Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
... внести ясность в анкету. Нет, в
последний раз он все-таки говорил не Сане, а будущему тестю, Ахрору
Иноятовичу; спросил прямо, не повредит ли его высокому положению такой факт
биографии зятя? На что отец Зухры только рассмеялся и сказал, что рад, что
жених дочери — сын достойных родителей, а на предложение обнародовать
все-таки сей факт сказал: зачем, мол, ворошить старое — сын за отца давно
не ответчик.
И вот когда он достиг высот, забыл старую детдомовскую историю и
Инкилоб Рахимовну, сжился со своим новым отчеством, объявился свидетель,
знавший отца и его деяния. Неожиданный факт биографии секретаря райкома,
скрытый при приеме в партию, могли истолковать по-разному, конечно, есть у
него враги и в районе, и в области, многие зарятся на район с отлаженным
хозяйством — на готовенькое всегда желающих хватает.
"А может быть, и не скрыл от партии?" — появилась потом спасительная
мысль. Он же чистосердечно рассказал отцу Зухры о своей биографии, ничего
не утаил, и про Инкилоб Рахимовну поведал, а Ахрор Иноятович ведь не просто
коммунист, а коммунист над всеми коммунистами области, секретарь обкома,
участник нескольких съездов партии, депутат. Но только кто поймет Пулата
Муминовича давно нет в живых всесильного Иноятова, еще скажут — имел Ахрор
Иноятович корыстную цель, скрывая факт биографии Махмудова, потому что
выдавал невзрачную дочь за перспективного молодого специалиста, получившего
образование в Москве. Сегодня он понимает, что нельзя партию отождествлять
с тестем, но тогда казалось: признаться Иноятову — значит признаться
партии; думалось, он вечен, незыблем. Конечно, садовник знал, чей он зять,
и оттого много лет молчал — кто бы посмел бросить тень на мужа любимой
дочери секретаря обкома...
Пулат Муминович не на шутку испугался: казалось, шла под откос вся
жизнь, которую все-таки сделал сам, без Иноятова, и орден Ленина он считал
заслуженно заработанным. Последние двадцать лет каракуль из его района на
пушных аукционах Европы шел нарасхват, особенно цвета "сур" и "антик", а
ведь это его заслуга — он поддержал самоучку-селекционера Эгамбердыева и
взял каракулеводство под контроль и опеку, когда кругом только о хлопке и
пеклись. За валюту, за каракуль, за высокоэлитных каракулевых овцематок, что
давало стране созданное им племенное хозяйство, как считал Пулат Муминович,
представили его к высокой награде.
А теперь все находилось под угрозой. Пойти в обком и задним числом
попытаться внести ясность в свою биографию — вроде логичный ход, но Пулат
Муминович знает, что это не совсем так — изменилось что-то в кадровой
политике за последние три года с приходом нового секретаря обкома в
Заркенте. Направо и налево, словно в своем ханстве, раздает он посты и
должности верным людям. Чувствует Пулат Муминович, что давно тот
присматривается к его крепкому району и не прочь бы при случае спихнуть
его, да повода вроде нет, и авторитетом Махмудов пользуется у людей;
донесли, что народ Купыр-Пулатом называет его. Нет, идти самому к
Тилляходжаеву и объяснять давнюю историю не следовало, можно было и в
тюрьму угодить — столько лет держал садовником бывшего сослуживца отца,
расстрелянного как врага народа, да еще про золото придется рассказать --
пойди докажи, что не брал из тайника Хамракула-ака ни одной монеты. А думает
он так, потому что есть примеры, когда оговаривали ни в чем не повинных
людей, не угодивших новому секретарю обкома.
С этого дня, радостного и горестного одновременно, в душе Пулата
Муминовича поселился страх, ну если не страх, то пришла неуверенность — он
словно ощущал за собой догляд.
Кладовщик Рахматулла из райпотребсоюза, тихо погасив крупную растрату,
продал дом и переехал с семьей в Наманган, а Хамракул-ака, живший по
традиции с младшим сыном, по-прежнему работал у него в саду, но на глаза
старался не попадаться, впрочем, это удавалось без особого труда: Пулат
Муминович уходил рано, приходил затемно, но работу садовника ощущал.
