Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...дверь
постучал Халтаев.
— Будь проклят тот час! — вырывается у Махмудова, ибо с этой памятной
ночи у него начался иной отсчет жизни. Как ему хочется, чтобы не было в его
судьбе той пятницы, когда смалодушничал, желая сохранить кресло, связал
себя по рукам и ногам и продал свою душу.
Продал душу — такое впервые приходит ему в голову. Но тут же является
новая мысль: а не раньше ли ты лукавил со своей совестью — как быть с
Норой, с учительницей Данияровой, со своей женитьбой на Зухре?
"А что я мог потом сделать?" — думает он о последних годах, когда
фактически потерял контроль над районом, отдался обстоятельствам, чтобы
сохранить жизнь, партбилет. Но ведь кругом такое творилось! Сегодня многим
облеченным властью людям задают вопрос: а где же вы были, куда смотрели? Но
даже обладатели самых высоких постов не могут дать вразумительного ответа,
говорят, что находились под гипнозом власти, обаяния, непогрешимости "отца
нации".
Сейчас то со скамьи подсудимых, то со страниц печати звучат робкие и
запоздалые раскаяния, скорее похожие на оправдание: мол, меня заставляли.
Заставляли, и еще как! Некоторых бедных председателей колхозов в
собственных кабинетах секретари райкомов держали в углу с трехпудовыми
тяжестями на спине, наказывали словно нашкодивших учеников, унижениями,
угрозами и побоями выколачивали согласие на приписки. Все так. Но и
собственного самодурства, не санкционированного Верховным, на которого
нынче все ссылаются — какой с мертвого спрос! — хватало с избытком.
Миассар однажды улетала прямым рейсом из Каратепа в Москву. Вылет в
полдень, жара на солнцепеке за шестьдесят градусов, самолет подали
вовремя, провели посадку, а взлета нет и нет, как нет и никакого
объяснения, что стало уже традицией Аэрофлота: то полное молчание, то обман.
Духота, невыносимая жара, люди обливаются потом, с некоторыми обмороки,
сердечные осложнения, и только через час и пять минут в салоне появляется
молодой мужчина лет сорока с элегантным "дипломатом", по внешнему виду явно
житель большой столицы. Он не торопясь усаживается на свое место в первом
салоне, и самолет взмывает в небо. И всем без объяснения Аэрофлота
становится ясно, почему их томили столь долго, — значит, важная птица.
Сосед Миассар по креслу, оказывается, знал запоздалого пассажира и,
чувствуя ее возмущение, подсказал, что тот — научный руководитель одного
аспиранта, сына каратепинского секретаря обкома. В Москве, пока дожидалась
багажа, Миассар не выдержала, подошла к молодому профессору и без обиняков
спросила: не стыдно, что из-за вас мучилось двести с лишним человек.
Москвич извинился перед Миассар и, прежде чем объяснить свое опоздание,
неожиданно поклялся, что больше никогда не приедет в Среднюю Азию.
Оказывается, в день отъезда хозяин области пригласил научного руководителя
своего сына домой, в гости. Стол накрыт, гость в доме, а секретарь обкома
неожиданно задержался на работе, не явился к назначенному часу. И все же за
три часа до отлета сели за богатый дастархан, гость успел и выпить, и
закусить, и в подходящий момент напомнил, что ему пора и честь знать,
пошутил, мол, Аэрофлот ждать не будет. Возможно, хозяину дома не понравилась
мысль о самостоятельности, суверенности Аэрофлота, а может, еще какие
резоны имелись, он сказал: пока не отведаете плов в моем доме, не отпущу, а
самолет, хотя и не арба, все же подождет. И тут же позвонил начальнику
аэропорта, приказав не отправлять московский рейс без его уважаемого гостя.
Другой случай самодурства тоже связан с Аэрофлотом, и свидетелем ему
стал сам Пулат Муминович.
Однажды в обкоме проходило какое-то совещание хозяйственников, куда на
всякий случай пригласили всех нужных и ненужных. И когда в алфавитном
порядке зачитывали список руководителей предприятий, не оказалось одного
начальника небольшого строительного управления.
