Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...вовсе
оказалась не под силу. Он упрямо пытался преодолеть труднопроизносимый
звуковой ряд и вдруг как-то мягко осел, отставив бокал в сторону, и уютно
упал грудью на белоснежную скатерть.
Тут же из боковой комнаты появился дюжий молодец и сказал:
— Все, отгулялись на сегодня, ребята, ступайте по домам да поменьше
болтайте — недолго и языка лишиться, — и неожиданно протянул удивленному
Пулату Муминовичу коробку, где лежали две бутылки "Посольской" водки и
закуска, и прокомментировал: — Я знаю, вы в гостинице живете, чтобы утром
искать не пришлось. Шеф не любит, когда у его друзей голова болит. Традиция
в доме такая.
На улице стояла кромешная тьма, они пересекли улицу чуть наискосок
туда, где под фонарем стояла белая "Волга". Щеголь, опустив сиденье и
подложив под голову чапан, сладко спал — видимо, чувствовал, что гости
могут загулять и до утра.
В машине Халтаев вдруг совершенно трезвым голосом сказал:
— Да, повезло нам с вами, Пулат Муминович, крепко повезло...
Секретарь райкома подумал, что полковник имеет в виду удачное решение
его проблемы и что он теперь в дружбе с самим Тилляходжаевым, поэтому легко
согласился.
— Конечно, Эргаш-ака, повезло. Спасибо.
Халтаев вдруг нервно рассмеялся.
— Я не это имел в виду: повезло вам, что я не знал, как мой старый
друг высоко взлетел, с какими людьми общается-знается, с кем дружбу водит и
кто ему так запросто домой звонит. Если бы я знал, разве сунулся предъявлять
старые векселя, пропади они пропадом, — при нынешних связях он бы и меня,
как и вас, в порошок стер, в тюрьме сгноил. Повезло, нарвались на хорошее
настроение, не забыл, выходит, моей старой услуги, хотя мне не резон было
нынче ради вас напоминать о ней... Да уж ладно, Аллах велик, сегодня
пронесло... Я ведь года три-четыре не видел его, а как вознесся человек --
подумать страшно...
Пулат Муминович, делая вид, что задремал, не ответил, не поддержал
разговора. Он понял теперь многое из туманного разглагольствования первого:
тот откровенно запугивал и ставил на место не только его, но и своего
старого друга, некогда, видимо, спасшего его самого от крупной
неприятности. Теперь он знал, что тайну, связывавшую их, не узнать никогда
— полковник не рассказал бы ее никому даже под страхом смерти, ибо цена
тайны равнялась его жизни.
Вот как, оказывается расшифровывалась одна двусмысленная притча с
аллегориями, что рассказывал хозяин дома в начале вечера. Что ж, в будущем
придется держать ухо востро: не прост, не прост секретарь обкома,
по-восточному хитер и коварен.
У гостиницы договорились, что щеголь заедет за ними утром попозже,
часам к десяти, и они в одной машине поедут домой.
Халтаев напоследок достал из покинутой "Волги" забытую соседом коробку
и предложил:
— Давайте зайдем ко мне, выпьем по-человечески. Я окончательно
протрезвел после звонка из Москвы, да и от всех его речей натерпелся страху
— самое время пропустить по рюмочке "Посольской".
Но Пулат Муминович отказался; распрощавшись, поспешил к себе в номер --
ему не терпелось остаться одному. Несмотря на позднее время, сразу
направился в душ: он просто физически ощущал, что вывалялся в какой-то
липкой, зловонной жиже, и ему не терпелось отмыться. Чувство гадливости не
покидало даже после душевой, и вдруг его начало мутить — он едва успел
вбежать в туалет. Рвало его долго, но он знал, что это не от выпивки и не от
переедания, — тошнило от брезгливости, организм не принимал его падения,
унижений, компромиссов, конформизма, душа жила все еще в иных измерениях.
Ослабевший, зеленый от судорог и спазм, он добрался до телефона,
позвонил ночному диспетчеру таксопарка и, назвавшись, попросил машину в
район. Минут через двадцать подъехало такси, и Пулат Муминович, не
дожидаясь утра, отправился домой, — ему не хотелось возвращаться в одной
машине с полковником.
Часть II
— Слава Аллаху, кончился саратан, и жара как по волшебству спала,
ветерок появился. Я, пожалуй, сегодня тут, на айване, и спать буду, --
сказал, обращаясь в темноту сада Пулат Муминович.
