Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...апиталистических стран!
Второй раз заклинание мужа Шарофат услышала через полгода; он повторил
его слово в слово, не исказив ни одной строки, — поистине оно стало его
молитвой. Как тут обойтись без психиатра?
Разговор о начальнике ОБХСС несколько приглушил настроение за столом,
и Шарофат, чувствуя вину за неожиданную откровенность, оказавшуюся вроде
некстати, предложила очень цветистый тост за здоровье Анвара Абидовича --
тут уж она вставила и полюбившегося ему "богдыхана" и не преминула напомнить
о его сходстве с китайским императором, улыбавшимся в углу. Здесь Шарофат
сознательно брала грех на душу, потому что китаец держал в руках книгу, и
люди, рекомендовавшие приобрести редкую вазу, большие специалисты по
антикварному фарфору, объяснили, что это придворный поэт, а император тоже
присутствовал в сюжете картины, но его изображение упиралось в угол; она,
конечно, могла развернуть вазу и показать истинного императора, богдыхана,
но тогда ни о каком сходстве не возникало бы и речи. И, возможно, это еще
больше испортило бы самочувствие Анвара Абидовича: он вроде как сжился с
образом и время от времени поглядывал в угол — сходство с придворным поэтом
вряд ли внесло бы в его душу радость, а может, даже и оскорбило.
Но Шарофат, считавшая, что хорошо знает своего любовника, крепко
ошиблась: сегодня у Анвара Абидовича как раз поднялось настроение, он уже
мысленно подытожил, не хуже чем на компьютере, сколько же золотых монет
успел скупить свояк за год, и по самым скромным подсчетам выходило немало --
как тут не радоваться неожиданно свалившемуся богатству. А ход насчет
психиатра, невольно подсказанный Шарофат, — да ему цены нет! И все за один
вечер, за одно свидание! Он настолько расчувствовался от удачи, что невольно
встал и поцеловал Шарофат. Нежный жест Анвара Абидовича она расценила
по-своему и тоже растрогалась — в общем, оба были счастливы.
Но Шарофат обрадовала его еще одним персональным тостом. Дело в том,
что за то время, что они не виделись, Анвар Абидович успел защитить в
Ташкенте докторскую диссертацию; до сих пор они были вроде на равных: оба
кандидаты философских наук и оба защищались в Москве. Наполеон не
располагал ни временем, ни интересом вычитывать свою диссертацию, и он
доверил это ответственное дело Шарофат.
Докторская не содержала никаких открытий, но чувствовалась твердая рука
профессионала, и все же Шарофат внесла несколько замечаний по существу, и
материал высветился по-иному, появилась какая-то самостоятельность суждений.
Оттого Шарофат считала себя еще одним соавтором докторской диссертации
своего любовника и очень гордилась этим. На торжествах по случаю защиты в
доме Тилляходжаевых Шарофат не присутствовала — накануне у нее произошел
неприятный разговор с сестрой, и вот теперь они как бы вновь обмывали
защиту. Напоминание о том, что он, оказывается, еще и доктор наук, прибавило
настроения секретарю обкома, и они окончательно забыли о тягостном
разговоре, связанном с полковником. В конце обеда, заканчивая застолье
коньяком с непременным кофе, к которому они оба пристрастились в Москве,
Анвар Абидович так расчувствовался, что искренне спросил:
— А хочешь, и тебе на день рождения закажу докторскую диссертацию --
Абрам Ильич успеет, он голова...
Шарофат обрадовалась, но благоразумие взяло верх:
— Нет, только не сейчас. Неудобно мне сразу вслед за вами, разговоры
пойдут. Лучше подожду... года через два.
На том и порешили.
Пока Шарофат убирала со стола, Анвар Абидович прохаживался по квартире,
покрутился возле библиотеки, которую хозяйка дома собирала с большой
активностью и, понятно, с его помощью, но желания взять в руки книгу не
возникало. Возле огромного стереофонического телевизора "Шарп" рядом с
видеомагнитофоном он увидел стопку кассет; судя по новым глянцевым
коробкам, эту партию фильмов полковник конфисковал недавно — раньше у него
черно-белых кассет "Басф" не было. Вот фильмы Наполеона интересовали, и он
включил сразу и деку и телевизор.
