Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...озными стадами и
отарами, а поскольку у государства подсчет скота по головам, то вместо
годовалой телушки и тщедушного барашка в загоне Яздона-ака то и дело
оказывался огромный бык или жирная, курдючная гиссарская овца килограммов
на сто двадцать. Не за красивые глаза, конечно, происходил обмен, но
Яздон-ака выигрывал, и крепко, бесперебойно снабжая свои точки свежим
мясом. Хитроумно выстроенный и разрекламированный конвейер — подсобные
хозяйства, откормочная база — магически действовал на многих, и думали,
что Яздон-ака придумал рецепт решения Продовольственной программы. Огромные
наличные суммы, вкладываемые в дело, удваивались ежемесячно — только так
понимал рентабельность, самоокупаемость Яздон-ака. Оттого старались хорошо
оплачиваемые искусные повара, потому вдруг сразу полюбился людям в округе
общепит.
Но тот, кто думал, что сфера интересов Яздона-ака связана только с
общепитом, грубо ошибался. Он крепко держал руку на пульсе района, начиная
от нефтебазы и кончая междугородным автобусным движением. Число маршрутов и
автобусов на автопредприятии, где работал главным инженером сын Яздона-ака,
Шавкат, увеличилось ровно в десять раз!
Председателем райпотребсоюза, как выяснилось позже, стал двоюродный
брат Яздона-ака, Салим, который тоже тогда присутствовал в махалле Сары-Таш
на встрече, организованной Халтаевым. Салим Хасанович и сам, конечно, был
не промах, но без Яздона-ака ему вряд ли удалось бы поднять обычный средний
райпотребсоюз на заметную высоту. Половина всех дефицитных товаров,
получаемых областью за прямые поставки партнерам за рубеж меда, арахиса,
лекарственных трав, кураги, кишмиша, кожи, каракуля, костей и прекрасного
белого вина "Ок мусалас", теперь попадала на склады Салима Хасановича.
Если бы хозяйственники имели такую же реальную власть, как и партийные
работники, то не происходила бы утечка умов из народного хозяйства в
партийный аппарат, и Тилляходжаев наверняка оказался бы выдающимся
предпринимателем, поскольку деньги он мог найти, что называется, на пустом
месте.
Однажды он попросил Пулата Муминовича срочно построить склады для
гражданской обороны, сказав, что экстренное задание поступило сверху. В
целях обороны — значит, быстро, качественно и в срок. И такие помещения,
оборудованные по последнему слову складской техники, возвели быстрее даже,
чем Яздон-ака ресторан.
Через неделю после сдачи объектов Пулата Муминовича вызвали в обком по
поводу ввода школ к новому учебному году. На совещании с грозным докладом
выступил начальник пожарной службы города: среди прочего он заявил, что
ставит обком в известность — с завтрашнего дня пломбирует помещения
торговой базы области как не обеспечивающие сохранность социалистической
собственности. Сообщение свалилось как снег на голову, выдвигали всякие
предложения, но ни одно не решало проблемы. Просили дать отсрочку на
полгода, но пожарник твердо стоял на своем и твердил, что пойдет на отсрочку
только под личную ответственность первого секретаря обкома.
Тогда Тилляходжаев и обратился с просьбой к Пулату Муминовичу: передать
временно торговой базе новые помещения складов гражданской обороны. Так
самые богатые склады с ключевыми товарами, дефицитом оказались там, где
хотел Наполеон.
Но Пулат Муминович и додуматься не мог, что это ловкий ход,
рассчитанный Яздоном-ака. Догадался он лишь тогда, когда стал получать
секретные письма о предстоящих удорожаниях хрусталя, мебели, ковров,
паласов, серебряных изделий, золота, кожи, парфюмерии, спиртных напитков,
одежды, обуви, трикотажа, — что ни год, дорожало то одно, то другое, иные
вещи сразу в два-три раза, чтобы через год вновь попасть под повышение цен.
Председатель Госкомцен страны так старался, что рвение его не осталось
незамеченным, и он получил Звезду Героя Социалистического Труда.
Пулат Муминович понимал, что на повышении цен, как на валютной бирже,
можно сказочно разбогатеть, если, конечно, заранее знать и побольше
попридержать товаров.