— Можно подумать, жара тебя замучила, — тихо засмеялась за спиной
женщина. — В кабинете два кондиционера, дома тоже в каждой комнате и даже
на веранде, не успеваю выключать, холод — хоть шубу надевай. А теперь и в
машине японский автокондиционер. Этот лизоблюд Халтаев похвалился, говорит,
добыл для Пулата Муминовича, мол, у секретаря обкома пока нет такой
новинки... забыла, как фирма называется...
— "Хитачи", — напомнил Махмудов, но разговора жены не поддержал,
только отметил про себя, что прежняя его супруга, Зухра, никогда не
позволила бы себе так разговаривать с мужем и называть начальника отделения
милиции, соседа, лизоблюдом. Он легко поднялся и пересел на другую сторону
большого айвана, чтобы лучше видеть суетившуюся возле самовара Миассар, --
он любил наблюдать за ней со стороны. Ловкая, стройная, вряд ли кто давал
ей тридцать пять — так молодо она выглядела.
Тучный по сравнению с женой, он обладал поразительной энергией,
легкостью движений, стремительностью походки, а жесты его отличались
четкостью и изяществом. В его манерах было что-то артистическое, оттого
кое-кто за глаза называл его Дирижером. Круг приближенных, позволявших себе
называть Пулата Муминовича Дирижером, оказался столь мал, что кличка не
прижилась, за глаза его величали просто и ясно — Хозяин.
Давно, почти тридцать лет назад, Махмудова, тогда молодого инженера,
неожиданно взяли на партийную работу. Он помнил, как расстроился от
свалившегося на него предложения, зная, что в таких случаях согласия
особенно не спрашивают. Честно говоря, он хотел работать по специальности и
мечтал стать известным мостостроителем; в районе он и возводил первый в
своей жизни мост.
Работа в райкоме пугала неопределенностью, ему казалось, что там
какие-то особые люди, наделенные высоким призванием, по-иному мыслящие. Он
искренне думал, что не подходит им в компанию, и считал: его дело --
строить мосты.
Накануне первого появления на новой работе он тщательно чистил и гладил
свой единственный костюм. В тесной комнате коммуналки, где он жил, стояло
щербатое зеркало, оставшееся от прежних хозяев, и он то и дело невольно
видел свое растерянное лицо.
"И с таким-то жалким лицом в райком", — неожиданно подумал он и вдруг
понял, чем отличается его новая работа от прежней. В мостостроении не имело
значения, как выглядишь, держишься, какие у тебя манеры, каким тоном
отдаешь распоряжения, важно другое, единственное — инженерная
компетентность, знания, без которых моста не построишь.
Нет, он и тогда не считал, что только в этом основа его новой работы; в
ней, как и во всякой другой, наверное, полно своих премудростей, даже
таинств, ведь связана она с живыми людьми. Его природный, цепкий ум ухватил
что-то важное, он это чувствовал, хотя и не понимал до конца. Всю оставшуюся
часть дня, отложив заботу о вещах, провел в раздумьях у зеркала и уяснил,
что ему следует выработать свое "лицо", манеру, походку. Утром, когда
Махмудов впервые распахнул парадные двери райкома, он уже не был растерян,
как накануне, вошел твердым, уверенным шагом, с гордо поднятой головой, в
жестах чувствовалась правота, сила, убежденность. Со стороны казалось:
такому человеку любые дела по плечу, он весь излучал энергию.
Пулат Муминович вглядывается в слабо освещенный сад, где у самовара
копошится Миассар. Длинные языки пламени вырываются из трубы, и огонь
по-особенному высвечивает жену, делает ее выше, стройнее; хан-атласное
платье, отражая блики огня, переливается немыслимыми красками, создается
ощущение, что оно колышется, как озеро в непогоду.
Волшебство! Ночь, тишина, большой ухоженный сад и красивая женщина в
сверкающем в отсветах огня платье. Самовар должен вот-вот закипеть, но
Пулату Муминовичу хочется, чтобы миг ожидания продлился.
Задумавшись, он отводит глаза и слышит, как упала на землю самоварная
труба.
— Не обожглась? — невольно вырывается у него участливо, и он
смущается за минутную слабость. Мужчина не должен открыто высказывать
симпатии женщине — так учили его, так и он воспитывал сыновей, давно
живущих отдельно, своими семьями.
Два важных сообщения получил Пулат Муминович сегодня. Срочная
телеграмма из Внешторга уведомляла: аукцион в Страсбурге приглашает
конезавод Заркентской области на юбилейный смотр-распродажу чистопородных
лошадей.