Дома из-за детей, да и Халима возражала, не удавалось смотреть
порнографические фильмы — они-то больше всего и привлекали секретаря
обкома; его постоянно занимала мысль: откуда же столько аппетитных женщин
для съемок находят на Западе? Фильмы они обычно смотрели с Шарофат, и
азартный Анвар Абидович время от времени взвизгивал от страсти и восторга,
ширял в бок любовницу и говорил:
— Смотри, не кандидат наук, а что вытворяет — высший класс, учись! --
и громко смеялся.
Подобная откровенная вульгарность сначала смущала Шарофат, но потом
она перестала ее замечать. Опьяненный всевозрастающей властью в крае и
республике, Наполеон день ото дня становился необузданнее, пошлее; он уже
не прислушивался ни к чьему-либо мнению, ни к чьим-то замечаниям, перестал
обращать внимание и на ее советы. Был только один человек, которому он
внимал с почтением, но с тем он встречался редко, и тот вряд ли догадывался
о сущности любимого секретаря обкома.
Перебрав пять-шесть кассет, он наткнулся на интересовавший его фильм,
но смотреть в глубоком велюровом кресле, в котором иногда засыпала Шарофат,
не стал, откатил телевизор в спальню, ближе к "корвету" — они и прежде
смотрели домашнее кино в постели.
Минут через десять на его страстные призывы появилась в спальне
Шарофат, но фильм смотреть отказалась, потому что уже трижды смотрела его с
мужем и дважды с подружкой. Сослалась же на то, что хочет заняться ужином,
побаловать богдыхана — так и сказала — домашним лагманом и слоеной самсой
с бараньими ребрышками. Наполеон покушать любил, и идея Шарофат пришлась по
душе — гулять так гулять, но отпустил ее на кухню все же с сожалением.
Но минут через десять нажал на пульт дистанционного управления и
выключил телевизор — смотреть секс-фильм, когда рядом нет красивой
женщины, показалось ему неинтересным, не возникал азарт, к тому же опять
выплыла откуда-то мысль о Купыр-Пулате, и отмахнуться от нее легко не
удалось, хотя и попытался. Впрочем, мысль не совсем о Купыр-Пулате --
волновал больше его ахалтекинский жеребец Абрек, на которого позарился
Акмаль Арипов. Конечно, аксайский хан мог выложить Махмудову и сто тысяч
долларов, имел он и контрабандную валюту, а мог отсыпать и золотыми
монетами по льготному курсу, только ведь Пулат Муминович думал о деньгах,
что поступят в казну; вряд ли зеленоватые доллары, как и николаевские
червонцы, волновали его, иначе бы он сам прибрал к рукам остатки золотой
казны Саида Алимхана, хранимой до сих пор садовником Хамракулом.
Жеребец мог стать причиной разрыва с аксайским ханом — он уже не раз
намекал Анвару Абидовичу: мол, давай употреби власть, на твоей же территории
пасется Абрек, твой же вассал Купыр-Пулат.
А ссориться Наполеону с Акмалем Ариповым не хотелось, и не оттого, что
оба в одной упряжке и оба доверенные люди Верховного, а оттого, что тот
стремительно набирал силу и в чем-то пользовался большим влиянием, чем он,
хотя Анвар Абидович — секретарь обкома крупнейшей области, а тот лишь
председатель агропромышленного объединения, а уж по финансовой мощи и
сравниваться смешно.
— Я — Крез, а ты — нищий, — сказал ему как-то аксайский хан по
пьянке, шутя, но его слова запали в душу Тилляходжаеву — тогда он и стал
усердно копить золото. И сегодня, заполучив случайно остатки казны Саида
Алимхана и мысленно прибавив золотишко, собранное свояком Нурматовым, он уже
не считал себя нищим, хотя с аксайским Крезом ему еще тягаться и тягаться.
Председателя Октябрьского агрообъединения опасался не только Наполеон
— беспокоили его растущее влияние и амбиции и самого Верховного: он-то и
высказал мысль, что за Акмалем нужен глаз да глаз. Наверное, если бы Арипов
находился на партийной работе, Верховный держал бы его рядом, в Ташкенте,
или отправил куда-нибудь послом в мусульманские страны, как поступал всякий
раз, чувствуя конкуренцию или сильного человека рядом, и контроль
обеспечивался бы сам собой, а теперь менять что-то в жизни Арипова
оказывалось поздно. Он имел свое ханство в республике, расхожее выражение
"государство в государстве" тут не подходило. И осуществлять за ним догляд
оказывалось делом непростым: он в полном смысле перекрыл все дороги, ведущие
в Аксай и из Аксая, и денно и нощно на сторожевых вышках дежурили люди в
милицейских фуражках, хотя им вполне могли подойти басмаческие тюрбаны.