А понимал Махмудов потому, что в начале шестидесятых годов, когда ни о
каких предкризисных явлениях и инфляции не могло быть и речи, ибо, судя по
газетам, страна семимильными шагами спешила догнать и перегнать Америку, а
партия торжественно провозгласила, что нынешнее поколение советских людей в
восьмидесятых годах будет жить при коммунизме, произошло единственное, особо
не замеченное населением, двойное увеличение стоимости коньяка.
Пулат Муминович, получив секретное письмо из области, вызвал
председателя райпотребсоюза и попросил опечатать склады с остатками коньяка.
Хозяин торговли района удивленно развел руками и сказал:
— Помилуйте, какой коньяк, мы его весь продали: было у нас четыре
вагона, отставали от плана и весь выбросили в продажу. Жалко, себе пару
ящиков на свадьбу не оставил, — сокрушался тот искренне и тут же из
кабинета Пулата Муминовича вызвал главного бухгалтера.
Из бумаг выходило, что как раз вчера перевели в банк огромную сумму за
реализацию спиртных напитков. История и закончилась бы, если бы ночью его не
поднял звонок тестя, Ахрора Иноятовича. Он сказал, что располагает
достоверными сведениями о том, что торговые дельцы каким-то образом
пронюхали о предстоящем повышении цен, сосредоточили три десятка вагонов с
коньяком на базе его райпотребсоюза, подальше от Заркента, и ждут не
дождутся дня, чтобы сорвать огромный куш. Предупредил, что с утра к нему
приедет комиссия с чрезвычайными полномочиями, и потребовал, чтобы он сам
принял в ней участие. Факты подтвердились, и большая шайка торговых
работников тогда оказалась на скамье подсудимых.
Конечно, в те годы никто и помыслить не мог, чтобы железный Иноятов
общался с торгашами, — такое и врагам на ум бы не пришло. В чем бы ни
обвиняли высшие партийные власти, но только не в воровстве, коррупции,
нравственном разложении.
А если уж хозяин области надумал нажить миллионы, тут ему и карты в
руки. Кто посмеет чинить препятствия? Обо всем этом догадался Пулат
Муминович потом, когда арестовали и самого Тилляходжаева и ряд крупных
должностных лиц в аппарате обкома и на местах, в районах.
Только у начальника областного потребсоюза Ягофарова, шефа Салима
Хасановича, реквизировали на дому одних денег и ценностей на пять
миллионов рублей, не говоря о стоимости недвижимого имущества и
собственного парка личных автомобилей. Если уж у подчиненных брали по пять
миллионов, то у самого Наполеона в могиле его отца откопали сто шестьдесят
семь килограммов золота и ювелирных изделий, представляющих огромную
антикварную ценность. Прав, значит, оказался Халтаев, когда уверял, что
хозяин берет нынче только золотом.
Собрать за пять-шесть лет десять пудов золота непросто — этим надо
заниматься день и ночь, а ведь находил время еще руководить областью, по
площади равной Франции. Не дремал и свояк Наполеона, полковник Нурматов;
его взяли в области первым, с поличным, при получении ежедневной дани. За
пять лет он успел наносить домой взяток в портфелях и "дипломатах" на сумму
свыше двух миллионов рублей.
Читая судебную хронику, Пулат Муминович понял, почему склады базы
ювелирторга оказались у него в районе и почему здесь открыли самый большой
в области ювелирный магазин "Гранат", директором которого стал Махкам
Юлдашев, третий человек, обедавший тогда с ними и внесший недрогнувшей
рукой двадцать пять тысяч, чтобы Халтаев откупил у Наполеона район, на
который позарился Раимбаев. И только тогда, опять же с запозданием, он
понял, почему четвертый из компании Яздона-ака, Сибгат Хакимович Сафиуллин,
занял вроде никчемную должность директора районного банка, где через год
почти полностью сменился коллектив. В районе так и прозвали его: татарский
банк и потешались, что же это татары на сторублевые зарплаты польстились?
Оказывается, действительно, смеется тот, кто смеется последним. Сегодня
Пулат Муминович с горечью понимал, что Яздон-ака не всегда доставал из
тайников свои миллионы, чтобы выкупить перед очередным повышением золото,
хрусталь, ковры, мебель, кожу, водку, — имея в банке хитроумного
Сафиуллина, они играючи околпачивали государство, не вкладывая ни рубля.
Теперь, когда прошло время, никакая комиссия не установит хищений — их
просто не было, все кругом сойдется до копейки, на все найдутся правильные
документы. Мозговой трест клана — Яздон-ака и Сафиуллин — следов не
оставлял, работал чисто, так чисто, что Пулат Муминович у них под боком
ходил в дураках. Как, наверное, они измывались над ним, смеялись над его
простотой.
