоров в назначенный час нажал кнопку звонка. Открыла Люба.
Федоров поцеловал ей руку и передал сердечную благодарность жены за шаль,
которую она теперь не снимает с плеч целыми днями.
- Она сможет поблагодарить меня лично, - рассмеялась Люба, но Федоров
не понял, что она имела в виду.
В маленькой столовой находились Савинков, Деренталь, Фомичев и сестра
Савинкова Вера Викторовна Мягкова. Знакомя сестру с Федоровым, Савинков
сказал:
- В ее лице судьба наградила меня второй матерью.
Федоров мгновенно почувствовал опасность - он увидел ее в глазах этой
очень похожей лицом на брата, высокой медлительной женщины, глазах
пристально-враждебных и устремленных прямо ему в душу. И потом, что бы он ни
делал, с кем ни разговаривал, он все время чувствовал на себе тревожный и
испытующий взгляд Веры Викторовны.
Между тем Федорова ждал очень приятный сюрприз - Савинков объявил, что
едет в Россию не один, а со своим ближайшим помощником Деренталем и его
женой Любой, которая является его личным секретарем.
- Вот теперь я вижу, что вы решили взяться за дело всерьез! И уверен,
что в Москве это оценят так же, как и я! - радостно сказал Федоров.
- Александр Аркадьевич никак не будет там лишним, - ответил Савинков. Он
у нас специалист по международным делам и основательно поможет нам в
разработке международной политики, которая так остро вас волнует.
- Меня? - удивился Федоров. - Никогда! Вы знаете, я первый пробил брешь
в нашей позиции международной изоляции. И вообще, я считаю, что, когда мы
твердо станем на ноги в России, мы уверенно проложим и свой международный
курс. И уж во всяком случае, тогда нам не надо будет зависеть от какой-то
Польши. Простите, вы, кажется, дружите с самим Пилсудским?
- Дружба политических деятелей всегда конъюнктурна, - легко бросил
Савинков, ему нравится перспектива плюнуть на Польшу, отомстить ей за все
перенесенные от нее унижения.
- Мне всегда смешны газетные умиления по поводу того, что в зоопарке
лев дружит со щенком, - вставил Деренталь.
- Остается только выяснить, кто же я в вашей аналогии? - весело съязвил
Савинков.
- Во всяком случае, назвать львом Пилсудского было бы смешно, - ловко
выкрутился Деренталь, и они все трое рассмеялись.
Отъезд из Парижа был разыгран, как дурной криминальный спектакль.
Режиссером был сам Савинков. Билеты у всех были в разные вагоны. Из его
квартиры все уходили по одному и самостоятельно добирались до вокзала.
Только сам приехал на вокзал в такси вместе с Любой, и она до отхода поезда
играла роль провожающей. В багаже лишь самое необходимое, только в руках у
Савинкова маленький чемоданчик с вещами Любы.
Федорову эта никому не нужная игра в конспирацию была на руку - чем
меньше людей в Париже будут знать об отъезде Савинкова, тем лучше. Они
договорились с ним, что и в Варшаве об их проезде никто не будет
предупрежден...
В дешевеньком варшавском отеле "Брюль", где они должны были провести
около четырех часов до отправления поезда на Вильно, они сняли две комнаты:
одну для мужчин и другую для Любы.
Савинков держался хорошо, если не считать несколько преувеличенной
веселости. Он, конечно, нервничал, но хотел это скрыть от других. Люба - та
все еще была огорчена, что окажется в России всего с тремя платьями.
Совершенно спокойно, а может быть, просто равнодушно относился к
происходящему Деренталь. Ему было все равно. Даже нравилось бы все, если бы
не мучила печень.
- Скажите, пожалуйста, господин Мухин... - обратился он к Федорову с
дивана. - Там, на границе, не может произойти какое-нибудь недоразумение, в
результате чего в нас начнут стрелять?
- Думаю, что ничего такого не случится, - неуверенно ответил Федоров.
- Тогда я предпочел бы погибнуть от русской пули, - продолжал Деренталь
своим певучим голосом. - Прочитать в некрологе, что человек погиб от
польской пули, это ужасно. Как вы считаете, Борис Викторович?
- Я считаю, что не стоит фиглярничать, Александр Аркадьевич, - негромко
отозвался Савинков и легко, по-светски спросил Федорова: - Андрей Павлович,
у меня есть одна неизлечимая болезнь: я люблю хорошую, даже очень хорошую
бумагу, без этого я не мыслю свою жизнь. И я вдруг подумал сейчас: а можно
достать в Москве хорошую бумагу?