Прошло полгода, история эта начала забываться, стал он носить орден и
даже привык к нему, хотя смутное предчувствие беды его не покидало. Нервное
состояние не могло не отразиться на поведении, он стал раздражителен,
появилась мнительность: повсюду в словах и поступках окружавших его людей
чудился подвох. Первой перемену в настроении мужа заметила Миассар, но ей
он объяснил причину переутомлением — и правда, второй год работал без
отпуска. Наверное, протянись история еще месяца два, Пулат Муминович не
выдержал бы, пошел если не в обком, то в ЦК и объяснился: как человек
честный, он мучился от сложившегося положения. Понимал двойственное
положение свое как руководителя и просто человека. Наверное, следовало
уехать из этих мест или вообще отказаться от партийной работы по моральным
причинам. Но что-то постоянно удерживало его от решительного поступка,
парализовало волю. Мучила неопределенность судьбы садовника, если он пойдет
в обком или ЦК. Ведь тот не только рассказал его тайну, но и открылся сам, и
следовало отдать набожного старика в руки правосудия за сокрытое золото, но
от одной мысли, что Хамракул-ака попадет в руки соседа Халтаева, Пулат
Муминович приходил в ужас. Старик садовник назвал бы его предателем и
проклял — ведь не выдал сорок лет назад Акбар-хаджа, а сын...
Так крепко сплелось личное и государственное, долг и милосердие, что
Пулат Муминович, откровенно говоря, растерялся. Но ситуация разрядилась
неожиданным образом: его пригласили в обком партии на беседу с самим
Тилляходжаевым. И выручил его тогда, вспоминает Пулат Муминович, начальник
милиции Халтаев.
Часть III
Через год после разнузданной пьянки в доме секретаря обкома Пулат
Муминович отдыхал у моря, в санатории "Форос", недалеко от Ялты. Прекрасная
здравница закрытого типа находилась на берегу моря, в роскошном саду. Рядом
проходила граница, что весьма кстати для важных отдыхающих, и посторонних
тут не было, одна вышколенная обслуга, контингент же однороден — партийная
номенклатура. Работают в своей среде, живут среди себе подобных и отдыхают
также замкнуто, кастово.
Здесь он познакомился с одним высокопоставленным работником аппарата
ЦК Компартии Казахстана, сдружились они при весьма любопытных
обстоятельствах. Пулат Муминович на второй день после ужина одиноко стоял
возле розария, раздумывая, куда бы пойти, то ли в кино, то ли в бильярдную,
когда к нему подошел этот самый человек и поздоровался на чистейшем
узбекском языке. Оказалось, он родом из Чимкента, где бок о бок давно, уже
не одно столетие, живут казахи и узбеки.
Не успели они разговориться, как новый знакомый вдруг сказал, вроде бы
некстати:
— Как велика сила дружбы народов, как она расцвела!
Пулат Муминович от неожиданности чуть не выронил бутылку минеральной
воды, что давали им на ночь. "Мне только пустой трескотни недоставало на
отдыхе", — подумал он, теряя интерес к импозантному товарищу и сожалея о
знакомстве.
Но тот, умело выдержав паузу, продолжил:
— Посмотрите, вон два якута — они не спеша отправились в бильярдную.
Вот шумные армяне столпились вокруг рослого мужчины в светлом костюме, а
грузины расположились в той дальней беседке — они облюбовали ее сразу;
сейчас, наверное, кто-то принесет вино, и они будут петь грустные,
протяжные песни — хотелось бы попасть к ним в компанию. Дальше — степенные
латыши в галстуках чинно выхаживают на аллеях, их чуть меньше, чем армян и
грузин; эстонцев приблизительно столько же, но пока они избегают тесных
контактов и с латышами, и с литовцами — я наблюдаю за ними уже неделю. А
вон украинцы — их так много, что они держатся несколькими компаниями.
Подобный расклад можно продолжить, но ограничусь, вы и сами все видите,
остается — Восток, Средняя Азия, вот я и присоединился к вам — теперь и мы
наглядно демонстрируем великую дружбу народов.
— Не боитесь? — спросил Пулат Муминович на всякий случай, словно
осаживая того, страшась провокаций.
— Нет, не боюсь, область национальных отношений — моя профессия. Я
доктор наук, крупный авторитет в республике.
— Любопытно, в своих трудах вы излагаете подобные же мысли?
— Упаси господь, идеология — одно, а жизнь — другое. Мы, ученые,
вроде соревнуемся, кто дальше уведет ее от реальности.
— Ну, вы преуспели, доктор все-таки...
— Не скажите, кто преуспел, — уже академик, член-корр...