После ареста Тилляходжаева Халтаев и его дружки несколько приуныли, но
заметного страха не испытывали: знали, что у них все шито-крыто, за руки не
схватишь — поздно. Халтаев много раз по ночам, в форме, уезжал в Заркент --
видимо, помогал семье, родственникам бывшего секретаря обкома, а может,
спасал уцелевшие от конфискации остатки; не так был прост Наполеон, чтобы
отдать все сразу, — ошеломил с ходу десятью пудами золота и отвел
подозрение, а резервная доля, может, как раз у них в районе хранится.
Из окружения Яздона-ака пропал лишь Сафиуллин; через год после ряда
крупных арестов в области он не спеша, без суеты, оформил пенсию и исчез в
неизвестном направлении. Полномочия свои он сдавал по строгим нормам
перестроечного времени, и тем не менее к работе банка не предъявили ни
одного замечания, а проверяла комиссия из области. Наоборот, отметили
высокопрофессиональный уровень, не характерный для районных масштабов. Не
исключено, что, состоя в одной корпорации с Халтаевым, Сафиуллин теперь
проживал где-нибудь в пригороде крупной столицы в скромном, со вкусом
отстроенном особняке, но под другой фамилией — очень он был
предусмотрительным, дальновидным человеком. Пулат Муминович с ним больше
никогда не встречался после того памятного обеда, когда он попал в двойной
капкан Яздона-ака и Тилляходжаева, смутно представлял его облик. Сибгат
Хакимович даже семью свою не переселил в район из Заркента, каждое утро
привозил его зять в банк на собственной "Волге" — ни одного опоздания за
все время службы.
Три года как рухнула империя, созданная Наполеоном, и, судя по всему,
навсегда.
"Теперь-то кто тебя держит за горло, кто мешает жить, сообразуясь с
партийной совестью?" — задает Пулат Муминович себе вопрос.
Что сделал, чтобы восстановить свое доброе имя, почему не разгонишь
халтаевых, юлдашевых, юсуповых, обложивших тебя со всех сторон?
"Да что там разогнать... — грустно признался он себе. — Испугался
поехать в печально знаменитый Аксай, прогремевший на всю страну, когда
арестовали друга Тилляходжаева, Акмаля Арипова, любителя чистопородных
лошадей".
Скакунов своих, кровных, выросших на глазах, как дети, не пошел
выручать — опять опутал душу страх, боялся — спросят: а сколько он вам
отвалил за государственных лошадей?
"Доколе будешь жить в страхе?" — спрашивал себя Пулат Муминович и
ответа не находил. Вспомнил он и председателя каракулеводческого колхоза,
Сарвара-ака, человека преклонных лет, своего друга, умершего в прошлом году.
Приехал он однажды к нему в колхоз, а того на месте нет, говорят, болен,
дома лежит, и Пулат Муминович отправился навестить старого товарища.
Старик действительно оказался болен — избит, весь в синяках. Увидев
Пулата Муминовича, аксакал заплакал, не от боли — от обиды; говорит, какой
позор, унижение — избили на старости лет как собаку, седин моих не
пожалели.
Оказывается, Сарвар-ака, уставший от набегов людей Тилляходжаева --
Халтаева на каракуль, предназначенный для экспорта, припрятал большую
партию дивных шкурок — стыдился аксакал поставлять на аукцион второсортный
товар. Кто-то донес, и его жестоко избили, чтобы впредь так не делал, --
видимо, они думали грабить народ вечно.
Хоть с этим разберись в память о своем друге, лучшем председателе, с
кем создавали мощь района: ведь Сарвар-ака рассказал, кто избивал, кто был
свидетелем и кто подло донес на него.
Чем больше он задает вопросов, тем ниже клонится седая голова. Не ищет
сегодня он оправданий, ибо их нет, но всегда есть шанс остаться человеком
— для этого надо иметь волю, совесть, мужество, убеждения, принципы. Не
утверждает он сегодня: человек слаб, бес попутал, не приводит и прочие
удобные формулировки и отговорки.
"Помнишь, — говорит он себе мысленно, — однажды тебя даже рвало от
общения с ними, а теперь? Если и не пустил в душу, не погряз в воровстве и
взятках, все же делишь с ними дастархан, терпишь их рядом, твоя позиция --
"Ничего не вижу, ничего не знаю" — дала им возможность без зазрения
совести грабить район, наживать миллионы".