- Сколько угодно, Борис Викторович.
- Это прекрасно, это прекрасно, - ответил Савинков и задумался.
Трудно было находить темы для беседы, и эти часы до поезда обещали
стать весьма тягостными. Вдруг раздался громкий стук в дверь и, не ожидая
ответа, в номер вошли Философов, Шевченко, Мережковский и Зинаида Гиппиус.
Все они были нарядно одеты и явно шли сюда в гости. Федоров понял, что
Савинков все-таки известил их о своем приезде - он не смог отнять у себя
возможность насладиться восторгом своих варшавских сторонников, когда они
узнают, что он едет в Россию.
Получилось что-то вроде торжественных проводов. Философов сказал
коротенькую речь о величии России и о достойном России величии духа ее
вождей. Имени Савинкова он не называл и о его поездке в Россию даже намека
не сделал - очевидно, Савинков специально просил об этом. Говорил что-то
туманное Мережковский, мысль свою он безнадежно запутал в примерах из
древнегреческой мифологии.
- Я поэтесса, и все, что я говорю, это поэзия... - заявила Гиппиус в
начале своей речи. Она долго говорила, и никто ничего не понимал. Это была
смесь прозы и стихотворных строчек. Глаза ее горели. Она раскачивалась из
стороны в сторону. - Всякий человек тщится прожить смело, высоко, красиво,
но ему мешает ожирение живота и сердца...
Веря в себя, как в бога,
Я не верю в других,
Но смелость других
Мне недоступна, убогой...
Борис Викторович! - она вдруг протянула к Савинкову длинные худые руки. Всяко
было меж нами! Но сегодня пусть встречный ветер сдует пыль с наших
зрачков и раздует огонь любви!
На божьем промысле любви
Бывают выстрелы пустые -
Пойми...
Из ее глаз хлынули слезы...
Все подошли к ней и стали успокаивать и хвалить. Подошел и Федоров,
поцеловал ее обе костлявые руки, сказал тихо и восторженно:
- Великолепно! Изумительно!
По дороге в Вильно Федоров все время думал о предстоящем переходе через
границу. Что, если поляки, узнав о переходе Савинкова, вдруг решат помешать?
Наконец, они могут просто обидеться, что их не предупредили о таком
необычном переходе границы. Да и на нашей стороне тоже ведь не готовы к
приему целой группы. И Федоров решил поступить так: в Вильно они прибудут
днем, в этот же вечер попасть к границе они без спешки не успеют. А он один
перейдет границу в эту же ночь и следующей ночью вернется за остальными они
будут ждать его в условленном месте у границы.
Савинков с предложением Федорова согласился...
ПРИЛОЖЕНИЕ К ГЛАВЕ СОРОК СЕДЬМОЙ
Письмо Б.В.Савинкова - М.П.Арцыбашеву,
отправленное перед отъездом Савинкова в Россию.
Глубокоуважаемый Михаил Петрович
Д.В.* прочтет Вам мое письмо к нему.
______________
* Очевидно, Философов.
Простите сию мою вольность. Если я позволил ее
себе, то для того, чтобы не повторяться в письмах к
Вам и к нему.
О фашизме, по-моему, следует писать возможно
больше. Моя неудача*, мне кажется, не может иметь в
этом отношений значения. Не знаю, как Вам, но фашизм
мне близок и психологически и идейно.
______________
* Что Савинков имеет тут в виду, неясно. (Прим.
авт.)
Психологически - ибо он за действие и волевое
напряжение в противоположность безволию и
прекраснодушию парламентской демократии, идейно - ибо
он стоит на национальной платформе и в то же время
глубоко демократичен, ибо опирается на крестьянство.
Во всяком случае, Муссолини для меня гораздо ближе
Керенского или Авксентьева.
Я знаю, что многие говорят: "Где же С.?" И я так
же, как Вы, глубоко тягочусь бездействием и словесной
проповедью борьбы. Но для того, чтобы бороться, надо
иметь в руках оружие. Старое у нас выбили из рук.
Надо иметь мужество это признать. Новое только
куется. Когда оно будет выковано, настанут "сроки".
Иногда надо уметь ждать, как это ни тяжело. Я
повторяю это себе ежедневно, а пока готовлюсь,
готовлюсь, готовлюсь. Навербовать "желающих" легко.
Организовать их труднее. Для последнего нужны люди и
деньги. Первых очень мало, вторых нет. Поэтому я
предпочитаю пока не вербовать, тем более, что я Вам
писал, что "навозну кучу разрывая..." Уверен, что из
10 Ваших корреспондентов 8 те, о которых можно
сказать "суждены им благие порывы". Карпович
застрелил Боголепова один, не советуясь ни с кем.