Другая депеша, секретная, из ЦК партии республики, гласила, что на
следующей неделе он должен прибыть в Ташкент на собеседование к секретарю
ЦК по идеологии.
Аукцион в Страсбурге был лишь третьим в истории конезавода, и
персональное приглашение французов Пулат Муминович оценил: значит, заметили
в Европе его ахалтекинцев и арабских скакунов. Догадался он и о причине
вызова в ЦК партии. Прошло уже больше трех месяцев, как вернулась с XIX
партконференции делегация Узбекистана, и все три месяца в республике на
всех уровнях коммунисты задают вопрос: кто эти четверо делегатов,
обвиняющихся прессой в коррупции?
Официальных ответов пока нет, но всеведущий сосед, полковник Халтаев,
неделю назад сказал ему: одного знаю точно — наш новый секретарь обкома,
сменивший три года назад Анвара Абидовича, преследуется законом за то же,
что и Тилляходжаев, хотя масштабы, конечно, уже не те.
И сегодня, получив депешу, он понял, что ему, наверное, предложат
возглавить партийную организацию области. Но догадка не обрадовала Пулата
Муминовича. "Вот если бы семь лет назад..." — с грустью подумал он, пряча
бумагу в сейф. И весь день мысль его не возвращалась к сообщению из
Ташкента, хотя оно и сулило вновь круто изменить жизнь. Не хотелось и
сейчас, в ожидании самовара, думать о новом назначении, не беспокоила и
предстоящая поездка в Страсбург. И вдруг, казалось бы, совсем некстати
вспомнил он первую командировку в Западную Германию: аукцион проводился в
местечке Висбаден, в разгар курортного сезона, куда на минеральные воды
приезжают толстосумы со всего света. Вспомнился не знаменитый Висбаден, а
всего лишь перелет из Ташкента в Москву.
Вылетал он в конце недели и, наверное, оттого оказался в депутатском
зале один. Но через полчаса, когда он коротал время за телевизором, вдруг
появились бойкие молодые ребята, быстро заставившие просторный холл
большими, хорошо упакованными коробками, ящиками, тюками, связками дынь. В
довершение всего они бережно внесли какие-то огромные предметы, обернутые
бумагой, — судя по осторожности, в них находилось что-то хрупкое, бьющееся.
Доставили и с десяток открытых коробок с дивными розами. Аромат роз вмиг
наполнил зал.
Пулат Муминович спросил у дежурной, не делегация ли какая отбывает в
Москву? Хозяйка комнаты ухмыльнулась, ответила не без иронии: мол, не
делегация и, назвав фамилию одного из членов правительства республики,
добавила, что он всегда в Москву с таким багажом отбывает.
Подошло время посадки, но хозяин богатого багажа так и не появился,
хотя те же шустрые молодцы быстро загрузили его хозяйство в самолет. Пулат
Муминович, занятый мыслями о первом в своей жизни аукционе, забыл о члене
правительства. Появился он в самолете в самый последний момент, когда уже
убирали трап. Как только он занял свое кресло в первом ряду, самолет вырулил
на старт. Через полчаса он храпел на весь салон, мешая Пулату Муминовичу
собраться с мыслями; неприятно раздражал и тяжелый водочный перегар,
исходивший от высокого сановного лица, с которым Пулат Муминович не был
знаком, хотя знал многих членов правительства.
Едва шасси лайнера коснулись бетонного покрытия взлетной полосы в
Домодедово, важный чин тут же проснулся и, когда самолет начал выруливать к
зданию аэропорта, направился в кабину корабля. О чем он договорился с
командиром "ИЛ-86", Пулату Муминовичу стало ясно через несколько минут.
Махмудов сидел у окошка и видел, что подруливающий к зданию самолет
встречала группа людей, человек десять — двенадцать. Некоторые лица
показались Пулату Муминовичу знакомыми, и он тут же припомнил служащих из
постоянного представительства Узбекистана в Москве, где он как-то
останавливался в гостинице. Чуть поодаль от встречающих он увидел с десяток
правительственных "Чаек" и даже один "Мерседес" и каким-то чутьем уловил,
что машины имеют отношение к ташкентскому рейсу.