А сколько страна потеряла валюты на каракуле, который раздавали налево
и направо женам, дочерям, любовницам нужных людей и всяким дамам
сомнительной репутации, а твоих элитных скакунов Наполеон дарил ведь не
только Арипову, не один любитель скаковых лошадей оказался в стране, много
их завелось — партийных боссов с графскими замашками. С одного конезавода,
с таким трудом созданного, считай, миллион долларов украли.
Он смотрит на высокий дувал, красиво оплетенный мелкими чайными розами
и цветущей лоницерой, взгляд скользит дальше, в глубь хорошо спланированного
и ухоженного Хамракулом-ака сада. Какая красота, оказывается, открывается
глубокой ночью при яркой луне. Высокое небо, кажется, струит покой на
усталую землю, но нет покоя в душе Махмудова.
Пулат Муминович понимает, что если сейчас, сию минуту он что-нибудь не
предпримет, не решится разорвать путы и паутину, то так трусливо и гадко,
ощущая себя предателем, проживет всю оставшуюся жизнь.
Вдруг какая-то сила срывает его с айвана, и он решительно направляется
к хорошо освещенной калитке, ведущей во двор Халтаевых. Хотя они и соседи,
Пулат Муминович не бывал у него ни разу. На просторной веранде горит
вполнакала слабая лампочка, и Махмудов стучит в первое же окошко. Сон у
полковника чуток — тотчас распахивается дальнее окно, и высовывается
лохматая голова хозяина особняка; он сразу узнает Пулата Муминовича и молча
исчезает в темноте комнаты, а через несколько минут выходит уже одетый,
причесанный, собранный.
"Наверняка что-то случилось — не станет же секретарь райкома зря
поднимать из постели", — подумал он, увидев на веранде соседа.
— Что случилось? — спрашивает тревожно начальник милиции,
вглядываясь в бледное лицо Пулата Муминовича.
Две недели назад Халтаев провернул одну операцию, дерзости которой и
сам удивлялся. Пришли к нему родственники Раимбаева и предложили сто тысяч,
если он выкрадет того из тюрьмы и снабдит подложными паспортами семью. Не
все, значит, вытрясли из подпольного миллионера бандиты. Братья и сестры
Раимбаева не сидели сложа руки — успели купить дом в глубинке соседнего
Таджикистана. Многое продумали, учли, но вырвать брата из тюрьмы сами не
могли, потому и пришли к полковнику. За паспорта полковник попросил
отдельно — двадцать пять тысяч — и деньги потребовал наперед, знал:
получится не получится — назад не вернет. Имел он крепкие связи в Верховном
суде республики, туда и направился, захватив с собой пятьдесят тысяч.
Быстро вышел на нужного человека и предложил тому вставить фамилию
Раимбаева в список помилованных по разным причинам людей. Такие гуманные
постановления по ходатайству прокуратуры Верховный суд готовил почти
ежемесячно — многих виноватых, но раскаявшихся вернули семьям.
Но так легко добиться помилования не удалось — бумага проходила через
несколько рук, и второй раз испытывать шанс казалось рискованно: могли и
запомнить фамилию Раимбаева. Тогда решили пойти на откровенный подлог и
подкупили женщину, имевшую доступ к бланкам и печатям. Заполучив фальшивое
постановление об освобождении Раимбаева, полковник с братом заключенного
лично отправились вызволять бывшего миллионера из неволи.
Прибыли в исправительно-трудовую колонию в воскресенье поутру, когда
меньше начальства. Поначалу все шло как по маслу, даже побежали в зону за
Раимбаевым, но в последний момент случайно заявился какой-то молоденький
лейтенант караульной службы и, ознакомившись с бумагой, решил съездить
домой к начальству, получить визу. Как-никак Раимбаева осудили на пятнадцать
лет, и на таких помилования приходили редко.
Как только офицер отбыл с постановлением, рванули с места и Халтаев с
Раимбаевым-младшим. Помощника полковник довез только до ближайшей остановки,
а сам прямиком махнул в Ташкент, выжимая из "Волги" невозможное: знал, что
завтра же могут выйти на него. Приятель из Верховного суда оказался дома,
полковник объяснил, что к чему, и вдвоем они поспешили к молодой женщине,
снабдившей бланками и печатями. Повод для визита имелся — обмыть удачную
операцию и вручить оставшуюся часть оговоренной суммы — пять тысяч. Чтобы
усыпить бдительность соучастницы, банковскую упаковку пятидесятирублевок
вручили сразу и уехали пировать за город. Там, на природе, после выпивки ее
и убили, а труп сожгли. Не оставили никаких следов — что и говорить, опыта
полковнику не занимать, да и человек из Верховного суда раньше преподавал
криминалистику будущим следователям.
