Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...Арипову бывший наездник,
сказал все, что о нем думает, но бока Фархаду крепко тогда намяли — с месяц
валялся в больнице.
"Не в больницу его надо было отправить, а в мою подземную тюрьму и
приковать цепью к решетке", — зло подумал Арипов, не ожидавший встретить
здесь своего бывшего конюшенного.
Медленно двинулись вдоль денников, молодняк шарахался, косил глазами,
неожиданно ржал — такого количества людей в конюшне они не видели. Фархад
особенно оберегал эту ферму, боялся любой инфекции, не любил, когда
подкармливали доверчивых скакунов, — здесь стояли лучшие лошади, его
надежда.
Тилляходжаев на конезавод приехал впервые и теперь вроде сожалел, что
не может сам представить высокому гостю свое хозяйство, но по привычке шел
впереди и отделывался восторженными словами:
— Смотри, Акмаль, какой красавец!
Или:
— Вот это жеребец, настоящий Буцефал!
Но Арипов не слышал никого, забыл даже про Фархада, взгляд его тянулся
вперед. Как только прошли в глубь конюшни, он обогнал Наполеона и чуть ли
не бегом кинулся вдоль свежевыкрашенных денников.
— Вот он, Абрек! — закричал вдруг радостно и, не дожидаясь
торопившегося вслед секретаря обкома, вошел в стойло к знаменитому Абреку.
Фархад, державшийся рядом с Пулатом Муминовичем, не ожидал от гостя
такой прыти и невольно крикнул:
— Выйдите немедленно из клети, Абрек в недельном карантине!
Но Арипов уже ничего не слышал, он гладил шею гнедого красавца и шептал
как одурманенный:
— Абрек, милый, конь мой золотой, я нашел тебя.
И странно: строптивый Абрек склонил к нему изящную шею и терся нежной
губой о лицо Арипова.
— Признал, признал меня сразу! — ошалело завопил Арипов, как только
все собрались у денника.
Фархад попытался войти вслед за Ариповым в клеть, но Пулат Муминович,
почувствовав недоброе, ухватил Ибрагимова за руку и удивился, как трясло от
волнения бывшего жокея.
Прошло пять минут, десять. Арипов, словно забыв про людей, разговаривал
с Абреком. Анвар Абидович обратился к Акмалю-ака раз, другой, но тот никак
не прореагировал, а войти в стойло к Абреку, как вошел Арипов, не решался --
слышал, что Абрек не совсем управляемый жеребец, боялись его даже конюхи.
Пока все наблюдали, как гордый Абрек ластится к незнакомому человеку,
люди из джипа подошли вплотную к деннику, и Арипов, неожиданно
повернувшись, приказал:
— Уздечку мне!
Кто-то из сопровождающих услужливо подал необыкновенной красоты
уздечку, тяжелую от серебряных шишаков и ярко-красных полудрагоценных
камней.
— Нравится? — спросил Арипов, все еще продолжая играть с Абреком, и
конь как бы согласно кивнул головой и легко дал возможность взнуздать себя.
Люди в проходе конюшни аж ахнули — Абрек не был так покорен даже с
конюхами, выхаживавшими его с рождения. Удивительную власть и понимание
лошади демонстрировал Арипов — наверное, он с ними ладил лучше, чем с
людьми.
Фархад, завороженный, как и все, наблюдал сцену в деннике и удивлялся
поведению Абрека: он-то знал знаменитого ахалтекинца другим.
Но когда хозяин Аксая стал выводить лошадь под уздцы из стойла, Фархад
словно скинул оцепенение гипноза и, вырвав руку из руки секретаря райкома,
кинулся навстречу с криком:
— Не дам!
Раскинув руки, он прикрыл собой дверь денника, не давая Арипову
возможности выйти с конем. Все случилось так неожиданно и всех так
размагнитила сцена игры Арипова с Абреком, что телохранители аксайского хана
замешкались. Опомнились они только тогда, когда Арипов сам с силой толкнул в
грудь Фархада и приказал:
— С дороги, собака!
Но Фархад и не думал выпускать незваного гостя с конем. Арипов увидел
те же пылающие гневом глаза, как и пять лет назад, когда избивали бывшего
чемпиона в Аксае.
— Что же вы стоите, уберите этого сумасшедшего конюха с дороги!
И нукеры втроем навалились на Фархада сзади.
