Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...лк. Вряд ли он ожидал, что через пять минут выскочит в
бешенстве, изрыгая проклятия и угрозы.
— А это нэ хочешь? — спросил Саркис, показывая блатарю огромный
кукиш. — Да разве ты нэ понимаешь, что я всю жизнь буду блэвать от
презрения к сэбе, если стану делиться с тобой заработком?
Закиру вспомнился жирный, трясущийся от страха буфетчик; такому
примеру он уподобиться не мог — да с ним на Форштадте не стал бы
разговаривать ни один шкет, если бы узнал, что Рваный платил кому-то
"налоги".
Шугаев держался спокойнее, праведным гневом не пылал.
— Здесь всегда так, закон тайги... — сказал он бесстрастно,
философски, но не стал уговаривать друзей смириться, а после долгой паузы
добавил: — Будем держать оборону, блатата бунта не прощает. — И, отодвинув
доску обшивки балка над железной кроватью, достал короткий обрез: — Купил
на всякий случай у Жорки с вездехода — говорит, в карты на постоялом дворе
выиграл.
Шугаев был сибиряк, немногословный, но надежный парень: четыре года в
морском десанте подтвердили это. Они не сомневались во флотском братстве,
оттого и держались смело.
Год не прекращалась ни на один день борьба не на жизнь, а на смерть.
Сгодилось тут все: хладнокровие и выдержка Шугаева, знание привычек и
нравов блатных, и отчаянная храбрость Ахметшина, и чудовищная сила Овивяна,
и, конечно, их вера друг в друга. Пытались уголовники и клин вбить между
ними. Долго они крутились возле Шугаева и от дани клялись освободить, если
отойдет от иноверцев, и на сибирское происхождение намекали, но не удалось
ослабить морской узел — крепкое братство дал флот.
И из горящего балка ночью не раз выскакивали, и с обрезом охраняли сон
друг друга, а однажды прямо за обеденным столом сцепились в страшной
рукопашной. Чудом вырвали злобного механика с драги из рук Овивяна — не
умер, живучий как собака оказался, но в счет больше не шел, отбандитился,
осталось четверо их против троих. Артель открыто не приняла их стороны, но
обремененные большими семьями сибирские мужики сочувствовали морячкам: они
часто подавали сигнал тревоги или тайком предупреждали о готовящихся кознях
блатных. Это у них друзья разжились вторым обрезом и старым двуствольным
винчестером. Они, наверное, остались бы еще на год — хорошие деньги шли, но
близилась амнистия, и они знали, что уголовники ждут подкрепления, что
готовы взять в долю любых мерзавцев, ибо чувствовали, как уходит из-за
морячков артель из-под контроля.
Вот с каким опытом жизни вернулся через пять лет Закир домой в
Оренбург. За пять лет много воды утекло, изменился и Форштадт. Не стало
таких парней, как Осман Турок и Федька Жердь. Одни отсиживали долгие сроки в
тех краях, где он добывал золото для страны, другие напоролись на нож в
пьяной потасовке и успокоились навек, третьи угомонились, надорвав,
здоровье в тюрьмах и драках, а главное, потеряв влияние. Но что-то порочное
и петушиное сидело, должно быть, в генах молодых форштадтцев, и много
романтических легенд о давних похождениях ребят с родного Форштадта гуляло
среди них, находя в их сердцах жгучий отклик. Воровство, дерзкий грабеж,
шантаж не привлекали молодых — изменилось время, а вот лихой кураж,
отчаянное хулиганство по-прежнему почиталось высоко. И за пять лет
отсутствия в этой среде Закира Рваного не потускнело здесь и его имя этакого
широкого, открытого парня, новоявленного Робин Гуда с Форштадта.
Изнемогая от тяжелого труда на золотых приисках и в долгие бессонные
ночи с винчестером в руках охраняя сон товарищей, он меньше всего думал о
своем авторитете в родном городе и в мыслях не видел себя таким, как Осман
Турок, в окружении свиты и телохранителей, подобно президенту, чьи
приказания обсуждению не подлежат. Нет, такая перспектива его не пьянила. И
в Сибири Закир остался, потому что думал о нормальной жизни, хотел скопить
денег, чтобы купить или построить дом и зажить своей семьей.