И оба рассмеялись.
Злой, острый ум оказался у нового знакомого; жаль, что цинизм уже съел
его душу, подумал в первый же вечер Махмудов.
Нет, сегодня Пулат Муминович вспомнил К. совсем не из-за возникших в
стране сложных национальных отношений, тогда даже сам К. при невероятном
цинизме, наверное, не предполагал возможных событий в родной Алма-Ате.
Никто, кроме самих армян и азербайджанцев, не знал и о существовании
Карабаха. Кто мог предвидеть волнения на национальной почве в республиках
Прибалтики? А проблема языка, заостренная украинскими и белорусскими
писателями! Впрочем, эта проблема касалась и его родной республики,
Узбекистана. А волнения крымских татар, требующих возврата на Родину...
Пулат Муминович вспомнил К. по другому поводу. Работал тот в аппарате
ЦК долго и собирался там просидеть до глубокой старости. Надежно, выгодно,
удобно — даже лучше, чем в сберкассе, шутил таким образом сам К. За годы
работы в аппарате, сменив несколько параллельных отделов, как никто другой,
К. знал закулисную жизнь партийной элиты, высших эшелонов власти в
республике. В том, что он умен, наблюдателен, ему трудно было отказать.
Темой он владел — по выражению самого К.
Конечно, постоянно общаясь, они не могли не обсуждать положение дел у
себя в республиках, не говорить о своих лидерах, хорошо известных в стране,
между которыми шло негласное соперничество во всем. Один из них остро
переживал свое затянувшееся не по сроку кандидатство в члены Политбюро --
оба отдыхающих это хорошо знали.
Пулат Муминович, находившийся с прошлого года в щекотливом положении и
человек куда более осторожный, чем К., больше слушал, мотал на ус, отдавал
инициативу в разговорах товарищу из Алма-Аты. Всякий раз, если беседа об
Узбекистане приобретала остроту, он говорил:
— Уважаемый К., что я могу знать из своего районного захолустья, мое
дело: привесы, надои, центнеры, посевная, уборочная, тепло, газ, жалобы
низов. Большая политика идет мимо нас...
Человек из Казахстана, наверное, догадывался, что Пулат Муминович
уходит от разговора, но у каждого в жизни свои резоны, а время тогда еще
располагало к откровениям. Впрочем, не исключено, что К. знал об Узбекистане
гораздо больше, чем Махмудов, — Чимкент всего в полутора часах езды от
Ташкента.
Как бы то ни было, К. постоянно крутился возле острых и опасных тем,
что не раз настораживало секретаря райкома с урезанными правами, но,
видимо, что-то жгло того изнутри, и он шел то ли к своей погибели, то ли к
взлету, если, конечно, времена изменятся. Рискованные они вели беседы.
Однажды по какому-то поводу у Пулата Муминовича вырвалось:
— А у нас все дела, особенно кадровые, решает только первый --
секретарей ЦК меняет по своему усмотрению.
К. задумчиво произнес:
— Прекрасно — сам решает проблемы.
Пулат Муминович вспылил:
— Не пойму, все это похоже на беспринципность: то вы за
коллегиальность, за партийную демократию, то за ханское единовластие, что
же тут хорошего?
К. не растерялся — видимо, он ожидал такую реакцию.
— Дело в том, мой дорогой курортный друг, что у нас республикой
руководит не первый, а его помощник, — вот что ужасно. Секретарями ЦК,
депутатами помыкает по существу авантюрист, казахский Гришка Распутин.
Беспринципный и алчный человек, он даже личную почту Кунаева и политбюро
вскрывает, — какие могут быть тут государственные тайны...
— Как — помощник? — Пулат Муминович не верил своим ушам: скажи кто
другой, он бы поднял того на смех, но К. знал, что говорил.
— Да, да, помощник, самый простой, для полной объективности добавим
еще одного человека, имеющего на первого тоже огромное влияние. Некий
полковник, начальник особого патрульного дивизиона ГАИ, сопровождающий
хозяина республики повсюду. Вот они вдвоем, опираясь на свои джузы, по
существу и правят Казахстаном, хотя казахов в республике — одна треть
населения.