Не многовато ли машин для одного члена правительства, подумал Пулат
Муминович, но вскоре его сомнения разрешились неожиданным образом. Первым с
трапа сошел член правительства, и встречающие кинулись к нему, но он
поздоровался с кем-то одним, другим показал на грузовой отсек, откуда,
видимо, уже подавали коробки, тюки, ящики и тут же у трапа их ставили
отдельно — размещением руководил хозяин багажа.
Появились и странные предметы, также бережно отставленные в сторону. И
вдруг Пулат Муминович увидел, что оберточная бумага с одной таинственной
упаковки сползла, и обнажилась высокая напольная ваза. Но не сама фарфоровая
ваза удивила Пулата Муминовича, а то, что на ней был изображен знакомый
всем один из руководителей страны.
Хозяин багажа тут же обратил внимание на оплошность, и вазу вновь
запеленали. Но теперь Пулату Муминовичу многое стало ясно. На коробках,
ящиках, тюках и вазах белели квадраты, издали очень похожие на почтовые
конверты, и Пулат Муминович думал, что там какие-то сопроводительные
документы, но ошибся.
Важный чин, видимо, десятки раз проделывавший эту операцию, действовал
молниеносно. Как только вынесли коробки с цветами, он сорвал с какого-то
ящика белый квадрат, и под ним обозначилась фамилия адресата — он и
выкрикнул ее. Одна из черных "Чаек" мгновенно подрулила к сотрудникам
представительства, и те ловко загрузили машину, а вазу аккуратно передали в
салон. Быстро срывались белые квадраты, выкрикивалась очередная фамилия, и
машины тут же подъезжали к щедрой раздаче. Вся операция заняла минут
семь-восемь — чувствовался давно отработанный процесс. С последней "Чайкой"
отбыл и сам член правительства; в салон ему передали последнюю вазу, и,
видимо, ему пришлось ехать с ней в обнимку до самого адресата.
Вся эта четко организованная раздача щедрых подарков просматривалась из
самолета еще в три-четыре окошка в том ряду, где сидел Пулат Муминович, но
вряд ли кто-нибудь обратил на это внимание, ибо все ждали приглашения на
выход.
Пулат Муминович ошибся еще раз — этого рейса из Ташкента ждали не
только персональные шоферы высоких чиновников. Если бы он хоть на секунду
поднял глаза на второй этаж аэропорта Домодедово, то, наверное, заметил бы,
что два человека из депутатского зала аккуратно фотографировали каждую
подъезжавшую к раздаче машину, успевая запечатлеть тот самый миг, когда
срывался белый квадрат и обозначалась фамилия высокопоставленного лица,
которому адресовались щедрые дары. Не упустили они и момента с вазой, когда
она на время явила знакомый лик, — что и говорить, работали
профессионально.
Вспомнив историю шестилетней давности, Пулат Муминович улыбнулся. Он
представил, что какой-нибудь наш музей, на манер музея восковых фигур мадам
Тюссо, догадается собрать все эти вазы, бюсты, помпезные портреты "бывших" в
одном зале, — эффект был бы потрясающий. "Зал мелких тщеславных людей,
руководивших большим государством", — видимо, так следовало назвать
экспозицию...
Махмудов вспоминает о депеше из ЦК и радуется, что у него еще есть срок
— целая неделя. Ему давно хочется разобраться в своей жизни, особенно в
последних ее годах.
Миассар осторожно подносит кипящий самовар к айвану.
— Подожди, я помогу, — говорит Пулат Муминович и, быстро спустившись
с невысокого айвана, под которым журча протекает полноводный арык, поднимает
самовар к дастархану.
— Что-то я вас сегодня не узнаю, — говорит, озорно улыбаясь, Миассар
— в узбекских семьях к мужу обращаются на "вы", — перестройка, что ли, в
наши края дошла? Если она так сильно преображает сильный пол, я за нее
двумя руками голосую...
— Ласточка моя, оставь политику мужчинам. Лучше налей чаю, в горле
пересохло, — отвечает хозяин дома, подлаживаясь под шутливый тон жены. Ему
нравится подобная форма разговора. С первой женой у него так не получалось.
Но у той были свои качества, особенно ценимые на Востоке: Зухра никогда не
перечила, не возражала, вообще не вмешивалась в его дела. Он и с ней жил
хорошо, в ладу. Жалко, неожиданно умерла от рака. В месяц скрутила болезнь
здоровую женщину, никакие врачи не помогли, хотя возил Пулат Муминович ее к
самым знаменитым и в Ташкенте, и в Москве.