Как взъярился Наполеон: мол, что такое, зазнался, и обком не указ,
хотя ему объяснили, что тот вылетел в Ташкент на совещание в трест, к своему
непосредственному руководству. Узнав, что самолет недавно поднялся в воздух,
он, как и каратепинский хан, позвонил в аэропорт и приказал завернуть рейс
обратно, хотя пассажиры уже подлетали к Ташкенту. Мало того, что завернул
самолет обратно, выслал в аэропорт начальника областной милиции, чтоб тот
лично доставил в обком ослушавшегося инженера. Правда, привели неудачливого
авиапассажира на совещание без наручников, но когда полковник милиции
рапортовал о выполнении задания, секретарь, указывая пальцем на несчастного
начальника управления, объявил залу:
— Так будет доставляться каждый, кто станет отлынивать от совещаний в
обкоме. Из-под земли достану!
Тешились властью и вседозволенностью всласть, и никто эти дикости не
навязывал.
Ну ладно, изощрялся Тилляходжаев — как-никак секретарь обкома,
человек, обладавший реальной властью; то же самое можно сказать и о
каратепинском хане, оба — люди, высоко стоящие на лестнице партийной
иерархии. В тщеславных мечтах они, наверное, видели себя на месте "отца
нации", своего покровителя. У них в руках находился огромный хозяйственный,
партийный, правовой аппарат. Может, опьянение вседозволенностью и толкало
на бессмысленное сумасбродство и произвол, называемый на лагерном жаргоне
"беспределом"?
Можно было понять или хотя бы объяснить поступки самого "отца нации":
люди на таких постах, тем более на Востоке, всерьез уверены — им все
дозволено. Ведь недавно Пулат Муминович сам прочитал в одной из центральных
газет высказывания одного из бывших секретарей ЦК Айтмурова; тот прямо
заявил: мы были уверены, что люди нашего круга неподсудны, в чем бы ни
провинились. Но как мог так высоко взлететь неуч, бывший учетчик тракторной
бригады, руководитель небольшого хозяйственного объединения?
Пулата Муминовича, всю жизнь проработавшего в глубинке и обремененного
хозяйственными заботами, более всего поражал невероятный взлет Арипова, его
неограниченная власть в республике. Однажды в Ташкенте, в доме сына, ему
удалось случайно увидеть фильм Копполы "Крестный отец". Фильм Пулат
Муминович посмотрел с любопытством, но следа в душе он не оставил, и
секретарь райкома никогда не думал, что когда-то вспомнит о нем. Вспомнил, и
не только вспомнил. Когда год назад опубликовали роман и у нас, он достал
два номера журнала "Знамя" и прочитал уже внимательно. Прочитал, чтобы
уяснить для себя кое-что.
Теперь он знал многое из деяний Арипова и по прессе, и со слов
следователей, работавших в области. Немало поведал ему и Халтаев. Наверное,
и Марио Пьюзо и Коппола, создавая своего героя, частично опирались на факты,
материалы судебной хроники. Но даже смелая фантазия, прославившая их на весь
мир, бледнела по сравнению с художествами Арипова, построившего после
шестидесяти лет советской власти собственное ханство, ничем не отличавшееся
от феодального. И это в стране, убеждающей весь мир, что она народная и
демократическая, после подписания договоров о правах человека в Хельсинки!
Не зря, наверное, тут же откликнулся лондонский музей восковых фигур
мадам Тюссо, изъявивший желание иметь у себя в коллекции скульптуру
аксайского хана.
Чего стоит только один общеизвестный ныне факт, когда Арипов из своего
захолустного кишлака, о котором никто прежде и слыхом не слыхивал, свалил
председателя Верховного суда республики — такое и дону Корлеоне, наверное,
было бы не под силу. И поводом для такого развития событий послужил
тривиальный момент. У одного высокого должностного лица председатель
Верховного суда оскорбил жену — частный, казалось бы, случай. Но не тут-то
было. Уязвленный решил отомстить, а лучшей местью счел лишить коварного
искусителя кресла. Кто знает Восток, поймет — задумана была страшная месть:
без чина тут человек не человек, живой труп. Людей без портфеля, даже если и
смотрят в упор, не замечают — какая же женщина польстится на невидимку!
Оскорбленный муж в негласной табели о рангах занимал положение куда выше,
чем должностной донжуан, оттого и задумал такую страшную казнь. Но не тут-то
было: влиятельные силы оказались и за судьей. Нашла коса на камень!
Испробовав все средства, истратив кучу денег и ни на шаг не продвинувшись к
цели, вынужден был видный чин поехать на поклон в Аксай к Арипову — иного
выхода он не видел.