Оттого и дружбы с ним терять было нельзя — единственная дорожка в Аксай
могла закрыться, и тогда думай, что он там замышляет, кого против тебя или
против Верховного настраивает. Как бы Акмаль ни был хитер и коварен, а
пьяный за столом, спуская пары, кое о чем всегда проговаривался. Только
нужно было умело слушать и с умом поддерживать разговор.
Нет, ссориться ему с любителем чистопородных скакунов нельзя никак, и
все упиралось в упрямца Махмудова: не мог же он сказать ему, как любому
другому, — отдай коня Акмалю и не кашляй! Да, другому, видимо, и говорить
не пришлось бы: только намекни, сам сведет Абрека в Аксай — кто не знает в
крае Арипова, любой за счастье сочтет, что удостоился чести посидеть за
одним с ним дастарханом. А ответ Пулата Муминовича он знал заранее:
обязательно сошлется на конезавод, на государственные интересы, наверное,
еще и пристыдит, скажет, почему потворствуете байской прихоти, не
по-партийному это. Чего доброго, и на народ ссылаться начнет; говорят, он
всерьез верит, что народ — всему хозяин. Возможно, поэтому его любят? Нет,
путь напрашивается один: нужно сломить, запугать, заставить служить
Махмудова заркентскому двору, тогда и вопрос с жеребцом решится сам собой.
"Надо уравнять его жизнь и жизнь жеребца!" — мелькнула вдруг догадка,
и от зловещей мысли он расхохотался, восхищаясь своим умом. Смех донесся до
кухни, где Шарофат чистила лук для самсы, и она порадовалась хорошему
настроению человека, желающего хоть внешне смахивать на китайского
императора.
"Да, смутные настали времена, — продолжает рассуждать секретарь
обкома, — очумело начальство от шальных денег, вышло из-под контроля.
Теперь, пожалуй, и сам Верховный не знает, сколько хлопка приписывают на
самом деле: пойди проверь, все ждут не дождутся осени, когда из
государственной казны польется золотой дождь, успевай только хапать. Хотя
год от года все больше ропщет народ, пишет в Москву о том, что до первых
снегов держат голодных людей на пустых полях; о детях, забывших, что такое
школа и детство; о желтухе, что косит старого и молодого; о бутифосе,
отравляющем все живое вокруг; о молодых женщинах, задерганных жизнью, не
видящих впереди просвета и перспектив и для себя, и своих детей и оттого
сжигающих себя. Страшные живые факелы пылают иногда в сезон свадеб! Но слава
Аллаху, что письма эти возвращаются в Ташкент, к самому Верховному с
пометкой: "Разберитесь", а тут и разбираются на местах, добавляют еще плетей
строптивым и непокорным, чтобы и другим неповадно было жаловаться на
счастливую жизнь в солнечном Узбекистане.
До чего дошли, — возмущается Анвар Абидович, — жаловались на его
друга, аксайского хана, гонцов в Москву снаряжали, да не вышло ничего, хотя
сумели добиться комиссии ЦК КПСС. Казалось, куда выше, да не знали они силы
и власти Арипова, его миллионов. Для пущей объективности проверку жалоб с
людьми из ЦК КПСС возглавил работник Президиума Верховного Совета Узбекской
ССР, депутат Бузрук Бекходжаев, он и вынес окончательное решение: ложь и
клевета. Мол, лучшего хана, то бишь председателя, Героя Социалистического
Труда, депутата Верховного Совета Акмаля Арипова, нет и не будет. Ликуй и
радуйся народ, что повезло вам с таким уважаемым на всю страну человеком.
Недешево досталось такое заключение аксайскому хану. В поте лица пришлось
поработать продажным следователям из прокуратуры республики, чтобы назвать
белое черным, а черное — белым.
"Ворон ворону глаз не выклюет", — сказал какой-то дехканин, узнав о
вердикте высокой правительственной комиссии. Конечно, эти слова тут же
донесли Акмалю, и тот той же ночью своей рукой отрезал язык дехканину,
чтобы не сравнивал уважаемых людей с птицей, питающейся падалью..."
