Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...ика: "Выжить во что бы то ни стало! Сохранить
партбилет! Кресло! Власть!"
И с каждой минутой ему все больше и больше кажется, что не грех и
чем-то поплатиться, дать отступного, как выразился полковник.
В сомнениях и борениях, нереализованных благородных порывах прошло
немало времени; Пулат Муминович то и дело нервно посматривал на часы, но
вестей от начальника милиции не поступало, не спешил и гонец из обкома.
Наступал час обеда, и истомившийся от неопределенности Махмудов уже хотел
спуститься вниз пообедать, пропустить рюмку — снова расшалились нервы, но
вдруг раздался стук в дверь.
Махмудов, забыв всякую солидность, чуть ли не бегом кинулся к двери: на
пороге стоял щеголевато одетый парень, поигрывавший тяжелым брелоком с
ключами от автомашины. Учтиво поздоровавшись, он сказал:
— Меня прислал Эргаш-ака, он ждет вас в чайхане махалли Сары-Таш.
Пожалуйста, поспешим — плов будет готов с минуты на минуту.
Машина, попетляв узкими пыльными улицами старого города, вынырнула к
зеленому островку среди глинобитных дувалов — здесь и находилась чайхана,
куда пригласили секретаря райкома. Молодой человек провел гостя по тенистой
аллее, мимо бассейна, где лениво шевелили плавниками сонные карпы, и
направился в боковую комнату, умело спрятанную за густым виноградником от
любопытных глаз. В комнате стоял приятный полумрак, и Пулат Муминович с
улицы не сразу разглядел мужчин, просторно сидевших вокруг накрытого
дастархана. Шофер под руку подвел его к айвану и сказал:
— Эргаш-ака, вот ваш гость...
Мужчины суетливо поднялись и поспешили поздороваться с вошедшим, лишь
Халтаев остался на месте. Он подозвал щеголя и негромко спросил:
— А как дела в банке, обменял?
— Велели приехать через час, — отрапортовал парень и, выскользнув из
комнаты, наглухо прикрыл дверь.
За столом хозяйничал полковник: он представил Пулата Муминовича
собравшимся мужчинам, правда, никого из четверых не рекомендовал подробно,
просто назвал имя; о нем самом сказал несколько трогательных слов и,
заканчивая, добавил, что их долг помочь благородному человеку, попавшему в
беду. Все дружно, шумно поддержали Эргаша-ака. Полковник лично разлил водку
и предложил тост:
— Давайте выпьем, дорогой Пулат Муминович, за моих друзей, отныне они
и ваши, за благородство их сердец — по первому зову явились на помощь. Я
знаю их давно: верные и надежные люди, проверенные делом. За настоящих
мужчин!
Потом последовали еще тосты, и даже Пулат Муминович сказал что-то
восторженное о своем соседе, в тяжелую минуту оказавшемся рядом.
Конкретно о деле, чем помочь, какими методами, через кого, не говорили.
Лишь однажды у одного из новых знакомых Махмудова, Яздона-ака, пьяно
вырвалось:
— Нет, я ничего не пожалею для того, чтобы Раимбаев не перекрыл дорогу
другу и соседу нашего уважаемого Эргаша-ака, которому мы, здесь сидящие,
обязаны всем, что имеем. Деньги? Что деньги, как говорил Хайям, — пыль,
песок, деньги мы всегда найдем, пока головы на плечах. Важно друзей
поддержать, не дать втоптать в грязь имя благородного человека.
Пулат Муминович, как и вчера, растрогался, он думал, что сейчас
кто-нибудь разовьет тему и он узнает что-то конкретное, но Халтаев вновь
увел разговор в сторону.
Когда покончили с пловом и дружно налегли на зеленый китайский чай,
появился парень, доставивший Махмудова. Он молча, словно тень, появился у
дастархана и подал сидевшему в самом центре Халтаеву полиэтиленовый мешочек.
То ли подал неловко, то ли полковник принял неумело, но из мешочка
высыпались тугие пачки сторублевок в новеньких банковских упаковках.
— Оказывается, сто тысяч в таких купюрах не так уж и много — всего
десять тонких пачек, а мы вчетвером принесли целый "дипломат" денег, --
рассмеялся Яздон-ака.