Все дальнейшее, как оно было в жизни, повторяет один к одному
литературный сюжет "Крестного отца". Арипов знал о неожиданном визите
высокого гостя, догадывался и о причинах, заставивших того искать
справедливость в Аксае, но тем не менее неделю промариновал просителя в
коридорах резиденции, прежде чем удостоил внимания. Приняв, перво-наперво
выговорил, что в лучшие свои дни тот не спешил нанести визит уважения, а
когда, мол, приперло, пришел, приполз. Заставил и плакать, и унижаться, и
присягать на верность.
Ни справедливость, ни честь гостя хозяина не волновали, но в отношении
председателя Верховного суда у него давно созрели свои планы: мечтал он
посадить туда своего человека, и тут интересы совпали. Выходило, одним
выстрелом убивал трех зайцев сразу: и пост существенный в республике
прибирал к рукам, и вербовал в вассалы влиятельного человека, чьими руками
и собирался скинуть судью, и в глазах окружения поднимал авторитет --
выглядел ревнителем Справедливости, Добра, Чести.
Досье на судью, как и на многих известных людей, которых он не успел
прибрать к рукам, имелось. Грехов у вершителя судеб хватало и кроме
донжуанства. Снабдив неудачливого супруга наиболее компрометирующими
материалами, Арипов велел ему устроить скандал в здании Верховного суда.
Разыграли фарс как по нотам, хотя все выглядело непроизвольно. Судья,
чувствуя, что отбирают кресло, без которого он себя не мыслил, и зная, что
потеряет все, а не только интерес женщин, бросился к Верховному: мол,
помогите. А тот только развел руками и сказал, что подобные инциденты,
получившие широкую огласку, не в силах погасить и он. В общем, спровадили
судью дружно. Накануне Арипов разговаривал с Верховным по правительственному
телефону, что случалось почти каждый день, и подсказал, кто должен занять
вакантное место.
Всем мало-мальски заметным деятелям в республике аксайский хан любил
давать клички, некоторые из них становились широко известными. Секретаря по
идеологии своей области он окрестил за долговязость Жирафом, и человека за
глаза иначе и не называли. Клички известных людей повторялись и в табуне
Арипова: своим любимым лошадям он давал прижившиеся имена. Не обошел и
самого Верховного и называл того Шуриком; имелся, разумеется, и Шурик с
повадками лидера в конюшне. Своего многолетнего ставленника Бекходжаева,
принявшего эстафету у Верховного, за благообразный облик нарек Фариштой --
Святым, хотя тот со святостью ничего общего не имел. Другую свою
марионетку — Пиргашева, которого успел посадить министром внутренних дел,
сместив самого грозного Яллаева, называл ласково Карликом.
Не делал он исключения и для себя, хотя даже и его настоящее имя вслух
произносилось редко, однако цвел, когда называли его "наш Сталин" на манер
каратепинского секретаря обкома, которому больше нравилось "наш Ленин". И уж
самым невероятным оказывалась его тяга и любовь к имени... Гречко, бывшего
министра обороны. Любил, когда кто-нибудь к месту говорил: вы как Гречко, но
об этой тайне мало кто знал.
Чем только себя ни тешили, причем стандарты, что наверху, что внизу,
оказались одинаковые. Захотелось Верховному стать ровесником Октября, день
в день, — он им и стал, и вел отсчет своей жизни вровень с державой, и не
меньше.
Кстати, любимая и часто употребляемая фраза секретаря заркентского
обкома "Коммунист должен жить скромно" принадлежала Верховному — верный
ученик просто-напросто ее украл, как крал все, что плохо лежало. Решил не
отставать от "отца нации" и его дружок, аксайский хан, присвоивший себе в
качестве дня рождения Первое мая — всемирный праздник трудящихся;
наверное, ему в этот день казалось, что все парады, демонстрации, гуляния в
стране происходят в его честь. Ублажил он и свою жену, обозначив ей день
ангела 8 Марта, чтобы легальнее принимать подношения, а может быть, и
обкладывать двойной данью подчиненных, раз выпало человеку, по счастью, два
праздника сразу.
Любопытно не тщеславное примазывание своих ничтожных жизней к
праздничным датам страны, а, скорее, другое: до сих пор не удается найти
подлинных документов о первых годах жизни ни Верховного, ни его приятеля из
Аксая.