Нет, он не хотел, чтобы Нора носила ему передачи в тюрьму, ждала от
него писем; он помнил, как лет десять назад, когда он еще учился в школе,
повесилась красавица Альфия с соседней улицы из-за того, что кто-то в
очереди за шифоном сказал ей, что она жена вора. По юности ее околдовал
романтический ореол Османа, он ей казался таким всемогущим, а всемогущий
треть жизни отдал тюрьмам да лагерям. Нет, так бездарно сжечь свою жизнь
Закир не собирался. Он видел в снах свой дом, жену, детей, и женой он
представлял только Нору.
Он был признателен судьбе за то, что вовремя, пока не засосала трясина
блатной жизни, не наделал непоправимого, увидел истинное лицо Османа в тот
вечер в "Тополях", представил свой конец словно воочию: Турок стоял на самой
высшей ступени уголовного мира, вор в законе, коих в стране наперечет. Нет,
он никогда не хотел жить за счет людского страха. Пить и угощать друзей
Закир считал благородным только за свои кровные — в этом никто бы его не
переубедил. Ворованное даже у вора вряд ли доставило бы ему радость. Он шире
чувствовал и шире мыслил.
За два года Нора из школьницы превратилась в красивую, обаятельную
девушку. В институт она не поступала, как и Закир, спешивший в юности
утвердиться среди шпаны, а торопилась применить свои способности в моде.
Имела она тонкий вкус, чутье, интуицию, и руки у нее оказались золотыми, и
усердием Бог не обделил — для модистки все это очень важно. Планов, как
выйти замуж, не строила, поклонники и так не давали ей проходу.
"Стоит мне только захотеть..." — говорила она шутя менее удачливым
подружкам, озорно щуря красивые глаза.
Нравились ей больше парни образованные: студенты, молодые инженеры и,
конечно, ребята из окружения Раушенбаха, джазмены. Эти стиляги постоянно
отирались в "Люксе": что-то шили, подгоняли, укорачивали. О морячке,
влюбившемся в нее на новогоднем балу, она скоро забыла, хотя и получила от
него несколько невнятных писем, пахнущих океаном, на которые и не подумала
отвечать. Передавали дружки Закира ей и приветы от него; помнится, даже
угрожали, говорили: поменьше крути хвостом, не пыли, вот вернется Рваный --
он быстро твоим узкоштанным ухажерам даст окорот, но она по молодости ничего
не принимала всерьез.
И вот он вернулся, и Нора сразу почувствовала, что у него серьезные
намерения, ощутила и его влияние — куда-то вмиг подевались ухажеры. Нет,
вокруг нее теперь не было вакуума, как на том новогоднем балу, когда он
впервые заявился с Севера и подарил прекрасную чернобурку. Она по-прежнему
ходила в "Тополя", ее приглашали танцевать, но что-то изменилось у
окружающих в отношении к ней, погасли глаза у парней, а ей нравилось, когда
на нее смотрели жадно, не скрывая восхищения, и говорили комплименты.
Однажды в перерыве игры оркестра пожаловалась Раушенбаху на свое
нелепое положение незамужней вдовы, на что смешливый, ироничный Марик
ответил не задумываясь:
— Нора, милая, что ты хочешь, на тебе тавро: "Девушка Закира". Ты как
любимая наложница шаха, за чрезмерное внимание к твоей особе вмиг сделают
евнухом — с Закиром шутки плохи. Хотя к нам, джазменам, он относится
прекрасно, отчасти, наверное, из-за тебя, но мы каждый вечер играем его
любимое "Аргентинское танго", которое, как вижу, он танцует только с тобой.
И я честно скажу: вы неплохо смотритесь. Смирись, девочка, — и поспешил к
эстраде, где его уже ждали.
У нее к Закиру было двойственное отношение: ей нравилось, когда он,
особенно в ненастную погоду, подъезжал к салону, где она работала, на
черном семиместном "ЗИМ". Ныряя в теплое нутро лакированной машины, ей
нравилось ловить завистливые взгляды женщин. Нравилось ощущать на себе его
внимательный взгляд: он всегда был готов прийти на выручку, поддержать,
успокоить, понять. Нравилась и та независимость, которую она обрела в
молодежной среде, где во все времена самоутверждение давалось нелегко.
Понимала, что многим обязана своим неожиданным положением — "девушка
Закира". Но она как бы ощущала не только тавро на лбу, но и путы на ногах --
ее свободолюбивая душа противилась насилию. Она пыталась вырваться из
жесткой клетки навязанного внимания просто из чувства протеста — ведь ей
исполнилось только девятнадцать!