"Может, столь ранний визит из-за Раимбаева и исчезнувшей женщины из
Верховного суда?" — пробегает у Халтаева лихорадочная мысль.
Махмудов окончательно освободился от страха и сомнений и поэтому сказал
спокойно, как обычно:
— Я думаю, полковник, вам известно, что следственная группа,
работающая в республике из Москвы, предупредила: кто добровольно и искренне
вернет неправедным путем нажитые деньги, будет избавлен от уголовного
преследования.
— Значит, и до нас добираются, — глухо роняет Эргаш-ака и мысленно
радуется, что не с Раимбаевым связан приход Пулата Муминовича.
Секретарь райкома, занятый своими думами, пропускает слова Халтаева
мимо ушей.
Начальник милиции не выносит долгого и тягостного молчания собеседника
и спрашивает вдруг:
— Что, вас наши старые друзья из прокуратуры предупредили?
Пулату Муминовичу, наверное, следовало смолчать или ответить
неопределенно, слукавить, но сегодня он не хочет ни врать, ни юлить и
поэтому отвечает прямо:
— Нет, никто не предупреждал. Мои друзья, к сожалению, не знают, что я
живу двойной жизнью, иначе бы давно перестали подавать руку. Просто я сам
решил, что жить так дальше нельзя. Я виноват, что потворствовал вам, я и даю
вам шанс избавиться от позора и тюрьмы. Рано или поздно все равно правда
выплывет наружу.
Халтаев вмиг преобразился — куда сонливость и страх подевались.
— Пулат-ака, возьмите себя в руки, не губите ни себя, ни друзей. Мы
ведь тоже, считайте, вас из петли вытащили, не будь нас, наверное, валили бы
сейчас, в эпоху гласности, лес где-нибудь в Коми АССР или еще в какой
тмутаракани... Пулат Муминович, вы же умный человек, в Москве учились,
столько лет в партии, поймите: пройдет пять, от силы — десять лет, и все
вернется на круги своя. Поверьте мне, мы еще будем с вами со слезами на
глазах возлагать венки, как жертвам реакции, к памятникам Тилляходжаева,
аксайского хана Акмаля и хана из Каратепе, а уж "отца нации" будем чтить
вечно, как не менее святого, чем для Индии Ганди. Успокойтесь, Пулат-ака,
давно прошел первый шок и повальное признание своей вины за украденные
хлопковые миллиарды.
Теперь умные люди разработали программу: во всем винить центр, мол, это
они заставляли нас губить землю и для них, мол, старались воровать наши
бедные секретари ЦК и секретари обкомов и горкомов. А если и нашли у наших
на дому миллионы и по нескольку пудов золота, так это они, выходит,
старались для нации, для узбекского народа, только не успели пустить в
дело: построить больницы, школы, опять же рука Москвы помешала. Вы же
видите, дорогой Пулат Муминович, как грибы после дождя плодятся разные
неформальные организации, объединения, и все те, кем еще могут
заинтересоваться следователи прокуратуры, дружно повалили с крупными паями в
эти общества. Теперь попробуй их тронь! Они радетели национальных интересов
народа!
Я вот тоже в три самых видных общества вступил и в каждом не поскупился
— вручил на расходы лидерам не меньше, чем раньше давал московским гостям
по указанию Анвара Абидовича. Нынче я тоже среди активистов народного
движения за перестройку, попробуй меня взять — скажут, народных борцов за
справедливость прячут за решетку. Политика сама по себе вещь тонкая,
деликатная, а замешенная на национальном вопросе, она что динамит; надо
осторожно действовать, не так-то просто взять нас за жабры. Не только мы,
коррумпированный элемент, как нас называют в газетах, но даже преступный
мир, уголовники, среагировали, ухватились за эту палочку-выручалочку. Все
кинулись разыгрывать национальную карту.