Не успел Арипов сделать с Абреком и десяти шагов к выходу, как Фархад,
разбросав державших его людей, вырвался и, догнав коня, вцепился в уздечку:
— Нет, Абрека ты для своей прихоти не получишь, конь принадлежит
государству!
— Какому государству? — переспросил Арипов вполне искренне, не
понимая настойчивости Фархада. И вдруг он в мгновение налился злобой. Лицо
вновь пошло красными пятнами — видимо, вспомнил свое унижение, когда этот
конюх, лошадник, полчаса назад не подал ему руки, и неожиданно для всех
окружающих он ударил плетью, которую никогда не выпускал из рук, Фархада
прямо по лицу. Страшной силы удар рассек бровь и затронул левый глаз --
Фархад невольно прикрыл глаза ладонью, а обезумевший от злобы аксайский хан
продолжал стегать его плетью. Первым кинулся спасать директора конезавода
Наполеон — он ближе всех находился к высокому гостю, но Арипов резко
оттолкнул секретаря обкома: мол, не вмешивайся не в свои дела. Тилляходжаев
знал, что в гневе тот может забить человека до смерти, и вновь попытался
остановить разошедшегося любителя чистопородных скакунов.
— Ах, и ты, оказывается, заодно с ним, — вдруг взъярился гость и
ударил плетью Анвара Абидовича, да так сильно, что пиджак на его плечах с
треском лопнул, и тут уж распоясавшегося хана сгреб в охапку Пулат
Муминович.
Страшная, жуткая до неправдоподобия сцена...
Откровения К., из которых следовало, что даже такой большой человек,
как Кунаев, член Политбюро, первый секретарь ЦК огромной республики,
выходит, марионетка в руках помощника-авантюриста и полковника из ГАИ,
сняли напряжение с души — мысль о самоубийстве пропала окончательно. "Что я
хочу изменить, чего добиться, — рассуждал он в ту бессонную ночь под шум
штормящего моря, — если люди выше меня, проповедуя одно, живут и думают
совсем иначе".
Конечно, он, как и всякий другой человек, живущий в республике и
мало-мальски соприкасающийся с рычагами власти, слышал об Арипове. Но все
казалось таким бредом, нелепицей, что не хотелось верить, да и мало
походило на правду. Говорили, что однажды в Аксай не пустили нового
секретаря обкома партии. Такие же парни, как те из джипа, спросили у
шлагбаума:
— Кто такой, зачем, с какой целью? — хотя обкомовская машина с тремя
гордыми нулями говорила сама за себя.
Пришлось секретарю обкома, как мальчишке, объяснять, кто он такой и по
какому поводу едет в Аксай. Но и доклад и предъявление документов ничего не
решили.
— Езжай, дядя, домой и запомни: к нам ездят только по приглашению, а
сегодня Акмаль-ака занят, велел не беспокоить.
Так и уехал хозяин области, член ЦК, депутат Верховного Совета СССР
несолоно хлебавши.
Через несколько дней произошла еще одна стычка с владыкой Аксая, и
секретарь обкома собрал экстренное бюро, пригласил строптивого директора
скромного агропромышленного объединения, чтобы поговорить как коммунист с
коммунистом. Прождали члены бюро обкома час, другой — нет Акмаля Арипова;
послали начальника областной милиции, генерала, и тот вернулся ни с чем: и
генерал не указ. Тогда секретарь обкома написал собственноручно грозную
записку и послал нового гонца. Через час записка вернулась назад — на
обратной стороне малограмотный хан последними матюками отматерил партийного
лидера области, обозвал щенком и дал срок угомониться: мол, в противном
случае он за его жизнь не ручается.
Как мог поверить в такое нормальный человек! Не верил и Пулат
Муминович. Сейчас, когда наступил час возмездия за развал, растление партии
и народа, выясняется, что ничего не придумано, ни одной детали, все, к
сожалению, так и было.
Многое теперь выясняется, становится достоянием гласности, но даже
доказанное, появившееся в прессе, кажется диким, абсурдным, ирреальным. Как
старались перещеголять друг друга Тилляходжаев и Арипов, на что только не
пускались!