Нет, народ не очень тревожит Наполеона. Он убежден, что народ терпел и
терпеть будет, а если взбунтуется — вон какая карательная сила в руках,
говорят, на одного работающего два милиционера приходится. Гложет душу
другое: разжирев на хлопковых миллионах, каждый начал тянуть одеяло на
себя, возомнил себя великим и мудрым. Взять того же Акмаля: кто знал этого
неуча, бывшего учетчика тракторной бригады, а поди ж ты — сегодня
министры, секретари обкомов в ногах валяются.
А каратепинский секретарь обкома что о себе возомнил: в обход Ташкента
открыл прямой авиарейс Каратепа — Москва и Каратепа — Ленинград! Кто-то
подумает, что о благе людей своей области заботился, — ничего подобного:
показал первому, что и он не лыком шит. За два года первоклассный аэропорт
со взлетным полем для тяжелых самолетов отгрохал: мол, знай наших! Нет,
такое чванство ни к чему хорошему не приведет, сказал ему на последней
встрече Верховный с грустью, а он мудр, политик, время чует, и Анвар
Абидович полностью разделяет его мнение, и не только оттого, что когда-то
поклялся на Коране служить ему верой и правдой.
Дошло до слуха Верховного, что каратепинский партийный вожак мнит себя
столь сильной личностью, что однажды, выступая в большом рабочем
коллективе, сказал, что, мол, я получил от вас социалистические
обязательства на будущий год, где вы, обращаясь в обком, называете меня "наш
Ленин". Нескромно это, товарищи, не по-партийному, хотя я и горд такой
оценкой моей работы трудовыми массами. Говорят, слова секретаря обкома,
потонули в громе аплодисментов, начало которым задали коммунисты. Умело
запущенное в обиход, в сознание людей "наш Ленин" — это тоже в пику
первому, его не проведешь.
Нет, Анвару Абидовичу раздоры между коллегами, хозяевами областей, ни
к чему, ему выгодно единоначалие, его задача крепить власть Верховного,
вождя, а для этого и союз с Акмалем Ариповым, которого они между собой
называют басмачом, тоже пока годится. "Если бы удалось стравить аксайского
хана с каратепинским секретарем обкома, — размечтался Наполеон, — вот бы
порадовался Верховный..." Но шансы тут минимальные, и мечта быстро гаснет.
Конечно, предоставлялся верный шанс расправиться с Ариповым руками комиссии
ЦК КПСС, но непонятно, почему Бекходжаев спас любителя чистопородных
скакунов от верной гибели: в пику Верховному или, наоборот, по его просьбе?
Может, понимали, что, развенчав легенду о волшебном хозяйственнике, о
его "семи этажах рентабельности", подрывали миф о сказочной республике
Узбекистан, витрине Востока, где все цветет и пахнет и труженики каждый день
едят плов и танцуют андижанскую польку?
А может, пожалели заодно репутацию известных писателей и журналистов, и
не только Ташкента, что воспевали ложные достижения деспота, не замечая
произвола, рабовладельческого строя вокруг, хотя только пожелай увидеть --
выйди из-за богато накрытого стола, шагни в первый переулок безлюдного
Аксая...
А может, просто дрогнул Верховный, постарел, испугался акмалевских
нукеров, которыми и сам при случае пользовался?
Все домыслы останутся теперь загадкой, тайной для Анвара Абидовича --
не спросит же он об этом прямо у Верховного.
"Но будь моя воля, — рассуждает Тилляходжаев, — я бы расправился с
Ариповым руками Москвы — такие люди нужны были шестьдесят лет назад в
басмаческом движении, когда гуляли в крае, наводя ужас, Джунаид-хан и
курбаши Курширмат, а теперь другое время, иные методы..."
А тут и новые перспективы вроде для некоторых открылись — зачастил в
республику с инспекционными визитами зятек Леонида Ильича, генерал МВД
Чурбанов. И в степной Каратепе, и в благородной Бухаре, и в святом Хорезме,
и других областях встречали генерала по-хански. Да и как же не встречать,
если его в Ташкенте принимали как главу иностранной державы по высшему
разряду, со всеми почестями дипломатического этикета: военным парадом,
пионерами, толпами согнанных на улицы людей и даже торжественное заседание
ЦК посвятили приезду сиятельного зятя, отчитались как бы перед ним, стоя
приветствовали его в зале и президиуме, ладоши поотбивали в бурных
аплодисментах. И каждый в областях норовил заручиться его дружбой в своих
интересах на будущее и настоящее, в поисках самостоятельного выхода на
Москву.