Халтаев строго посмотрел на Яздона-ака, и Пулат Муминович понял, что
тот сказал лишнее. Полковник шутки не поддержал, сказал серьезно:
— Вот и мы сегодня в гости явимся не с пустыми руками, и пусть
коротышка докажет, что деньги от Раимбаева лучше, чем от меня, — я намерен
их внести за своего соседа. А что он любит крупные купюры — я знаю его
давнюю страсть, хотя, как слышал недавно, он уже отдает предпочтение золоту,
— и, сложив деньги опять в пакет, небрежно сунул под подушку, на которой
полулежал.
— Можно и на золото поменять — мне как раз на днях двести монет
предложили, — упрямо вставил Яздон-ака, словно не замечавший недовольства
Халтаева.
— Будем иметь в виду и этот вариант, — сказал примирительно полковник
— видимо, он не хотел ссориться с Яздоном-ака.
После плова за чаем и беседой прокоротали еще часа полтора; новые
знакомые Пулата Муминовича вспомнили и его тестя, Ахрора Иноятовича --
оказывается, он сыграл в судьбе каждого из них немаловажную роль, и теперь
они, в свою очередь, хотели помочь его зятю, тем самым запоздало возвращая
человеческий долг. От трогательных слов, историй двадцати-тридцатилетней
давности Пулат Муминович, потерявший всякие ориентиры от навалившейся вдруг
беды и нахлынувших событий, умилился окончательно и почувствовал, что он в
кругу искренних и сильных друзей. Поэтому, когда Халтаев, спешивший куда-то,
неожиданно свернул застолье, Махмудову было жаль расставаться с Яздоном-ака
и его товарищами. Они тоже вроде казались рады быстро сложившемуся
взаимопониманию с секретарем райкома, попавшим в немилость к всесильному
Наполеону.
После приятного обеда на той же белой "Волге" Халтаев доставил Пулата
Муминовича в гостиницу. Уезжая, сказал:
— До вечера располагайте временем по своему усмотрению, можете
подключить телефон. Позднее, после местной информационной программы
"Ахборот", возможно, поедем в гости.
— В гости? — переспросил Махмудов, недоумевая, — он хотел как можно
быстрее внести ясность в свое положение, а не ходить на званые ужины.
— Да, в гости... — ответил полковник, улыбаясь. — К самому
Тилляходжаеву домой. — И еще уточнил: — Не на прием, а в гости! --
Наслаждаясь растерянностью секретаря райкома, добавил насмешливо: — Может,
вы предпочитаете встретиться с ним на бюро или один на один на красном
ковре? — Полковник с каждой минутой открывался ему по-новому. Да, зря он
недооценивал начальника милиции...
В гостинице Махмудова вновь охватили сомнения, хотя страх прошел и он
уже не боялся за партбилет, не думал и о том, что могут привлечь к уголовной
ответственности, — в возможностях Халтаева он теперь не сомневался. Пытался
он вспомнить и своих новых друзей, поклявшихся ему в верности: кто они?
Особенно интересовал его напористый Яздон-ака, видимо, соперничавший в
чем-то с полковником.
Тревожно было и от такой мысли: когда же я утратил реальное ощущение
жизни, проморгал, не воспротивился как коммунист взлету халтаевых,
раимбаевых, Яздон-ака и его хватких компаньонов, между прочим, шутя
скинувшихся за обедом по двадцать пять тысяч, и почему, за какие заслуги
перед государством, народом взлетел так высоко сам Тилляходжаев, бравший
взятки, по утверждению Халтаева, только золотом и торговавший должностями,
словно недвижимым имуществом или подержанными машинами?
Но правильная мысль не стыкуется с его действиями и поступками: те,
кого он в душе осуждал, и те, на кого сейчас реально рассчитывал, оказались
одними и теми же людьми. Пулат Муминович чувствовал, что запутался
окончательно, и старательно гнал думы, тревожившие совесть. Не стал
докапываться до истоков чужих падений и взлетов — поздно вечером решалась
его судьба, и она оказалась дороже всего на свете, ценнее идей и принципов,
которые он проповедовал всю сознательную жизнь. Пришла на память нежданно
пословица, которую он часто упоминал когда-то, работая в отделе пропаганды:
"Своя рубашка ближе к телу" — как он клеймил ею всех налево и направо!
Сейчас, дожидаясь в душном номере Халтаева, Махмудов признал, что личное для
него, на поверку, оказалось тоже дороже общественного, а ведь он требовал
от других обратного, за это казнил и миловал, в этом и заключалась, если
откровенно, суть его работы: вытравить личные инстинкты. Трудно сознаться
себе в подобном, но сегодня он честно признал этот факт.