Например, об аксайском хане не создали художественного произведения, а
о Наполеоне успел выйти в республике роман и на узбекском и на русском
языках. И отдельным изданием, и в двух журналах, да и в Москве в одном
уважаемом издательстве очень старались угодить, спешили, да не успели на
какой-то месяц — арестовали Анвара Абидовича, и тираж пошел под нож. Очерки
в газетах, журналах, пожалуй, в счет не шли — разве только в крупных
изданиях в Москве за эти материалы платили щедро. Одной бойкой журналистке
за дифирамбы аксайский хан подарил бриллиантовое кольцо. Хотя и щедрым
казался Акмаль-ака борзописцам, бухгалтерию на всякий случай он вел четко:
где куплено, что куплено, когда и кому подарено, за какие услуги, и счет из
магазина подклеивался. Сохранился товарный чек и на бриллиантовое кольцо
для персональной журналистки.
Но зато фильм о себе Арипов снял раньше, чем заркентский секретарь
обкома. Постарались узбекские кинематографисты на славу: чего стоит одна
крутая сцена, когда в пургу прямо в пропасть гонят отару, а аксайский хан,
якобы спасая народное добро ценой своей жизни, стоит на краю обрыва и
успевает ухватить одну обезумевшую овцу. Впечатляет сцена! Правда,
документалисты не показывают отару, специально загнанную в пропасть для
выразительности кадра. Снимали четыре дубля — Акмаль-ака никак не мог
эффектно ухватить бедное животное. Но в конце концов, когда от отары
остались рожки да ножки, нужный кадр получился — сам Феллини позавидовал
бы!
Долго не мог успокоиться Наполеон, узнав, что и на экране запечатлел
себя Арипов, и срочно стал искать подходы к кинодеятелям в Ташкенте. Но не
тут-то было: вежливо, но отказали. Наверное, Акмаль-ака позаботился, чтобы
не рекламировали конкурентов. Но не зря Анвар Абидович три года учился в
Москве — помогли друзья: прикупленные на деньги Верховного, вывели на
студию Министерства обороны.
"Это тебе не местная ариповская самодеятельность", — похвалялся
Тилляходжаев приятелям. И фильм заказал о себе более интеллектуальный: не
стал загонять баранов в пропасть, хотя кто-то подал идею, в пику Арипову,
гнать в ущелье табун лошадей. Но кони не овцы, могли и затоптать, потому и
пришлось отказаться, хотя Наполеон и очень сожалел. Сценарий написала
Шарофат, и весь фильм озвучен ее стихами — хорошо дал заработать своей
любовнице Анвар Абидович, опять же за счет государства.
Если узбекские кинематографисты, не уложившись в смету, получили
щедрое финансирование аксайского хана, то секретарь обкома себе этого
позволить не мог. Он просто-напросто снял 287 тысяч, отпущенных области на
культуру для сельских жителей, и финансировал фильм о себе, назвав его
скромно "Звезда Заркента". Хлопкоробы, у которых украли почти триста тысяч,
не успели увидеть киношедевра Шарофат — единственными его зрителями
оказались следователи по особо важным делам из Прокуратуры СССР, занявшиеся
художествами секретаря обкома.
Пулат Муминович хорошо знал, да и кто этого не знал, что и
Тилляходжаев, и Арипов — люди, приближенные к Верховному: они часто
встречались, и, как утверждала молва, он чуть ли не ежедневно говорил с
ними по телефону. Отчего же оказался так слеп и глух "отец нации" — ведь он
еще считался и "инженером человеческих душ", слыл известнейшим романистом,
его книги роскошно издавались миллионными тиражами. Да потому, вероятно,
что сам мало чем отличался от соревнующихся вассалов, но у него, надо отдать
должное, и уровень был выше, и масштабы иные, государственные.
Поднаторев на приписках хлопка, он не гнушался втирать очки на чем
угодно. Нужно было к какой-то дате рапортовать о пуске обогатительной
фабрики в Ангрене, где запланирована и линия по добыче золота, — он и
рапортовал. Правда, карьеры для комбината только закладывались — не беда:
привезли тайком из Марнжанбулака два состава руды и отлили к юбилею
килограммов десять золота.
Красивая пирамида высилась на столе президиума в день открытия --
многие глаз не могли оторвать, бдили и люди из госхрана.
После пышных речей вручили им опечатанный "дипломат", загруженный
кирпичами, а золото подарили "отцу нации" на память. Из того золота
Верховный заказал искуснейшему ювелиру по особым чертежам две театральные
сумочки. Специалисты оценили работу кудесника по сто тысяч каждую. Одну
сумочку секретарь ЦК подарил жене вождя, а другую собственной супруге --
дарить так дарить! Эксперты утверждают, что ни у Екатерины II, ни у королевы
Англии подобного ридикюля не было, — знай наших!