Не нравилось ей, когда он лихо проносился мимо ее дома на трофейном
мотоцикле "БМВ", купленном на шальные северные деньги у отставного
интенданта в чинах. Он позволял себе и в "Тополя" приезжать на вонючем
драндулете — так унизительно называла она приобретение Закира, и даже
предлагал ей прокатиться!
Прекрасно сохранившийся "БМВ" — еще куда ни шло, хотя она терпеть не
могла ни мотоциклов, ни мотоциклистов. Бесило ее другое. Умудрялся Закир и с
гитарой приходить в парк. Тогда он почти не появлялся на танцплощадке, играя
где-нибудь на боковой аллее для собравшихся дружков. В такие вечера она
просто ненавидела его гитару, а компанию возле него иначе чем шпаной не
называла, хотя там собирались разные люди. Играл Закир хорошо и голос имел
приятный. Но в то время, хотя в это сейчас трудно поверить, гитару называли
пошлым инструментом, атрибутом мещанства. "Играет на гитаре..."
Характеристика убивала наповал. Смешно? Конечно. Остается добавить, что в ту
пору в этой среде и милые имена Машенька, Даша, Катя тоже имели дурной
подтекст.
С каким бы наслаждением она расколола его ненавистную гитару! Ей
казалось, что он позорит ее перед всем светом, не меньше. Игра на гитаре, по
ее тогдашним понятиям, отбрасывала Закира к категории людей, с которыми даже
общаться унизительно, не то чтобы любить. Если бы она могла предположить,
что всего через пять-шесть лет гитара сделает такой взлет, какой, пожалуй,
не знал ни один музыкальный инструмент... Гитары просто сметут с эстрады
всю медь оркестров. А тогда ей так хотелось, чтобы он солировал на саксофоне
или играл на трубе, на худой конец, стучал на сверкающих перламутром
ударных. Говорила она ему об этом, предлагала переучиться — ведь Марик
уверял, что у Закира отменный слух. Куда там! Упрямый как бык отвечал:
— Ты не понимаешь души гитары.
— Душа — у гитары? У пошлого, мещанского инструмента?! — как зло
смеялась она в тот вечер.
А рваный шрам на щеке? В минуту плохого настроения она только его и
видела. Если бы она знала о старинной бурсацкой традиции, до сих пор
сохранившейся в Европе, особенно в Западной Германии, где наносят друг
другу сабельные шрамы, чтобы стать членом одного древнего рыцарского
ордена, и что такая примета означала принадлежность к избранным, наверное,
она не считала бы, что шрам портит его лицо. По крайней мере, в сердцах
перестала бы, наверное, говорить — бандитский шрам!
А как он одевался? Позор, да и только — почти та же ситуация, что и с
гитарой. Конечно, после ее уговоров, даже требований, он изменил кое-что в
своем гардеробе и теперь разительно отличался от закадычных форштадтских
дружков, но до круга Раушенбаха, ее друзей, ему было далеко. Насчет
тельняшки он и слушать ничего не хотел, хотя, подходя к ней, застегивал
пуговицу рубашки повыше, а когда она уж особенно сердилась, демонстративно
добирался до самой верхней и задушенным голосом спрашивал: "Довольна?"
В общем, воевали они между собой, как на золотых приисках, только без
винчестера.
Нет, не таким видела Нора своего избранника в мечтах, не таким...
Но однажды, все в тех же "Тополях", Раушенбах познакомил ее с двумя
москвичами, прибывшими к ним на преддипломную практику. В те годы великое,
усиливающееся и посейчас с каждым днем переселение народов не началось --
еще только предстояло найти знаменитый оренбургский газ. Даже съездить в
отпуск куда-то считалось большим событием, и появление молодых людей из
столицы не осталось без внимания. Теми москвичами оказались Пулат Махмудов
со своим неразлучным другом Саней Кондратовым.
Саня, шустрый арбатский парень, в первый же вечер завязал знакомство с
ребятами из оркестра, их объединял один интерес — музыка. Саня рассказывал
местным джазменам об оркестре Олега Лундстрема, о котором в ту пору ходили
невероятные легенды и слухи, и Александра Цфасмана. О ленинградской школе
джаза, где царствовал тогда Вайнштейн и уже пробовал силы джазовый
аранжировщик Кальварский. В общем, Кондратов знал, о чем говорил, — в
институте и у себя на Арбате он слыл знатоком и фанатиком джаза, имел
неплохую фонотеку, которой пообещал поделиться с новыми друзьями.