Почему так случилось — вопрос иной, хотя и тут напрашивался
однозначный ответ: впервые по-настоящему глубоко он глотнул страха,
почувствовал угрозу своему благополучию, жизни, наконец. Неожиданно в его
невеселых размышлениях мелькнул и образ старой учительницы Инкилоб
Рахимовны. Она так же печально посмотрела на него, как смотрела на открытии
помпезного филиала музея Ленина на преемников своего дела, среди которых
присутствовал и человек, к которому вечером он с Халтаевым собирался в
гости. Проницательный взгляд старой большевички уже тогда заметил, что
последователи не чисты на руку, циничны и фальшивы. Может быть, в душе она
называла президиум того собрания жуликоватыми поводырями. Как бы сейчас она
назвала его, чью судьбу направила сама, рискуя собственной жизнью, передала
эстафету идеалов, — перерожденцем, конформистом, просто трусом, жалким
обывателем? Единственной отрадой служило то, что она не могла считать его
жуликом — этим он себя не запятнал.
Шло время, и сохранялся шанс навсегда остаться в народе Купыр-Пулатом,
что бы с ним ни случилось. Но желания предпринять какой-нибудь иной шаг,
чем тот, что рассчитал за него полковник Халтаев, почему-то не возникало.
Снова в сомнениях, страхах, надеждах, раскаяниях, колебаниях прошло
послеобеденное время, и опять сумерки застали его в кресле. Чтобы меньше
думать, он встал и включил телевизор — какая-то другая, правильная жизнь,
совсем не похожая на то, с чем он вплотную столкнулся в последние дни,
ворвалась в комнату; контраст оказался столь разителен, что Махмудов впервые
за последние два дня рассмеялся. Ирония судьбы: на экране как раз действовал
подобный треугольник — энергичный, весь правильный и умный секретарь
райкома, еще более умный и справедливый, но крутой секретарь обкома и не
ведающий сомнения и страха, кристально честный, бессребреник, полковник
милиции, постоянно напоминающий своим подчиненным слова Дзержинского о
чистых руках и горячем сердце.
Фильм досмотреть ему не удалось, а жаль: действовала там и компания,
похожая на Яздона-ака и его товарищей, правда, тут они четко стояли по
другую сторону баррикады. Интересно, чем бы все это закончилось? Помешал
телефонный звонок. Звонил Халтаев. В знакомом голосе произошли решительные
перемены: он чуть ли не приказал через десять минут спуститься вниз, в гости
они все-таки были приглашены — полковник уже не удивлял секретаря райкома.
Приехали к Анвару Абидовичу затемно, когда прошла не только местная
информационная программа "Ахборот", но и закончилось "Время" из Москвы.
Халтаев объяснил, что шеф задержался на работе. Встречал сам хозяин,
радушно, с улыбкой — вроде и не было у них позавчера долгого и изнуряющего
обоих разговора. В таких особняках, отстроенных для партийной элиты области
при Иноятове, Махмудов бывал часто и хорошо знал расположение комнат — в
них и заблудиться нетрудно.
Комната, в которую провели их первоначально, отличалась скромностью,
можно даже сказать — аскетичностью. Видимо, Тилляходжаев любил поражать
гостей — слишком уж заготовленной показалась фраза "Коммунист должен жить
скромно", хотя они с Халтаевым никак не выразили отношения к убранству
комнаты. Напомнив для начала о скромности, Анвар Абидович извинился и
сказал, что должен оставить их на время, помочь жене накрыть на стол.
Едва закрылась дверь, Халтаев заговорщицки улыбнулся: мол, знаем и твою
скромность, и твой демократизм... "помочь жене на кухне"... Потом жестом и
мимикой показал, что их беседу наедине могут записывать и даже наблюдать за
ними каким-то образом, что, впрочем, не явилось для секретаря райкома
неожиданностью, все оказывалось вполне в духе хозяина особняка: даже прежде
чем пригласить за стол, непременно выдерживал в прихожей, мол, знай свое
место, знай, к кому пришел...
Нет, они не сидели молча. Полковник, дав понять обстановку, вдруг
оживленно начал рассказывать веселую байку, которую вроде прервал на пороге
дома, причем делал это с таким блеском, артистизмом, юмором, что Пулат
Муминович уже в который раз за день подивился разносторонним талантам своего
мрачного соседа.
Не зря хвалился вчера Халтаев, что готов побиться о любой заклад, что
секретарь обкома пойдет на попятную в его вопросе, — видимо, действительно
крепко сидел тот у полковника на крючке.