Арипов питал патологическую тягу к животным.
Как в свое время Тилляходжаев где-то вычитал, что к семге лучше всего
идет водка, и всю жизнь держался правил хорошего тона, изложенных в
поваренной книге, так и аксайский хая где-то когда-то услышал, что тот, кто
окружен лошадьми, проживет долго. Оттого он постоянно множил свой табун,
строил дворцы-конюшни, и кони у него содержались в десятки раз лучше, чем
люди. Имел он и льва, и павлинов, и пруды с диковинными рыбами, держал и
злобного пса Карахана, перекусавшего в округе не один десяток человек.
Карахан и иноходец Саман волновали его больше всего на свете.
Но все живое вокруг, включая и людей, он любил стравливать. Обожая
бывший учетчик тракторной бригады петушиные бои, перепелиные, собачьи.
Устраивал редкие по нынешним временам развлечения: грызню между жеребцами.
Любимый Карахан слыл известным бойцом в Узбекистане, загрыз в схватках
несколько десятков соперников. Хозяин настолько уверился в силе своего
волкодава, что объявил односторонний приз в двадцать пять тысяч тому, чья
собака одолеет Карахана. Нашелся человек, принявший вызов, и состоялось
грандиозное шоу на переполненном стадионе, куда согнали народ радоваться
мощи пса великого хозяина. Но Карахан потерпел поражение, и спас его от
смерти только пистолетный выстрел. А обещанный приз хозяину победителя,
лишившемуся редкой бойцовской собаки, Арипов так и не выдал — не имел
привычки расставаться с награбленным. В хорошем настроении он часто любил
повторять: я жадный, я очень жадный человек, и при этом громко смеялся.
Маниакальная идея о жизни длиной в сто — сто пятьдесят лет никогда не
покидала его, оттого он долгие часы проводил во дворцах-конюшнях с
мраморными колоннами, резными дверями. Устраивал в конюшнях совещания,
приемы; повсюду там под рукой оказывались телефоны. Завернувшись в дорогой
долгополый тулуп — пустой, на редких, ручной работы текинских коврах он
проводил порою целые ночи вместе со своим любимцем Саманом и псом
Караханом. С лошадьми он ладил, и даже с самыми дикими, своенравными, злыми;
был только один случай, когда его укусил молодой жеребец донской породы. Он
тут же вынул пистолет и пристрелил его; оружием он пользовался часто, и в
настроении долгие часы сам чистил его, никому не доверял.
Лошадей он держал много оттого, что любил стравливать жеребцов — такую
ханскую прихоть мог позволить себе не всякий хан. Страшное, до жути,
зрелище, когда, хрипя, бьются грудью, копытами озверевшие животные, словно
львы выгрызают друг у друга куски живого мяса. И кровь хлещет по молодым
сильным крупам, и ржание поверженных похоже на стон раненых. Побежденного
жеребца тут же прирезают, и к вечеру готовится традиционный бешбармак. Он
вообще обожал конину: из самых лакомых кусков готовили ему специальную
колбасу — казы.
В застолье, расправляясь с остатками бойцовского коня, он любил
рассказывать о нем: какой породы, откуда доставлен, какие у него прежде были
победы. Что-то каннибальское чудилось внимательному и тонкому человеку в
этих пиршествах, переходящих в оргии...
Но как бы ни отвлекались мысли Пулата Муминовича на Халтаева,
Наполеона, аксайского хана, они бумерангом возвращаются к нему. Впрочем, все
те, о ком он думает сегодня ночью, включая каратепинского секретаря обкома,
уже держат ответ перед партией и государством; увильнул из тех, кого он
знает, лишь полковник, но Пулат Муминович твердо убежден — пока. Он уверен,
что придется расплачиваться всем, и ему самому, и всей халтаевской рати.
Вспоминая поименно дружину начальника милиции, ее предводителя и их делишки,
Пулат Муминович вдруг понимает, что не просто это будет сделать — вон как
держатся хозяева жизни, попробуй их взять. Успели, наверное, позаметать
следы. И неожиданно уясняет, что все опять упирается в него самого, в его
партийную совесть: никто не предъявит ему счет ни за Нору, ни за учительницу
Даниярову, да и за полковничью рать, наверное, тоже.