Слышал Пулат Муминович вести и пострашнее о художествах Наполеона и
Арипова и опять же не принимал на веру: уж слишком смахивало на байки о
диком Западе, да и прослеживался почерк итальянской мафии, хотя
присутствовал и местный колорит.
Рассказывают, что некий Абрам Ильич, преподаватель одного из вузов
республики, частенько попадал в вытрезвитель, — имел он слабость к
спиртным напиткам. Человек тихий, интеллигентный, он исправно платил за
милицейский сервис, не дебоширил. Иногда обходилось и без штрафа — звонили
из высоких инстанций, и загулявшего доцента на той же машине, с почетом,
доставляли домой. Но с годами у доцента стал портиться нрав.
— Знаете, кто я такой?! Узнаете — ахнете! — стал говорить он своим
старым знакомым, работникам медвытрезвителя, знавшим преподавателя как
родного: и какое белье он носит, и какие носки предпочитает, и чем
похмеляется по утрам.
Однажды пожилой майор, начальник этого спецучреждения, устав
уговаривать расшумевшегося Абрама Ильича, сказал: ну ладно, расскажи нам,
кто ты.
Абрам Ильич, поддерживая одной рукой спадающие штаны, ремень на всякий
случай там отбирают, ткнув в потолок указательным пальцем с массивным
перстнем, гордо произнес:
— Я двадцать четыре раза доктор наук и сорок восемь раз кандидат!
Двадцатичетырехкратному доктору наук майор самолично налил рюмочку из
личных запасов и уложил спать.
В следующий раз Абрам Ильич вновь стал доказывать, кто он, и снова
майор согласился выслушать распетушившегося клиента — выговорившись,
доцент шел мирно спать.
Так случалось несколько раз подряд, но каждый раз Абрам Ильич набавлял
себе число докторских степеней, и майор однажды, не выдержав хвастовства,
пренебрежительно махнул рукой и сказал:
— Меньше надо пить, Абрам Ильич: прошлый раз вы говорили, что двадцать
шесть раз доктор наук, а сегодня уже двадцать восемь!
Как взорвался тут обычно спокойный доцент!
— Да, — сказал он, — за эти три месяца по моим докторским
диссертациям защитилось двое, оттого и двадцать восемь! — И, словно
протрезвев от гнева, назвал темы диссертаций и кто по ним защитился.
Диссертации у Абрама Ильича оказались самые разные, но в основном по
обществоведению — превалировала тема дружбы народов, варьировалась она в
семидесяти вариантах. Имелись и труды по литературоведению: положительный
герой современной прозы, поэзии, драматургии, или тема труда в прозе,
поэзии, драматургии, или национальный характер в прозе, поэзии, драматургии.
Отдельную полку занимали докторские и кандидатские диссертации по
произведениям Верховного, но эти труды Абрам Ильич давал не всякому --
стоили они дороже всего.
В огромной, довоенной постройки, квартире доцента две комнаты до
потолка были уставлены диссертациями на все случаи жизни, все — строго по
темам, одних каталогов насчитывалось двадцать четыре. Надежный, не знающий
перебоя и простоев научный конвейер. Если требуемая диссертация
отсутствовала у Абрама Ильича, он тут же связывался с коллегами по научному
бизнесу в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Новосибирске, и научный труд
через неделю приходил авиабандеролью. Фирма работала четко, оперативно.
Такие разговоры возникали несколько раз, и осторожный майор вынужден
был предупредить тех людей, о чьих научных трудах ведутся любопытные
дискуссии в вытрезвителе. Абраму Ильичу жестко посоветовали держать язык за
зубами, и доцент не только замолчал, но с год не попадал в гости к майору.
Но потом опять случился какой-то срыв, и все повторилось снова, и на этот
раз Абрам Ильич распинался друзьям-собутыльникам по палате о докторской,
написанной за секретаря обкома; хвастнул, что от него же поступил заказ на
докторскую для жены начальника ОБХСС области ко дню ее рождения.
Через день после того, как тридцатикратный доктор наук упомянул о
диссертации Наполеона, его сбил тяжело груженный самосвал. Машину со щебнем
оставили на месте преступления. Пулат Муминович знал подробности трагедии,
потому что грузовик оказался угнанным из гаража автобазы его района. То, что
машину угнали специально для убийства, у следователей сомнения не вызывало,
настораживало другое: почему не нашли транспорт поближе или в самом
Заркенте. Очень деятельное личное участие в расследовании преступления
принимал полковник Халтаев, но угонщика-убийцу так и не нашли. В конце
концов, как и рассчитывали, списали смерть на дорожно-транспортное
происшествие и на то, что Абрам Ильич, как обычно, был пьян, хотя вдова
уверяла, что он уже три дня не брал в рот спиртного, страдая болями в
желудке. Боли болями, но экспертиза установила наличие алкоголя в крови и
желудке погибшего, могли и влить бутылку водки — типичный прием, когда
совершают преднамеренный наезд...