Пулат берет из рук жены пиалу с ароматным чаем — прекрасная хозяйка
Миассар, все у нее вокруг сверкает, блестит, а уж чай заваривает...
наверное, хваленые китаянки и японки позавидовали бы! Как бы ни уставала, в
доме заведено: последний, вечерний чай всегда из самовара. За чаем они
продолжают перебрасываться шутливыми репликами. Пулату хочется сказать
что-то ласковое, трогательное и без шуток, но он опять сдерживает себя. Жену
надо любить, а не баловать — помнит он давние заветы старших.
И вдруг вспоминается ему, как женился на Миассар двенадцать лет назад,
неожиданно, когда уже второй год ходил вдовцом. Сыновья, все трое, к тому
времени учились в Ташкенте, но хлопот хватало — и по дому, и по саду;
привыкший к комфорту, уюту, он остро чувствовал потерю жены. На Востоке
жизнь одинокого мужчины не одобряется, здесь практически нет вдовцов, тем
более среди мужчин зрелого возраста, и его частная жизнь оказалась под
пристальным вниманием общественности — секретарь райкома все-таки. Тут на
многое могут закрыть глаза, но за моралью, нравственностью, традициями
следят строго...
Конечно, он чувствовал к себе затаенный интерес женщин, и даже совсем
молодых, но все казалось не то, не лежала душа. Однажды пригласили его на
свадьбу; приехал он туда с большим опозданием, когда привезли невесту. Был
красочный момент: подружки новобрачной, сменяя друг дружку, танцуют перед
гостями. Переполох царит в доме жениха с приездом невесты и сопровождающих
ее гостей, и Пулата не сразу заметили, да и он, осознавая момент, не
особенно старался попасться на глаза хозяевам. Пробившись к кругу, он
азартно поддерживал старавшихся танцоров. Особенно изящно, с озорством
танцевала одна, одетая на городской манер, — она больше всех и сорвала
аплодисментов.
— Удивительно красивая, грациозная и как тонко чувствует народную
мелодию! — машинально обратился Пулат к человеку, стоявшему рядом.
— Что ж сватов не засылаете, раз понравилась? — ответил вдруг человек
вполне серьезно и доброжелательно.
Пулат так растерялся, что не сразу нашелся, что ответить, а тут его и
хозяева приметили. Восточные свадьбы длятся до зари, и Пулат веселился от
души до самого утра и, уходя, уже знал, что девушку зовут Миассар, а
человек, предложивший присылать сватов, приходится ей родным дядей по отцу.
Впрочем, днем, на работе, он вспомнил, что уже однажды слышал о ней.
Курьезный случай. Она пришла в райком, в отдел культуры, в брючном
костюме, а дежуривший внизу милиционер не пустил ее, говорил: иди домой,
переоденься по-женски, потом приходи. Но девушка оказалась с характером,
наделала шуму, чуть ли не весь райком собрала внизу у вахтера. Этой девушкой
и была Миассар, выпускница ташкентского университета. Конечно, в глубинном
районе Заркентской области девушка, демонстративно ходившая в брючном
костюме, в мини-юбках, с независимым характером, по убеждению родителей
женихов, вряд ли годилась в жены. У них в местечке гораздо выше ценились
невестки без университетского диплома, а еще лучше — без школьного
аттестата. Впрочем, за всякого Миассар и не пошла бы — сватались к ней
после десятилетки дважды, но она твердо решила учиться в столице.
Замуж выходят тут рано, в семнадцать-восемнадцать, и двадцать четыре
года Миассар, по местным понятиям, выглядели чуть ли не старушечьими для
невесты. Конечно, и родители Миассар и родня переживали за судьбу всеобщей
любимицы: годы бежали, а женихов не предвиделось — в районе каждый парень
на виду, и, может быть, у дяди ее от отчаянья вырвалось насчет сватов?
Женитьба на Востоке — дело тонкое. Пулат не кинулся сломя голову на
предложение — а вдруг отказ, какой удар по авторитету! — но прибегать к
чужой помощи не стал. Побывал два-три раза в Доме культуры, где работала
Миассар, и, хотя ни о чем личном они не говорили, девушка поняла, что
неспроста стал наведываться секретарь райкома и не очаг культуры — главный
объект его забот.
— Здорово выиграл наш Дом культуры, когда вы стали за мной ухаживать,
— шутила потом не раз жена, хотя, по европейским понятиям, редкие наезды
вряд ли можно считать ухаживанием, но в ее памяти это осталось именно так.