Признайся кому Пулат Муминович, что последние годы, кроме тех, когда
арестовали и осудили Тилляходжаева, он не всегда самостоятельно принимал
решения, ему бы никто не поверил. Да, да, не поверил. Если судья в
футбольном матче захочет подыграть какой-нибудь команде, то это едва ли
увидит и поймет весь стадион или об этом сразу догадается проигравшая
команда. Тут способов много, и трудно судью, как карманника, поймать за
руку — можно ведь что-то не заметить или, наоборот, разглядеть то, чего не
было, да и правила толковать можно по-всякому. Так и с ним.
Разве Наполеон когда-нибудь требовал противоправных действий или денег
— никогда. Кто, кроме него самого, докажет, что кругом, на всех ключевых,
денежных постах в районе сидят люди Халтаева — Тилляходжаева? Люди
Яздона-ака и дружки Халтаева оседлали не только доходные места, но и стали
депутатами разного ранга, от районного до республиканского.
— Хорошая штука — депутатская неприкосновенность, — не раз пьяно
говорил за пловом начальник милиции и всячески старался обезопасить своих
людей депутатским мандатом.
"Чем больше общественных званий и наград, тем меньше шансов сесть" --
этот мрачный юмор тоже принадлежал полковнику, а любимая и часто
употребляемая его фраза: "Посажу!" В его произношении она имела десятки
оттенков: от нее покатывались со смеху, и от нее бледнели лица. Он так
сжился с нею, что и расшалившейся любимой внучке говорил по привычке:
"Посажу!"
Со времени ареста Тилляходжаева прошло три года. Пулат Муминович не раз
задумывался, почему из прежних секретарей райкомов он один уцелел на своем
посту. Много думал, анализировал и пришел к бесспорному выводу, что его
район и оказался единственным непотопляемым кораблем, потому что так задумал
злой талант Тилляходжаева, — нет, ему нельзя было отказать ни в уме, ни в
хватке.
Сегодня Махмудову с опозданием становилось ясно, что еще во время
своего вертикального взлета Наполеон думал о тылах, чувствовал, что годы
вседозволенности когда-нибудь кончатся. Вот тогда-то он и присмотрелся к
его району, благополучному из благополучных, да и к нему самому, кого меньше
всего можно было обвинить в некомпетентности, беспринципности, алчности. Все
правильно рассчитал, и район не стал отбирать ради своих прихлебателей или
родственников, и на сто тысяч от Раимбаева не позарился, ибо знал --
разворуют, растащат новые хозяева за год-два все подчистую, а ему
требовалась курочка, долго несущая золотые яйца. Секретарь обкома нуждался в
яркой, богатой витрине, благополучном, без приписок, районе и во главе его
человеке, широко мыслящем, хорошо образованном, самостоятельном, но в чем-то
обязанном ему лично или, если сказать грубее, сидящем у него на крючке. И
удался же замысел! Если не ползал, как другие, на красном ковре, то на
поводке все равно оказался.
Самостоятельность? Да, он, пожалуй, больше других ею и пользовался.
Всех задушили хлопком, а ему позволили взамен убыточного хозяйства завести
конезавод, ориентирующийся на элитных скакунов. Он вообще постепенно и
незаметно почти освободился от хлопка в районе, взяв на себя обязательства
обеспечивать Заркент овощами и фруктами.
Разрешил все это Тилляходжаев, словно предчувствовал, что за хлопок,
за приписки и полетят в будущем головы. Ни в одной своей затее, с которой
приходил в обком, Махмудов не получал отказа. Может, оттого его выслушивали
внимательно, что приходил он не с голой идеей и прожектами, в которых хозяин
области был большой мастак и сам, а с расчетами. Инженерная подготовка
мостостроителя, где постоянно имелось несколько вариантов проекта, чтобы
делать сравнительный анализ, очень нравилась первому секретарю, и он ставил
его в пример другим. Что-что, а варианты тот сравнивал быстро и
безошибочно.
Кто бы понял Пулата Муминовича, если бы он вдруг надумал снять с работы
председателя райпотребсоюза или главу районного общепита? Никто. Хозяйства и
того и другого — лучшие в области, не раз отмечались на республиканском
уровне. Повара Яздона-ака дважды представляли узбекскую кухню в Москве, на
ВДНХ в дни республиканской декады, а план, рентабельность, себестоимость,
выработка у них поистине на высоте — передовики из передовиков, все углы
знаменами заставлены, да и жалоб ни из коллективов, ни на коллективы в
райком не поступало. Кто же это поймет? Да, не простые люди обложили его
со всех сторон — ловкие, умные, голыми руками и без крепкой поддержки их не
взять.