Анвара Абидовича на этот раз оттерли от важного гостя — проморгал он
момент, хотя заезжал молодой генерал с женой и в Заркент, и принимал он их
не хуже, чем в Каратепе, но откровенно на дружбу не навязывался, держался с
достоинством, чем наверняка удивил гостя. Считал генерала выскочкой,
временщиком, сделавшим карьеру выгодной женитьбой, как его свояк Нурматов,
и понимал, что власть у того, пока жив тесть. У Анвара Абидовича своих
друзей в Москве хватало, тех, с кем он учился много лет назад в академии, --
советы и помощь Верховного оказались кстати, многие его однокашники круто
пошли в гору. Вот тут перспективы серьезные, основательные; они знают, кто у
них в Узбекистане настоящий друг и на кого нужно ставить карту, только бы
подвернулся случай. Нет, зять, пусть даже и генерал-полковник, первый
заместитель министра, — слишком зыбко, несерьезно...
И после каждой его инспекции начинались кадровые перемещения в
республике. Своих людей ставит на ключевые посты, даже оттер на вторые роли
Яллаева, министра внутренних дел, старого товарища Верховного, заменил на
Пирмашева. Хотя один другого стоит, тот пример, когда от перемены мест
слагаемых сумма не меняется; Анвар Абидович знал обоих хорошо: алчные,
жестокие люди.
"Может, в противовес им выпестовал Верховный Арипова и потому не отдал
его на растерзание Москве?" — мелькнула неожиданная догадка. Рашидов --
человек дальновидный, мог предусмотреть и этот шанс: нужна узда и для МВД --
слишком большая власть у них на местах.
Нет, он ни в коем случае не должен поддерживать смуты и раздоры и
тянуть одеяло на себя прежде времени, как пытаются делать иные каратепинцы,
бухарцы, джизакцы и самые влиятельные "господа ташкентцы", ну и конечно,
Акмаль Арипов, который представляет не область и даже не род, клан, а самого
себя. "Я — тимурид", — говорит он тем, кто интересуется его родословной:
оттуда, мол, у меня тяга к власти, могуществу, богатству, и кровь меня не
страшит, а пьянит.
Надо бы всех вновь вернуть под знамена Верховного: мол, пусть, уходя,
он и назовет имя преемника — вроде как справедливо и у каждого есть свой
шанс. Но Анвар-то Абидович знал, что в этом случае возможности у него
предпочтительные, и не только оттого, что более образован, родовит, доктор
наук, учился в столице, имеет прочные связи и выходы на Москву, а прежде
всего тем, что он ближе всех Верховному по духу, — в этом Тилляходжаев не
сомневался.
Серьезные мысли гложут душу Наполеона, он забывает и про секс-фильм,
который не досмотрел, и про Шарофат, и про аппетитный ужин, что специально
готовится для него, и даже про золото полковника Нурматова, в чьей роскошной
постели он удобно расположился. И опять всплывает в памяти, вроде как
некстати, Пулат Муминович. "Как с ним все-таки поступить?" — впервые
всерьез задумывается Анвар Абидович. И вдруг думает, что неплохо бы
использовать авторитет, уважение в народе в своих целях: например,
предложить Махмудова Верховному — тот, наверное, сумеет определить место
человеку, не погрязшему в воровстве и бесчестии, порою нужны и такие люди.
И вспоминается ему долгий зимний вечер в Москве в здании узбекского
представительства, где он провел приятные часы наедине с Верховным, — тогда
он уже заканчивал аспирантуру и рвался домой.
Сейчас он не помнит, по какому же поводу первый высказал такую вот
мысль, да это и несущественно, важно, что она теперь оказалась к месту и,
считай, спасла Пулата Муминовича от тюрьмы.
"Русские, — говорил он своим бархатным, хорошо поставленным голосом,
— искоренили свою аристократию и интеллигенцию в революцию, оставшихся
добили в гражданскую, а тех, кто чудом уцелел от того и другого, сгноили в
тюрьмах и лагерях или выгнали на чужбину, а двум поколениям их детей закрыли
доступ к образованию. Мы должны учесть их опыт и бережно относиться к своей
аристократии и интеллигенции".
Выходит, законопать он в тюрьму Пулата Муминовича — нарушит наказ
своего учителя, пойдет против его воли, а тот может и разгневаться, если
узнает еще, что отец Махмудова расстрелян в тридцать пятом году и распалась
семья, род и теперь, спустя полвека, повторилась история. Да, мрачная
получилась картина — за такое Верховный и его не погладит по головке.