В тот вечер в "Форосе" Пулат Муминович долго анализировал сказанное К.;
тот даже не взял с него слово, что разговор останется между ними, как
заведено в подобных случаях. Но сомнения разрешились неожиданным образом:
вспомнил, что однажды в "Правде", осенью 1964 года, — он ясно видел
разворот третьей страницы, такое она произвела на него впечатление, --
читал большую уничтожающую статью о казахстанском руководителе, о методах
его правления: он просто во всех областях посадил родственников, друзей,
людей из своего джуза, и все они назывались в газете пофамильно, хотя
длинный список включал лишь секретарей обкомов, горкомов и должностных лиц
на правительственном уровне.
И вот почти через двадцать лет, узнав от К. о новом витке правления
хозяина республики, Пулат Муминович не удивился — все сходилось.
Поразился он запоздало одному: как же после разгромной статьи (в
прежнее время порядочные люди стрелялись или, как минимум, подавали в
отставку) этот руководитель уцелел: все-таки "Правда" — орган ЦК КПСС?
Странно, что такая логичная мысль никогда не приходила ему в голову
раньше, а задумался он лишь в "Форосе", с подачи К. Ответ, конечно, нашелся,
единственный и верный.
После выступления "Правды" через месяц в Кремле сменилась власть,
Хрущева скинул Брежнев, личный друг Кунаева. Явилась новая догадка — не
причастен ли и сам казахстанский правитель к неожиданному падению Хрущева и
взлету своего друга Леонида Ильича?
Но столь откровенный вопрос испугал Пулата Муминовича, и он схоронил
его в душе. Он даже не посмел поинтересоваться на этот счет у К. — тот
наверняка прояснил бы ситуацию...
Но сейчас глубокой ночью во дворе своего дома ему уже не нужны были
какие-то дополнительные разъяснения: ведь, читая о декабрьских событиях
позапрошлого года в Алма-Ате, когда всплыло на поверхность все о первом
секретаре ЦК и подтвердилось сказанное пять лет назад К. и о помощнике, и о
полковнике, он знал даже такое, о чем вряд ли догадывался и сам К. На деле и
соперничество с Рашидовым оказалось показным, на публику, — ладили они
между собой вполне. Установлено, что хозяин Казахстана отправил в Ташкент на
воспитание своего племянника — совсем в традициях ханского Востока. И
племянник получил пост начальника общепита столицы — возможно,
привередливый читатель усмехнется: тоже мне, мол, пост. Но не следует
торопиться с выводами: владыка знал, чем одаривал. Только один из
подчиненных племянника, некий Насыр-ака, возглавлявший районный общепит в
старом городе, за свои личные деньги построил под Ташкентом свинокомплекс
стоимостью полмиллиона рублей. С размахом жил человек, не ждал решения
Продовольственной программы, знал, что с лихвой окупит вложенное. Удвоил,
утроил бы капитал, да времена изменились. Пришлось государству взять на
баланс нигде не зарегистрированный объект — и такие подарки случаются.
Соревновались-то они в том, кто больше государственных денег
растранжирит, кто больше пыли пустит в глаза. Построил, например, Верховный
в Ташкенте баню в восточном стиле, причудливой архитектуры, так хозяин из
Алма-Аты тут же отгрохал более современный и комфортабельный комплекс с
банями, саунами, бассейнами, "Арасаном" назвал.
Надо отдать должное, ташкентский хан почти всегда опережал
алма-атинского, но зато казахский хан строил роскошнее. Правда, по двум
объектам Верховный перещеголял своего алма-атинского приятеля — такого
сказочного Дворца дружбы народов и роскошного филиала музея В. И. Ленина не
только в Алма-Ате — во всей стране не сыскать. Правда, ни тот, ни другой не
считались с тем, что народу не хватает жилья, больниц, детских учреждений.
Попытался ташкентский хан затмить и прелести высокогорного Медео, бросил
силы и мощь на Чимган, да не успел.
Пулат Муминович все-таки вспомнил "Форос" по другому случаю, потому что
там еще раз решалась его судьба, его жизнь.
Нельзя утверждать, что после памятной ночи в доме секретаря обкома
жизнь его круто изменилась — перемен даже Миассар не обнаружила, разве что
чаще стал наведываться в дом Халтаев, но это отнесли за счет соседства. Его
положение даже укрепилось: Анвар Абидович не раз в официальных выступлениях
ставил его район в пример, называл его хозяйства маяками в области. А в
личных беседах и застольях открыто провозглашал Махмудова другом, примерным
коммунистом.