Слушая Халтаева, Пулат Муминович вдруг загадочно улыбнулся, вспомнив
расположение комнат, — эта никак не могла быть для приема настоящих
гостей, должно быть, предназначалась для просителей, для визитов, подобных
их визиту, для камуфляжа — коммунист должен жить скромно...
Полковник, вчера и сегодня днем ходивший в штатском, вырядился в
парадный мундир, обвешанный всякими значками и двумя ромбиками о наличии
высшего образования. В кругу близких людей, под настроение, он рассказывал,
как все годы, пока учился на заочном, преподаватели бегали за его шофером,
чтобы тот в срок привез зачетку шефа. Шустрый шофер догадался на третьем
году поставить условие: хотите вовремя — и мне диплом. Дали.
В том же кругу он хвалился, что, как и один из руководителей страны,
почти в пятидесятилетнем возрасте он тоже закончил заочно факультет
пединститута.
Только здесь, в комнате, оглядывая ладно сшитый мундир полковника,
Пулат Муминович обратил внимание, что в руках у него нет вчерашнего
полиэтиленового пакета с деньгами, — то ли рассовал пачки сторублевок по
многочисленным карманам, то ли передал днем, то ли вообще блефовал с
деньгами, набивал себе цену — допускал Махмудов и такой вариант, но
додумать об этом не успел: появился хозяин дома и широким жестом пригласил
к столу.
Стол накрыли в зале, и по убранству он разительно отличался от
комнаты, из которой они только что вышли, — здесь фраза о скромности
показалась бы неуместной.
Большой, ручной работы обеденный стол из арабского гарнитура на
двенадцать персон был богато сервирован — чувствовалась рука хорошо
вышколенного официанта. Накрыли только на троих, во главе стола сел хозяин
дома, а слева и справа от него гости; расположились просторно, как на важных
официальных приемах. Пулат Муминович успел заметить, что ножки дубового
стула хозяина заметно нарастили, и выходило, что он слегка возвышался над
сотрапезниками. По тому, как щедро накрыли стол и не больше десяти минут
томили их в ожидании, Махмудов понял, что Халтаев действительно что-то
значил в судьбе первого, вряд ли иначе, при его амбициях, он так быстро бы
расстарался.
Впрочем, своего отношения к полковнику он и не скрывал. Говорил он
сегодня мягко, по-отечески, изменились даже обертоны речи — в нем умирал,
оказывается, не только писатель, но и прекрасный актер.
— Я редко меняю свои решения, — говорил он, как бы раздумывая, грея в
руке низкий пузатый бокал с коньяком на донышке, — и ваши дни как
партийного работника, конечно, были сочтены. Но в дело вмешался случай,
провидение — я имею в виду Эргаша-ака. Это судьба, ваша удача, я
затрудняюсь, как бы точнее назвать. В принципиальных вопросах я тверд.
Спроси меня накануне, есть ли человек, могущий повлиять на вопрос о
Махмудове, я бы рассмеялся, сказал бы: такого человека нет, ибо я поступал
по партийной совести. И вот оказалось: есть такой человек — полковник
Халтаев. Вчера я говорил так не потому, что забыл своего соратника и
друга, а потому, что не думал, что он будет ходатайствовать, ручаться за
вас. А я его знаю как верного и испытанного ленинца и не могу отказать ему,
и вы должны запомнить: не могу отказать ему, а не вам — в этом
принципиальная причина моего неожиданного решения. Вам еще предстоит
заслужить доверие, хотя отныне, пригласив в дом, считаю вас другом, ибо
Эргаш-ака хочет, чтобы я протянул вам руку помощи.
Но плохим бы я оказался партийным вожаком, если руководствовался только
эмоциями, личными привязанностями, — нам, коммунистам, такой подход претит.
Положение с вами настолько серьезно, что все-таки буду держать ваше личное
дело у себя в сейфе, а вам даю шанс искупить вину перед товарищами по
партии активной работой, чтобы и впредь район был передовым в области. На
днях я с турецкой делегацией наведаюсь к вам в район — не ударьте в грязь
лицом. В хозяйственных делах вы все-таки мастак — чувствуется хорошее
инженерное образование, а вот в вопросах идеологии, кадровой политики...
отныне до полного прощения, так сказать, реабилитации, я хотел бы, чтобы
подобные вопросы решали с Эргашем-ака — у него верный глаз, хорошая
идеологическая закалка, он не подведет. Надеюсь я и на жизненный и
партийный опыт, такт полковника, чтобы он откровенно не подменял вас, не
дискредитировал авторитет секретаря райкома в глазах людей... в общем, я
даю вам шанс сработаться.