Надо придумать что-нибудь другое, рассуждал Анвар Абидович, и в
ближайшие дни возбуждение уголовного дела Пулату Муминовичу не грозило. А
там, кто знает, — переменчиво настроение Наполеона. Но сегодня ему хочется
думать только о приятном, хватит для него и изнурительной борьбы с
Махмудовым — весь день сломал, выбил из колеи... Вдруг до него доносится из
кухни песня — поет Шарофат; у сестер Касымовых приятные голоса — об этом
знают все в округе. Хорошее сегодня у нее настроение, и он доволен, что
решил остаться на ночь, хотя дел у него невпроворот, и, смягчаясь душой,
думает, что он не совсем справедлив к нынешнему дню, даже если и был в нем
упрямый Махмудов.
"Вот если Верховный сделает меня своим преемником, — предается он
вновь сладким мечтам, — перво-наперво я сокращу области, перекрою всю
карту, оставлю их всего четыре-пять..." Ведь правил же краем один
генерал-губернатор Кауфман с небольшой канцелярией и без современных
средств связи, дорог, автотранспорта, авиации. А взять хотя бы Саида
Алимхана, владыку бухарского эмирата, остатки казны которого перекочевали
теперь к нему, — и тот правил с минимальным штатом. И толку будет больше и
меньше конкурентов, а уж пять-шесть верных людей, которые тоже поклянутся
ему на Коране, он всегда найдет.
От канцелярии Саида Алимхана мысль невольно переключается на остатки
казны эмира. С наслаждением он вспоминает, как доставили ему верные люди и
ханское золото, и его хранителя, некоего садовника Хамракула, служившего при
дворе с юных лет. Сообщение о золоте эмира казалось столь неправдоподобным,
что Наполеон распорядился немедленно доставить Хамракула-ака, и его
привезли через три часа из района Купыр-Пулата. В обкоме шло совещание, но
Юсуф дал знать, что невероятный груз доставили, и Анвар Абидович быстро
свернул заседание и, сославшись на экстренные дела, выпроводил всех и даже
велел помощнику отпустить секретаршу и запереть дверь, чего не делал и
тогда, когда принимал в комнате отдыха любовниц.
Увидев золото, много золота, он сразу потерял интерес к старику и не
очень задержал того, хотя поначалу мыслил принять внимательно, с почтением.
Он и слушал его вполслуха и ничего толком не запомнил, потом Юсуф пересказал
ему подробно: что, где, когда, откуда. А тогда он спешил как можно скорее
остаться наедине с хурджином, в котором старик доставил остатки эмирской
казны. Вначале, ослепленный блеском золотых монет, он хотел щедро
отблагодарить Хамракула-ака, дать ему две-три сотни рублей, и даже в
душевном порыве полез в карман за портмоне, но в последний момент передумал
и велел Юсуфу накормить аксакала и лично доставить его домой — этим он
избавлялся от помощника на весь вечер.
Оставшись один, Наполеон осторожно высыпал содержимое хурджина на ковер
— такая замечательная получилась картина, что хозяин кабинета даже на
какую-то минуту пожалел, что никто не видит лучшей на свете композиции --
золото на красном ковре! Что там Рубенс, Гойя, Модильяни, Рафаэль, Тициан,
реализм, кубизм, импрессионизм... Вот он, настоящий импрессионизм, — радует
не только глаз, но и душу, золото само есть высшее искусство!
Все шедевры мира вряд ли могли всколыхнуть душу Анвара Абидовича так,
как содержимое грубого шерстяного хурджина, обшитого внутри заплесневелой
кожей.
О как пьянила голову эта картина, ноги сами просились в танец! И он
пустился в пляс вокруг рассыпанной груды золотых монет и ювелирных изделий.
Никогда первый руководитель области так азартно не танцевал ни на одной
свадьбе, как в тот вечер у себя в обкомовском кабинете. Танцевал долго, до
изнеможения, а потом свалился рядом и сгреб все золото к груди. Мое! Мое! --
хотелось кричать, но не было сил — выдохся.
В тот вечер он долго не уходил с работы: ничего особенно не делал,
лежал рядом с золотом, осыпая себя дождем монет, пересыпая их с одного места
на другое, строил из червонцев башни, даже выстелил золотую дорожку посреди
ковра — удивительно приятное занятие, не хотелось складывать золото на
ночь обратно в хурджин и прятать в сейф. Он прекрасно понимал полковника
Нурматова, п
...Поділитися у соцмережах