Наверное, приезд двух практикантов, будущих мостостроителей, никак не
отразился бы на судьбе Норы, если бы Закир в те же дни не был занаряжен в
подшефный колхоз на сенокос.
В парке Раушенбах познакомил их мимолетно, когда расходились по домам
после танцев; они, пожалуй, и не разглядели друг друга как следует, но через
день, в воскресенье, Марик отмечал день рождения — двадцатипятилетие.
Крупный юбилей, как шутил кумир оренбургских поклонников джаза. И день
рождения Раушенбаха явился событием провинциального города. По такому
случаю, чтобы не отменять в парке танцы, пригласили в "Тополя" на вечер
оркестр из пединститута. Многим хотелось попасть в компанию, где
развлекались весело, со вкусом, с фантазией. Были в этом кругу свои поэты,
художники, певцы, актеры, не говоря уже о музыкантах, — короче, молодая
интеллигенция, искавшая единения своих интересов, но пропуском сюда все же
служила любовь к джазу. За столом на дне рождения будущие инженеры очутились
рядом с Норой и ее подружкой. В конце вечера гостеприимный хозяин заметил,
что москвичам глянулись соседки, и, отозвав в сторону, рассказал о странном
положении Норы и о Закире Рваном и советовал особенно не углублять
отношений.
Может, поздновато предупредил учтивый Марик, а скорее все-таки судьба:
за долгий вечер успела пробежать искра между молодыми. Да и как ей не
пробежать: девушки юны, очаровательны, по-провинциальному милы, восторженны.
Профессия инженера еще не склонялась сатириками и тещами и не вызывала
ироническую улыбку у прекрасного пола, скорее — наоборот. Фантастика? Но
тогда можно было рассчитывать на успех, если обладал именем Миша или Жора,
ну, не успех, так фору перед другими парнями — точно. Такое вот
удивительное было время: гитара — пошлый инструмент, Машенька и Даша --
плохо, Миша и Жора — просто мечта, а инженер — не смешно. Уже оркестры
играли Дюка Эллингтона и Глена Миллера, интеллигенты читали Бунина и
Есенина, Ахматову и Мандельштама, а в закутке летнего буфета, в двух шагах
от эстрады, где владел сердцами молодых Раушенбах, пил пиво хозяин Форштадта
Осман Турок.
Ребята приняли к сведению сказанное Мариком: Кондратов знал, как
жестоки провинциальные блатные, помнил примеры из мира замоскворецкой
шпаны, и особенно с Ордынки, был там среди них и свой Рваный, только звали
его Шамиль. Но провожать все же пошли: неудобно было отступиться сразу,
веселились, танцевали всю ночь вместе, поняли бы девушки, что случилось, а
кому хочется выглядеть трусами.
В тот вечер особенно в ударе оказался Сани, ухаживавший за подружкой
Норы, Сталиной, — тут Марик запретов не налагал. Пулат подозревал, что его
друг, склонный к лидерству повсюду, и в компании хотел очаровать всех, а не
только Сталину, подавить своей эрудицией, знанием, столичностью, что ли,
мужское окружение Раушенбаха. К концу вечера он видел, что Саня достиг
своего: ему с восторгом внимал не только прекрасный пол, а уж Сталина не
отрывала от него восхищенных глаз, ловила каждое его слово.
За семь лет общения с Кондратовым, и в армии, и в институте, они, что
называется, спелись и понимали друг друга с полуслова. Оставаясь наедине с
девушками, Саня никогда не пытался принизить Пулата, выехать за его счет, он
тут ловко подыгрывал товарищу, как бы представляя и ему соло --
пользовались они и в обиходе джазовой терминологией. Так что и Пулат
выглядел привлекательно в глазах окружения, может, даже кому-то больше
нравился его стиль поведения, более сдержанный, уравновешенный. Постоянно
держать инициативу в руках — не всегда выигрышная ситуация. Сказанное
Пулатом попадало в точку, оказывалось к месту, он четче контролировал ход
разговора, что не всегда удавалось его экспансивному другу — того порой
заносило в сторону. Пулат, обладавший феноменальной памятью, в тот вечер
прекрасно читал стихи — его чтение часто поражало Кондратова, считавшего,
что поэзия и джаз друг другу сродни.
Через день они вновь встретились с девушками в "Тополях", впрочем,
подружки подошли сами, когда они в перерыве беседовали с оркестрантами.