Ночь подходит к концу. Пулат Муминович знает, что сегодня уж точно не
уснуть, не пытается он даже прилечь, собираясь встретить своего шофера
Усмана бодрствуя. Он хочет переключиться на сегодняшние дела в колхозе
"Коммунизм": решили на горных склонах у Карасу, неподалеку от его любимого
моста, разбить тридцать гектаров виноградника — семья Ахмаджановых просит
сдать ей эту землю в аренду на десять лет, а руководство хозяйства
противится: заранее подсчитало, какие большие деньги заработают арендаторы,
если дело пойдет у них на лад. А оно наверняка пойдет, потому что жив еще
дед Ахмаджановых, Бозор-ака, крепкий восьмидесятилетний старик. Чудом он
сохранил у себя во дворе какой-то редкий и урожайный сорт лозы. Кроме него,
пожалуй, в районе из-за хлопка и не осталось настоящего виноградаря, а отец
и дед самого Бозора-ака испокон веку славились в крае богатыми
виноградниками.
Пулат Муминович считал долгом лично поддержать многодетную семью
Ахмаджановых: и лозу возродить в районе, и людям дать почувствовать
утраченное чувство хозяев земли. Туго идет арендный и семейный подряд в
районе: не верит народ из-за бесконечных шараханий, что очередная затея
всерьез и надолго. Говорят, мы своим потом и мозолями поднимем вам бросовые
земли, взрастим сады, огороды, бахчи, виноградники, пастбища, а вы тут как
тут — опять что-нибудь придумаете и отберете ее в общее пользование, на
готовенькое аппетиты у вас хоть куда. Наконец решилась семья взять неудобья,
и опять препятствия чинят, делят заранее шкуру неубитого медведя. Приезжал к
нему в райком сам Бозор-ака с жалобой, долго о жизни беседовали, и не только
о виноградниках, даже об Афганистане поговорили.
Но сейчас мысли секретаря райкома на семье Ахмаджановых не
задерживаются, хотя его очень волнует семейный подряд. Не хочется думать и
об Афганистане, и об "афганцах", что придут домой со дня на день. В районе
ждут возвращения двенадцати парней. Он вчера с военкомом обсуждал, как
торжественнее встретить ребят. Есть среди них и сержант, награжденный двумя
боевыми орденами, на него очень рассчитывает Махмудов. Нынешний секретарь
райкома комсомола ни рыба ни мясо, одно на уме — сделать партийную карьеру,
лезет все время на глаза, но Пулат Муминович видит его насквозь, хватит ему
одного Халтаева.
— Халтаев... — невольно произносит вслух Пулат Муминович и внезапно,
словно дуновением холодного ветра, прерывается ход воспоминаний. Секретарь
райкома как бы вновь осматривает ночной сад, высокое звездное небо над
сонным поселком. Взгляд его бесцельно блуждает по темному двору и упирается
в распахнутую настежь дверь летней кухни. Мрачная тень могучего дуба уже
отступила далеко и покрыла собой бетонный сарай и часть малинника. Кухонная
дверь, освещенная лунным светом, наталкивает на мысль о чае, и он торопливо
поднимается с айвана и направляется к газовой плите. Он смотрит на голубое
пламя и пытается сосредоточиться на делах в колхозе "Коммунизм", но мысль о
полковнике Халтаеве не покидает его, и теперь он уже вполне осознанно
произносит вслух: — Халтаев... Халтаев...
Да, Пулат Муминович знает немало о начальнике милиции, многое он сам
рассказал, то ли желая придать себе вес, значимость, то ли желая показать,
насколько близок он с секретарем обкома. Одного не знал Пулат Муминович: чем
же все-таки был обязан тот полковнику — об этом Халтаев не распространялся
даже по пьянке. Пытался Пулат Муминович выведать тайну не раз, но сосед
всегда ловко уходил от ответа, ибо и пьяный понимал, что этим подпишет себе
смертный приговор. О некоторых делах полковника Махмудов запоздало узнавал
по судебным и газетным материалам. Нет, в них не указывалось на прямое
участие Халтаева, но Пулат Муминович теперь не сомневался, что то там, то
тут сосед прикладывал руку.