За эти годы Пулат Муминович понял, что Яздон-ака и есть доверенный
человек Тилляходжаева, оттого он уже в первый же день знакомства в чайхане
махалли Сары-Таш пикировался с Халтаевым, стараясь сразу поставить того на
место, ибо знал, что деньги будет ковать все-таки он. Вот его хватке,
энергии, коммерческому нюху, такту, умению властвовать, не бросаясь в глаза
окружающим, следовало поучиться.
Года четыре назад, когда еще был на коне Наполеон, Халтаев однажды за
столом сказал завистливо:
— Яздон-ака? Он, конечно, миллионер, и сколько их у него, никто не
знает — три, пять? Он на своих деньгах и дал подняться Тилляходжаеву. Все
три года, пока он учился в академии, мы вдвоем с Яздоном-ака регулярно
посещали его, и не с пустыми руками, конечно.
Жизнь в Москве очень дорогая, а Анвар Абидович — человек с замашками,
претензиями, и друзей, как мы поняли, он заводил на будущее. На тридцать
персон и на пятьдесят накрывали мы столы в "Пекине" или напротив, через
дорогу, в "Софии" — любил он эти два ресторана.
Яздон-ака в райком без повода не приходил и близости с Махмудовым не
афишировал — дела решал через Халтаева, соблюдая негласно принятую
субординацию.
"Люди, имеющие реальную власть, не должны ее выпячивать" — кредо
Яздона-ака Пулат Муминович узнал поздно.
С его появлением в райцентре за полгода вырос шикарный ресторан. Он
украсил бы любой столичный город. И подрядчик тут же нашелся, и проект
появился. Заведение с момента открытия сразу стало популярным: сюда
приезжали покутить даже из ближайших городков — видимо, оно так и
задумывалось Яздоном-ака. Что-что, а индустрию развлечений и человеческие
слабости он изучил хорошо. Повсюду понастроили легкие, со вкусом
оформленные шашлычные, чебуречные, лагманные, пирожковые, кондитерские,
цеха восточных сладостей. Пекли самсу, манты, жарили тандыр-кебаб, коптили
цыплят, благо в районе имелась птицефабрика. На многолюдных перекрестках уже
к полудню дымились огромные казаны плова и кипели трехведерные самовары.
Если кто думает, что торговля живет за счет недовеса, обмера, обмана,
за счет того, что недодает сдачи, тот глубоко ошибается: это уже пройденный
этап, младенчество. Нынче такие доходы не устраивают, да подобных мелких
воришек Яздон-ака и на версту не подпустил бы к делу.
"Клиента надо любить и уважать, кормить красиво, вкусно — вот наша
задача", — постоянно твердил он своим подчиненным и в идеале мечтал, что
каждая семья, рано или поздно, станет его постоянным потребителем. У него
уже работало несколько точек, где принимали заказ на лепешки, самсу, нарын,
хасып и доставляли готовое, с пылу с жару, на дом на мотороллерах.
Какова реальная мощь общепита, вряд ли кто, кроме хозяина, знал, потому
что две трети заведений принадлежало ему — он их построил и содержал на
свои капиталы, в бумагах они не фигурировали. Это не сложно, если
контролирующие органы сидят у тебя на довольствии. Яздон-ака настойчиво
требовал качества; если он куда-нибудь приходил обедать или ужинать или
брал домой что-нибудь из печеного или сладостей, означало одно: контроль по
всем параметрам. Он не любил и не допускал, чтобы его обманывали. От
качества зависела реализация, от реализации — прибыли, впрочем, обмануть
его непросто: он знал с точностью до рубля, сколько стоит казан плова или
лагмана, или сколько выйдет порций шашлыков из туши барана. Действовал
жесточайший хозрасчет — списаний на порчу и за нереализованные обеды он не
принимал.
Грех скармливать скоту продукты — утверждал он, впрочем, скоту от него
ничего не перепадало, хотя у него имелась и откормочная база, и подсобные
хозяйства. В подсобных хозяйствах тоже таилась крупная статья дохода. Каждое
воскресенье Яздон-ака с помощниками скупали на базаре у частника молодняк.
Выпасы откормочного хозяйства находились рядом с колх
...Поділитися у соцмережах