Наверное, у них тоже созрели свои планы. Видя, что Нора увлекает Пулата на
объявленный дамский танец, Марик погрозил ей пальцем с эстрады, на что Нора
шутя ответила:
— Мне что, теперь из-за твоего дружка пообщаться с интересными людьми
нельзя?
Чувствовалось, что между Саней и Сталиной намечается бурный роман, она
ни на минуту не выпускала его руки, и такое внимание красивой девушки
льстило Кондратову. Пулат отметил, что у того до сих пор не было такой
очаровательной подруги. Не только дух Закира Рваного, но и его имя витало
между ними; все словно шутя, без особого нажима прохаживались в адрес Норы и
Пулата.
— Не бойся, не дам в обиду, — подыгрывала Нора, слегка прижимаясь к
Пулату.
— С именем такой красавицы на устах и умереть не жаль, — парировал
Пулат и видел, как краснеют щеки Норы.
В тот вечер чуть не произошла стычка с друзьями Закира. В какой-то
момент, когда девушки, увидев в толпе своих давних подруг, отлучились на
несколько минут в другой конец громадной танцплощадки, группа парней
оттеснила практикантов к ограде. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы
в разгар выяснения отношений не объявился Раушенбах.
Марик отвел кого надо в сторону и объяснил, что это его друзья и
познакомились они с девушками у него на дне рождения и, мол, о Закире они в
курсе, предупреждены, что это просто чисто приятельские, интеллигентные
связи со столичными ребятами. Дружки знали, что через Нору Закир общается с
джазменами, особенно с Раушенбахом, поэтому оставили практикантов в покое,
но, уходя, все же пригрозили:
— Смотри, Марик, если что — перед Закиром сам ответ держать будешь. А
за Нору он и брата родного не пощадит.
В тот вечер, возвращаясь домой, вернее туда, где они снимали комнату,
Пулат сказал неожиданно:
— Знаешь, Саня, я очень понимаю Закира Рваного, чей дух постоянно
витает возле нас. Я бы тоже сделал все, что в моих силах, чтобы Нора не
досталась другому.
— Ты что, дружище, влюбился? — спросил удивленно Кондратов.
— Может быть, но с той минуты, как нас предупредили, я держу себя в
узде. Не то чтобы испугался: у нас в народе есть поверье — чужое не
приносит счастья. В наших краях, бывает, кому-то невесту определяют чуть ли
не с детства, и грех встревать между сужеными. Никто не поймет. И тут
похожая ситуация: Нора же сама говорила, что он давно ее любит, еще с флота,
и замуж за него предполагает.
— Ну что за отсталые взгляды, прямо особый вид толстовства --
отступиться от любимой, если она предназначена другому. По мне, за любовь
драться, бороться нужно, что, впрочем, и делает неведомый нам Закир.
— Наверное, логика в твоих словах есть, но ведь что-то мы впитываем с
молоком матери, получаем из генетического кода, — продолжал гнуть свое
Пулат, как всегда рассудительно.
— А если бы Нора оказалась свободной, как Сталина? — нетерпеливо
спросил Саня.
— Тогда совсем другое дело. Я бы не только, как ты, закрутил роман, а
обязательно женился на ней. Божественной красоты девушка, у меня голова
кружится, когда она смотрит на меня, ничего подобного я до сих пор ни с
одной не испытывал...
— Плохи твои дела, Пулат. Если уж равнодушный азиат, как выражаются о
тебе блондинки нашего института, так заговорил про прекрасный пол...
— Наверное, ты прав, — всерьез ответил тогда Пулат, — и я решил не
искушать судьбу: неделю посижу по вечерам над дипломом, а ты развлекайся со
Сталиной, а там, глядишь, и вернется Закир Рваный, и все станет на свои
места. Если будут интересоваться, куда я подевался, придумаешь что-нибудь...
Так они и порешили.
Наверное, история на том и закончилась бы, и сегодня Пулат не мучился,
принимая на душу еще один грех, если бы через три дня Кондратов не рассказал
о неожиданном ночном разговоре Сталине. Никаких целей он не преследовал,
просто занесло, как обычно, не туда — случалось с ним такое, хотя он взял
со Сталины слово, что сказанное останется между ними. Куда там, да разве
можно держать в себе тайну, да такую, что кто-то готов жениться на твоей
лучшей подруге! Пожалуй, она посчитала бы такой поступок преступлением и
терзалась бы до конца дней своих. Но подобных тонкостей девичьего ума
Кондратов не предполагал. Женщина может устоять от многих самых невероятных
соблазнов, но от предложения выйти замуж... Тут их словно подменяют — куда
девается их осмотрительность, осторожность, взвешенность? И даже вскользь
сделанное предложение, намек будят в них дремавшую доныне фантазию — какие
они планы начинают строить, какие замки возводить, конечно, если интерес
совпадает! Если бы человеку, опрометчиво сделавшему предложение, удалось
как-нибудь заглянуть в прожекты, которым дал жизнь, толчок, он, возможно, в
ужасе бежал бы. И впредь вместо предложения протягивал бы брачный контракт,
в котором четко и ясно излагались бледные перспективы на ближайшие десять
лет.