За год Тилляходжаев пять раз посетил его район и все пять раз приходил
к нему в гости домой, причем ни разу не зашел к Халтаеву, хотя ведал, что
тот живет через дувал. Он знал, что в районах не только каждый шаг первого
оценивается, а даже жест.
"Я должен поддерживать ваш авторитет", — говорил он всегда Пулату
Муминовичу.
Не ощущал Махмудов и назойливого опекунства Халтаева: может, выжидал,
присматривался полковник, а может, за его спиной, от его имени что-то и
делал — ведь слух, что теперь он в друзьях с секретарем райкома, тоже
пронесся в округе. Серьезных стычек с ним Пулат Муминович не помнит, но под
нажимом полковника пришлось отдать общепит района Яздону-ака. Через полгода
появился еще один товарищ Яздона-ака, Салим Хасанович, из тех, что обедал
тогда в чайхане махалли Сары-Таш, — ему пришлось уступить райпотребсоюз.
Хотя вроде и не выпускал Махмудов бразды правления из рук, но с каждым днем
все больше и больше ощущал себя марионеткой. Это сознание мешало жить,
чувствовать себя мужчиной, человеком, коммунистом, и вновь возникли мысли о
самоубийстве — иного выхода он не видел.
Пятый визит Анвара Абидовича в район и послужил причиной очередной
депрессии, и опять с мрачными намерениями он оказался в Крыму. Случилось
это за месяц до отъезда в "Форос".
Прибыл Тилляходжаев в район неожиданно, без предупреждения, и не один,
хотя обычно его помощник ставил в известность о поездке своего шефа, давал
указания насчет обеда, выпивки, советовал, кого пригласить за стол, а кого,
наоборот, не допускать. Впрочем, секретарь обкома появился в тот
злопамятный день даже без помощника; потом-то стало ясно, чем был вызван
поспешный наезд гостей.
Прибыли они в "Волге" Акмаля Арипова — тогда Пулат Муминович впервые и
увидел воочию аксайского хана, хотя и слышал о нем много, слишком много.
Белую "Волгу" эскортировала юркая машина защитного цвета, на манер военных
джипов, и держался джип чуть в отдалении, стараясь не лезть на глаза. И
возле райкома пятеро из машины сопровождения стояли особняком, но не
сводили глаз со своего хозяина. Рослые, крепкие мужчины, у одного на боку
висела японская переговорная система, действующая в радиусе ста километров,
а если внимательно вглядеться, можно было заметить, что они вооружены,
впрочем, две автоматические винтовки лежали на заднем сиденье, и
чувствовалось, что их не таили.
Нукеры — обычная свита Арипова, на этот раз малочисленная.
У Пулата Муминовича, увидевшего несколько смущенного Наполеона и
державшихся в тени платана сопровождающих людей Арипова, в первые минуты
сложилось впечатление, что аксайский хан заскочил на минутку в Заркентский
обком, вырвал Тилляходжаева из кресла и, не слушая его возражений, заставил
ехать к нему в район.
Вот только — зачем? Впрочем, скоро он догадался, и догадка Пулата
Муминовича оказалась абсолютно верной.
— Ну, Пулат Муминович, с тебя причитается, какого гостя к тебе привез,
знакомься, — секретарь обкома пытался скрыть растерянность и оттого
бодрился, желал выглядеть в глазах Арипова могущественным на территории
своей области.
Плотный, коренастый человек, очень просто одетый, кривя усмешку, явно
относящуюся к Наполеону, подал Махмудову руку и с достоинством сказал:
— Арипов Акмаль. Много слышал о вас, Пулат Муминович, и о вашем
преуспевающем районе. Еду в Назарбек по делам, по пути решил заглянуть к
вам, а мой старый друг, Анвар-джан, ваш хозяин, вызвался меня сопровождать.
Не обессудьте, что без приглашения, без предупреждения нагрянули.
— Милости просим, — Пулат Муминович широко распахнул двери райкома
для незваных гостей, чувствуя, что визит ничего хорошего не сулит.
В кабинете то ли по рассеянности, то ли намеренно Наполеон занял
кресло Пулата Муминовича, и секретарь райкома приткнулся сбоку стола, рядом
с телефонами. Маневр не остался не замеченным Ариповым, и он снова
усмехнулся. Очень выразительная усмешка, она порою говорила больше слов и,
по-видимому, означала: ну что ты передо мной пыжишься, хозяина области
корчишь, коротышка пузатый.