Сержа незачем "вербовать", Перхурова нечего было
"убеждать". Проповедь нужна для массы. А массе нужны
начальники. Накопим начальников, а пока по мере сил
будем готовиться и, если хотите, бить в набат. Набат
тоже очень и очень хорошая вещь, и дай Вам бог
здоровья и сил за то, что Вы так хорошо в него бьете.
К.А.* и его друзьям я отношусь менее скептически, чем
Вы. Поживем - увидим. Пока от них плохого ничего нет,
а есть только хорошее. И разделение их
свидетельствует не о дрязгах, а об очень осторожном
отношении к весьма важным вопросам.
______________
* Очевидно, речь идет об Авксентьеве.
Будьте здоровы. Всегда сердечно Ваш
Б.Савинков
Примечание автора романа
В этом письме Савинкова для нас очень важна его
первая часть - совершенно ясно, что он ехал в Россию
с заветной целью установить там фашистскую диктатору.
ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ
Описание перехода границы, сделанное
Б.В.Савинковым, но почему-то от имени Любови Ефимовны
Деренталь*.
______________
* Приводится без сокращений и изменений.
"Москва, пятница, 29 августа 1924 г.
Сегодня в полночь будет пятнадцать дней с тех
пор, как мы перешли границу.
В воскресенье будет две недели, как мы на
Лубянке.
Эти дни запечатлелись в моей памяти с точностью
фотографической пластинки. Я хочу их передать на
бумаге, хотя цели у меня нет никакой.
15 августа.
На крестьянской телеге сложены чемоданы. Мы идем
за ней следом. Ноги наши вымочены росой. Александр
Аркадьевич двигается с трудом - он болен.
Сияет луна. Она сияет так ярко, что можно
подумать, что это день, а не ночь, если бы не полная
тишина. Только скрипят колеса. Больше ни звука, хотя
деревня недалеко.
Холодно. Мы жадно пьем свежий воздух - воздух
России. Россия в нескольких шагах от нас, впереди.
- Не разговаривайте и не курите...
На опушке нас окликают:
- Стой!
Польский дозор. Он отказывается нас пропустить.
Мы настаиваем. Люди в черных шинелях начинают,
видимо, колебаться. Борис Викторович почти
приказывает, и мы проходим".
Примечание автора романа
Как и ожидал Федоров, польскую разведку крайне
заинтересовал групповой и демонстративно не
согласованный с ней переход через границу. А
главное - то, что среди переходящих границу находится
сам Б.В.Савинков.
Помешать переходу полчки и не думали. Более
того, они рассчитывали, что, когда Савинков будет в
Москве, работа его людей на польскую разведку станет
еще активней. И они решили только проверить, кто
пойдет через границу. И главное - пойдет ли Савинков,
они сразу не поверили донесению Шевченко об этом.
Между прочим, это донесение было представлено на
рассмотрение самого Пилсудского, который на полях
против строки о готовящемся переходе в Россию
Савинкова написал: "Не верю".
"Фомичев вынимает часы. Без пяти минут полночь.
Чемоданы сняты с телеги. Возница, русский, плохо
соображает, в чем дело. Но он взволнован и желает нам
счастья. Теперь мы в мокрых кустах. Перед нами
залитая лунным светом поляна. Фомичев говорит:
- Сначала я перейду один. Андрей Павлович ждет
меня на той стороне.
Он уходит. Он четко вырисовывается на белой
поляне. Вот он ее пересек и скрылся. Через минуту
вырастают две тени. Они идут прямо на нас.
- Андрей Павлович?.. - спрашивает Борис
Викторович, близоруко вглядываясь вперед.
Двенадцать часов назад Андрей Павлович в Вильно
расстался с нами. Он поехал проверить связь с Иваном
Петровичем, красным командиром и членом нашей
организации*.
______________
* Здесь речь идет о заведующем "окном" в границе
Яне Петровиче Крикмане.
Мы берем в руки по чемодану и гуськом
отправляемся в путь.
Из лесу выходит человек. Это Иван Петрович.
Звенят шпоры, он отдает по-военному честь. Сзади
кланяется кто-то еще.
- Друг Сергея, Новицкий, - представляет Андрей
Павлович. - Он проводит нас до Москвы.
Мы выехали в Россию по настоянию Сергея
Павловского. Он должен был приехать за нами в Париж.
Но он был ранен при нападении на большевистский поезд
и вместо себя прислал Андрея Павловича и Фомичева.
Фомичев - член ПСР* и связ
...Закладка в соц.сетях