Наполеон, хотя и не переводил Халтаева в Заркент, но услугами
полковника пользовался регулярно — ему он доверял больше, чем кому-либо из
работников органов, ценил он его даже выше, чем свояка, начальника ОБХСС
Нурматова. Может, он специально не забирал Халтаева в центр, потому что
район был под рукой, всего в каких-нибудь пятидесяти километрах от Заркента,
и полковник почти через день бывал у своего патрона. Скоро в крае все знали,
что рядовой полковник из района наделен особыми полномочиями.
Только Халтаеву доверял Анвар Абидович обхаживать московских гостей,
понимая, что упустил дружбу с влиятельным зятем самого вождя, генералом
Чурбановым, — тут надо признать, что каратепинский коллега опередил его.
Теперь-то Наполеон внимательно следил за прибывающими из Москвы гостями. Он
даже принял по-царски министра рыбной промышленности, хотя, казалось бы,
зачем ему, сухопутному владыке, хозяин морских просторов. А так, на всякий
случай: сегодня рыбой командует, а завтра, глядишь, в народном или партийном
контроле будет кресло занимать — тогда уж дружбу заводить будет поздно.
Принять — одно, но главное — дать крупную взятку, маскируя ее под
народный обычай, традиции, и тут полковник оказался непревзойденным
мастером. Он придумал простой и безотказный ход, который вроде не ставил в
неловкое положение и тех, кто давал, и тех, кто брал, тем более что оставлял
лазейку в случае отказа от денег.
В золотошвейных мастерских Бухары полковник заказывал десятками
роскошные парчовые и бархатные халаты, шитые золотом, непременно с
глубокими карманами. В халат обряжали открыто, принародно — вроде
отказаться неудобно, а в кармане лежала банковская упаковка купюр разного
достоинства — давали по рангу. Союзному министру полагалась самая
крупная, из сторублевок.
Несколько лет спустя, когда рыбный министр будет держать ответ за свои
прегрешения, он признается во многих взятках, исключая бакшиш из Заркента.
Он был уверен, что ход полковника Халтаева гениален и недоказуем, но и люди,
ведшие дознание, были не глупее начальника милиции из Узбекистана. Очень
удивился бывший министр, когда ему предложили вернуть в казну десять тысяч
из Заркента. Он клялся, что с тех пор ни разу не надевал роскошный халат --
повода, мол, не было, и оттого не проверял карманы. Вернувшись домой,
жуликоватый министр позвонил следователю: мол, действительно есть пачка
сторублевок, и завтра он ее сдаст в банк и принесет квитанцию. Хотя,
конечно, те деньги он давно изъял из халата.
Давал Наполеон Халтаеву и более деликатное поручение, связанное с
просьбой Верховного. Тому частенько нужно было проследить за своими
противниками в Москве или на отдыхе — на курортах собирали в основном
компромат. Обращался Верховный в таких случаях не только к Анвару
Абидовичу, но и к аксайскому хану Акмалю Арипову — тот имел настоящее
сыскное бюро, и компромат на людей, представляющих интерес, он копил и без
просьбы секретаря ЦК.
К Анвару Абидовичу Верховный обращался в тех случаях, когда не хотел,
чтобы аксайский хан знал о его интересах. Что касалось Москвы, он больше
доверял Анвару Абидовичу, знал, что у Тилляходжаева есть друг Артур Шубарин
— хозяин теневой экономики в крае, человек, для которого не было
невыполнимых задач.
Просьбы Верховного секретарь обкома адресовал лично Шубарину — его
люди по уровню были намного выше халтаевских, да и в Москве Японец, как
называли в деловом мире Шубарина, имел много друзей, и просьбы первого
выполнялись особо тщательно: к отчету всегда прилагались снимки,
магнитофонные записи.
Хоть и редко, но приходилось Наполеону в интересах дела стыковать
Шубарина с Халтаевым, хотя Тилляходжаев догадывался, что те не питали
взаимных симпатий и полковник с удовольствием выпотрошил бы Артура
Александровича, если бы знал, что Шубарин ему по зубам.
Пулат Муминович возвращается с чайником на айван и вдруг почему-то
вспоминает тот далекий день в гостинице обкома, когда к нему впервые в
...Поділитися у соцмережах