Восточные люди сразу не приступают к делам, и никакой спешке нет
оправдания — традиции превыше всего, но Анвар Абидович и тут, желая взять
разговор под контроль, не справился ни о здоровье, ни о детях, заговорил о
племенном конезаводе, которому только полгода назад дал обкомовское "добро".
Столь стремительное начало обескуражило даже Арипова, и он невольно
переглянулся с Пулатом Муминовичем; опять усмешка скривила его губы, на этот
раз она означала — ну что с него взять, хам есть хам, если он даже о
здоровье друга не справился.
Представляя Арипову Пулата Муминовича, Тилляходжаев рекомендовал его
как одного из своих близких друзей.
— Акмаль-ака, — начал с места в карьер секретарь обкома, --
интересуется твоим конезаводом, хочет чем-нибудь помочь, что-нибудь
подсказать. Наверное, слышал, что у него в Аксае есть несколько сотен
прекрасных лошадей, а полусотне из них, как говорят знатоки, цены нет.
Повезло нам, что сосед решил взять над нами шефство.
"Отчего его вдруг на шефство потянуло?" — мелькнула тревожная мысль у
Махмудова. На филантропа Арипов не походил; из того, что Пулат Муминович
слышал о нем, следовало вообще избегать контактов с этим человеком и
радоваться, что находишься не в орбите его интересов. И люди,
сопровождающие его, на специалистов по коневодству не смахивают, за версту
чувствуется — лихие люди, днем, не таясь, с винтовками разъезжают, хотя и в
штатском.
— Ну, какой у нас конезавод, Акмаль-ака, мы же только начинаем. И
десятой доли нет того, что у вас в Аксае в табунах пасется. Вот года через
три, я думаю, нам будет чем похвалиться — обязательно выйдем на мировой
рынок. А за предложение помощи спасибо. Готов послать к вам своих
специалистов и прежде всего взять на учет всех ваших элитных лошадей — в
племенном деле селекция главное, — ответил Пулат Муминович, давая понять,
что на конезаводе гостям делать нечего.
Видя, что разговор принимает не тот оборот, Арипов строго посмотрел на
Наполеона и вновь презрительно усмехнулся: мол, к чему эти реверансы,
шефство — чушь собачья, скажи честно, зачем приехали.
Напряжение, на миг возникшее в кабинете, разрядила секретарша,
пригласила к чаю. Во внутреннем дворике райкома, в саду, накрыли стол. И за
столом Арипов делал намеки секретарю обкома, что пора переходить в
решительную атаку, а не ходить словесными кругами вокруг да около, но
непонятно, почему Тилляходжаев так и не решился ничего сказать Пулату
Муминовичу открытым текстом, а ведь он знал о цели приезда аксайского хана.
Только уже вставая из-за стола, оправдывая свое малодушие, обронил нехотя:
— И все-таки, Пулат Муминович, покажите нам, с чего начинаете, — тайн
от секретаря обкома у вас не должно быть.
На конезавод, расположенный в колхозе "Москва", прибыли через полчаса.
Когда входили на территорию, Пулат Муминович заметил, что вслед за высокими
гостями двинулись люди из джипа — до сих пор они держались в отдалении.
Неожиданных визитеров встретил ветеринар и директор в одном лице Фархад
Ибрагимов, известный в прошлом не только в стране, но и за рубежом
наездник. Увидев Арипова, он побледнел и укоризненно посмотрел на Пулата
Муминовича: мол, что же ты меня не предупредил. Фархад поздоровался со всеми
за руку, но Арипову руки не подал — вроде как не заметил. Пулат Муминович
увидел, как от гнева пятнами покрылось лицо аксайского хана, но сдержался
хан, затаил обиду.
Пять лет назад Арипов приглашал Фархада к себе на работу, на такую же,
что и у Пулата Муминовича, но Ибрагимов, пробыв две недели в Аксае,
несмотря ни на какие уговоры, щедрые посулы и угрозы, ушел, сказав: я холуем
не могу служить и за полторы тысячи рублей — такую ставку определил ему
аксайский хан. Крепко они повздорили тогда в конюшне, где стояли любимые
лошади Акмаля-ака. Арипов привычно замахнулся плетью, как делал много раз на
дню, хотел ударить строптивого Ибрагимова, да не вышло — перехватил Фархад
плетку, сломал ее и бросил в денник к необъезженной лошади. Поздновато
вбежали телохранители, успел испортить настроение
...Поділитися у соцмережах