Что-то подобное произошло и с Норой, и ее сердце, до сих пор не
принадлежащее никому, без раздумий было отдано Пулату, и только ему. Не
только у ее возлюбленного холодело в груди, когда она мягко, с придыханием
говорила "Пулат"... У нее самой туманилось в голове, когда она произносила
его имя, она шептала в день сотни раз: "Пулат"...
А какой она представляла совместную жизнь! Прежде всего радовалась, что
наконец-то покинет постылый Оренбург, Форштадт с его шпаной. Видела себя то
в Москве, то в Ташкенте, то во Владивостоке — Кондратов упоминал о
возможных местах распределения. Но чаще представляла себя в Москве. Саня
как-то проронил, что Пулата могут оставить на кафедре. Москва мыслилась ей
сплошным домом моделей — вот уж где она, наверное, могла развернуться со
своими фантазиями, каким бы знатным дамам и известным актрисам шила! Москва
для нее не пустой звук, не что-то далекое и чужеродное — у них в доме
иногда говорили о столице, потому что дед, занимавшийся чайным делом, имел
некогда особняк на Ордынке, потерянный в революцию. Она то воображала себя в
театрах Москвы в вечерних платьях необычайной красоты, то видела себя на
залитой огнями и сияющей рекламами улице Горького, которую Пулат с Саней
называли небрежно Бродвеем. То представляла свой будущий дом, где она
принимает гостей, друзей Пулата и его сослуживцев, и среди них Сталину с
Саней, — что и говорить, были у подружек и такие планы.
Мысли Норы то и дело уносились к Пулату, она строила самые невероятные
догадки, отчего он перестал ходить на танцы. Кондратов и тут напустил
туману, оттого подружки придумывали одну версию сентиментальнее другой, и во
всех вариантах, очень похожих на кино, хочешь не хочешь, а счастью
благородных влюбленных мешал злодей, косивший сено в подшефном колхозе. Ей
казалось, что дружки Закира застращали Пулата насмерть, да еще тайком, так,
что даже Кондратов об этом не ведал. А о том, что они могут запугать кого
угодно, и не только студентика из Москвы, Нора, живя на Форштадте, хорошо
знала. Отталкиваясь от подобной версии, она фантазировала: как безумно
влюбленный Пулат, страстно мечтающий, чтобы она стала его женой, не может
одолеть страх перед шпаной. Однажды на работе она подумала, что он, избитый
хулиганами, лежит у себя на квартире и, конечно, в таком виде не смеет
появляться ей на глаза. От неожиданного открытия она чуть не заплакала,
проклинала себя, что до сих пор не могла предположить подобного.
В тот день с работы она ушла пораньше и побежала на базар — как бы ни
унижал ее визит, она решила обязательно проведать Пулата. Ведь она считала
во всем виноватой себя и больше не хотела полагаться на случай, считала, что
пришла пора действовать, защищать свою любовь. Дома она отварила курицу,
напекла с помощью бабушки беляшей, наложила в банки домашних солений и
варений; после долгих раздумий даже достала из буфета бутылку вина и
вечером вместо танцев отправилась наносить визит. Она настолько уверилась в
своей версии, что испытывала такое небывалое волнение, такую искреннюю и
глубокую печаль, смешанную с жалостью и нежностью к своему возлюбленному,
что, когда увидела Пулата живым и здоровым, невольно заплакала и долго-долго
не могла успокоиться.
Пулат принялся успокаивать неожиданную, но желанную гостью: он гладил
ее волнистые, шелковые волосы, разбросанные по тонким плечам, пытался
вытереть слезы. Обнимая содрогающееся от рыданий тело, пьянел от ее близости
и чуть не плакал сам, растроганный вниманием, от жалости к ней и к себе.
Наконец, улыбаясь сквозь
...Поділитися у соцмережах