Неизвестно, как долго длилось бы такое ухаживание, если бы Миассар
однажды не пришлось срочно позвонить Пулату Муминовичу. Готовила она зал
для партийной конференции, и потребовалось срочное вмешательство райкома.
Вопрос она решила быстро, и, когда уже собиралась положить трубку, Пулат
Муминович вдруг, волнуясь, спросил:
— Миассар, вы пошли бы за меня замуж?
— Вы что, все вопросы решаете по телефону? — не удержалась Миассар.
Пулат на миг опешил. Он не ожидал, что она будет подтрунивать над ним,
но быстро понял, что спасет его только шутка:
— Да, конечно. А вам не нравится кабинетный стиль ухаживания? Говорят,
сейчас доверяют судьбу компьютерам, брачным конторам, а я хотел обойтись
лишь телефоном.
— Ах, вот как, значит, действуете в духе времени, шагаете в ногу с
прогрессом, — смеется Миассар. — Если пришлете сватов как положено, я
подумаю: мне кажется, у вас есть шансы... — ответила она кокетливо и лукаво
улыбнулась — она ждала его предложения.
Скоро они сыграли нешумную свадьбу. Поздравляли их родня и близкие
знакомые — вторые браки на Востоке не афишируют. И новая семья у Пулата
Муминовича оказалась удачной: жили они с Миассар дружно, и где-то в душе он
считал, что секрет его моложавости, энергии кроется в молодой жене. Ему
всегда хотелось быть в ее глазах сильным, уверенным, легким на подъем
человеком, а уж веселостью, самоиронией он заразился от Миассар; раньше он
не воспринимал шутку, считая, что она всегда некстати должностному лицу.
Росли у них два сына, погодки, Хусан и Хасан; сейчас они отдыхали в
Артеке.
— Я очень рада, что у вас сегодня хорошее настроение, — говорит
Миассар, наливая мужу чай, — всю неделю приходили домой чернее тучи.
Трудные времена для начальства настали: обид у народа накопилось много, вот
и спешат выложить, боятся не успеть высказаться и от торопливости в крик
срываются, а многие за долгие годы немоты, как я вижу, и по-человечески
общаться разучились.
— Да, в эпоху... — Пулат на миг запнулся.
— Гласности, гласности, — напоминает Миассар мужу и тихо смеется. --
Не можете запомнить это слово, а пора бы, четвертый год идет перестройка, а
вдруг где-нибудь на трибуне позабудете — там никто не подскажет. Не
простят...
— Не забуду, я с трибуны только по бумажке читаю, — отшучивается
Махмудов.
Но шутка повисает в воздухе — ни Миассар ее не поддерживает, ни сам
Пулат не развивает.
— Перестройка... гласность... — говорит он незлобиво после
затянувшейся паузы и задумчиво продолжает: — Я кто — я низовой
исполнитель, камешек в основании пирамиды, винтик тот самый, и мне говорили
только то, что считали нужным. Всяк знал свой шесток. — Он протягивает жене
пустую пиалу и продолжает: — Я-то вины с себя не снимаю, только надо учесть
— ни одно мероприятие без указания сверху не проводилось, все, вплоть до
мелочей, согласовывалось, делалось под нажимом оттуда же, хотя, как понимаю
теперь, с меня это ответственности не снимает.
Я что, по своей инициативе вывел скот в личных подворьях, вырубил
виноградники, сады, запахал бахчи и огороды и засадил в палисадниках
детских садов вместо цветов хлопок? Я ли держу сотни тысяч горожан до белых
мух на пустых полях? Я ли травлю их бутифосом? От меня ли исходят эти слова:
нельзя, нельзя, не положено, не велено, запретить?
— И от вас тоже, — вставляет Миассар, но Пулат ее не слышит, он весь
во власти своего горестного монолога: прорвалось...
— А для народа я — власть, я крайний, с меня спрос, я ответчик,
впрочем, как теперь вижу, и сверху на меня пальцем показывают: вот от кого
перегибы исходили.
— Что и говорить, рвением вас Аллах не обделил, — снова вставляет
Миассар.
Но Пулат опять пропускает ее колкость мимо ушей, главное для него --
выговориться, не скажет же он такое с трибуны, пользуясь гласностью.
— Да, мы не хотим быть винтиками, — горячится Миассар, — но вы не
вините себя сурово, наш район — не самый худший в области, и вы
один-единственный остались из старой гвардии на своей должности после
ареста Тилляход
...Поділитися у соцмережах