У вас расшалились нервы, давайте выпьем, посидим до рассвета за
бутылкой, а утром поговорим о чем угодно, и о покаянии тоже. Не так уж плохи
наши дела: мы ведь не безмозглые люди, два года прошло, все следы замели, а
если боитесь, что сам Тилляходжаев дрогнет, выкиньте из головы — на
интересе его язык завязан, не скажет больше того, что надо. Помните, он
говорил часто: ваш район — заповедная зона! Нет, сюда он прокуратуру не
наведет. Прокуратуре без нас дел хватает, мы что — мелкота. Они с верхним
эшелоном разобраться никак не могут: не хватает ни времени, ни сил, ни
кадров. Да и борьба идет в Ташкенте и Москве не на жизнь, а на смерть.
Прокуратуре самой впору о помощи просить — у многих ретивых там жизнь на
волоске, а у других от бессилия и руки уже опустились. Как ни крути, а суды
все-таки в наших руках. Я ведь знаю, что и сам прокурор республики и его
заместитель чудом остались живы, когда после отравления попали в больницу.
Одного успели вирусным гепатитом наградить зараженными шприцами, хотя
кололи и того и другого. Главные уколы были впереди, да почувствовал
неладное их товарищ, милицейский генерал, привез своих врачей, лекарства,
шприцы, стерилизаторы, и охрану поставил у палаты, и переговорил как
следует со всем персоналом больницы, вплоть до кухни. Тоже, видимо, смотрят
фильмы про мафию, разгадали наш замысел. Так что не бойтесь — не до нас им
сейчас.
— Я не этого боюсь. Боюсь жене, детям, людям в глаза глядеть. Впрочем,
я не пришел к вам обсуждать, что мне делать. Я решил твердо и вас
предупредил: после обеда поеду в обком, покаюсь, будь что будет.
Чувствуя непреклонность секретаря райкома, Халтаев вдруг пошел на
попятную:
— Я ведь тоже не железный человек, весь извелся, ночей не сплю, боюсь
— то ли прокуратура подъедет, то ли бандиты, как к Раимбаеву, нагрянут, у
них со мной счеты особые. Не успели вы на веранду подняться, как я с
пистолетом к окну. Но если уж вы решили покаяться, и я с вами в компанию:
небось пронесет, помилуют, людей не убивал... Впрочем, я знал одну тайну,
за которую мне наверняка снисхождение выйдет...
Пулат Муминович не проявляет ни интереса, ни страха, думает, что опять
его происхождением шантажировать собираются, и потому молчит.
Полковник, вновь теряя самообладание, спешит:
— Уже три года на Лубянке Арипов не выдает тайны, где у него деньги
спрятаны. А я знаю, случайно дознался, когда доставлял Цыганку из ваших
племенных конюшен в Аксай. Коня сутки по прохладе гнали с одним доверенным
Акмаля-ака, по пьянке он мне проболтался.
— Да, пожалуй, за такое сообщение действительно многое могут
простить, — оживляется Пулат Муминович — он ведь знает, о какой
астрономической сумме идет речь.
— У меня от вашего решения, Пулат-ака, сначала все похолодело внутри,
а теперь огнем горит — не шуточное дело вы затеяли, вот будет шум на всю
республику, давайте выпьем, нам сейчас не помешает. У меня в холодильнике
как раз бутылка "Золотого кольца" есть — Салим Хасанович личными запасами
поделился.
— Наверное, ты прав, Эргаш, выпить нам не мешает, непростая мне ночь
выпала, и день предстоит не легче... Мужчина должен быть верен слову и хотя
бы к старости понять, что выше чести ничего нет, даже свобода, жизнь...
— Да, да, верно, — поддакивает рассеянно Халтаев. — Так я пойду,
вынесу бутылочку, а вы на огороде сорвите помидоры, огурцы, болгарский
перец, лучка, райхона, быстренько салат аччик-чичук организуем — к водке
лучшей закуски не знаю.
Полковник исчезает в темном провале распахнутой настежь двери
прихожей, а Пулат Муминович направляется на зады, в огород. Он знает причуды
Халтаева — тот ест зелень, овощи, только что сорванные с грядки, впрочем,
за годы общения с ним и Махмудов привык к этому; Миассар тоже направляется
сразу на огород, когда Халтаев ужинает у них.
Хозяйство у соседа крепкое, ухоженное, помидорные грядки аккуратные,
каждый кустик подвязан к колышку, как на селекционной станции, только без
номерка. И сорт у него необычный, юсуповский, по полкило тян
Поділитися у соцмережах