Сидели за столом они еще долго, но только первый большой монолог
Тилляходжаева оказался внятным, ясным, без обиняков, и Пулат Муминович
понял, что сохранил пост, уцелел, помилован, хотя и попадал под контроль
Халтаева. Все остальное время, а говорил только хозяин дома, опять шла
невнятица, абстрактные разговоры, сплошь состоящие из аллегорий, непонятно
к кому относящихся, — к полковнику или секретарю райкома с урезанными
полномочиями. Пулат Муминович видел, что начальник милиции, силясь понять
старого друга, от натуги взмок, то и дело вытирал платочком пот со лба.
Чувствовалось, что Анвар Абидович ушел так далеко не только по должности, --
бывший соратник с двумя дипломами никак не поспевал за ходом его мыслей.
Откровенно говоря, ничего не понимал и Махмудов; хорошо, что ситуация с ним
прояснилась с самого начала, ибо в "комнате скромности" страх вновь
заполнил его душу почти до обморочного состояния, и сейчас, когда сомнения
рассеялись и все стало на свои места, он ощущал такую духовную пустоту,
апатию, что уже плохо соображал. Единственно, чего ему хотелось, — остаться
одному и хорошенько выспаться. Ему не хотелось сегодня даже анализировать,
что же он на самом деле потерял, чем поступился, а что приобрел взамен.
Слушать первого приходилось из вежливости, хотя, наверное, следовало все
мотать на ус, но Пулат Муминович устал, размяк, понимал туго, а здесь нужна
была игра живого ума, соперничество мыслей.
Уловил Махмудов нечто вроде намека на то, что отныне хозяин дома в
расчете с полковником и что цена, по которой он рассчитался, якобы слишком
велика, ибо ради старого друга приходится поступаться партийными
принципами, хотя за точность выводов секретарь райкома не поручился бы --
слишком уж за густой вуалью подавались туманные мысли. Застолье катилось
мерно, без эмоциональных всплесков и очень походило на вялую игру в футбол в
одни ворота, как вдруг, впервые за вечер, неожиданно вошла жена — та
самая, которую Наполеон лично принял в партию, а она узнала об этом, когда
он принес ей домой партбилет, — очень красивая, милая женщина, и,
извинившись за вторжение в мужскую компанию, сказала, что хозяина просят к
телефону из Москвы. По растерянному лицу супруги можно было догадаться, что
звонили не простые люди. По тому, как сорвался первый, чуть не смахнув
тарелку со стола, Пулат Муминович понял, что тот ждал звонка или, по крайней
мере, знал, кто вызывает его, — на случайный звонок, даже из Москвы, он не
кинулся бы сломя голову. Что и говорить, собой он владел и держался
прекрасно.
Вернулся он в зал минут через десять веселый, взволнованный, а точнее,
просто ошалелый от радости — куда солидность делась, довольно потирал
руки, даже велел жене сесть за стол, обмыть столь важное событие.
Оказалось, звонила Галя, дочь Самого-Самого, — Тилляходжаев гордо
задрал в потолок короткий пухлый пальчик. В прошлом году она с мужем,
совершавшим инспекционную поездку по Узбекистану по линии МВД, посетила
Заркент, и он, конечно, лично показал им достопримечательности, старые и
новые, а прием организовал в летней резиденции бывшего эмира, закрыв по этой
причине музей, чтобы высокие гости почувствовали время и прошлый размах. И
вот частный звонок по личному делу — значит, не забыла, помнит ханский
прием. Галя со своими близкими друзьями из Союзгосцирка зимой собиралась в
Париж, и ее личный модельер предлагал сшить каракулевое манто, которое
скрывало бы, мягко говоря, ее мощные пропорции — дочь пошла фигурой и
характером в отца, требовался особый каракуль, редчайших цветов,
золотисто-розовый с кремовым оттенком, ей даже подсказали название --
антик. Видела она, оказывается, подобное манто на одной американской
миллионерше и с тех пор, мол, потеряла покой.
— Я ее успокоил, — говорил весело хозяин дома, — пообещал, что у нее
будет манто лучше, чем у миллионерши, тот каракуль американцы наверняка
купили на пушном аукционе, а он, как ни крути, из Заркента — такой сорт
большей частью поступает за границу от нас. Кстати, — быстро переключился
он, — Эргаш-ака, не будем откладывать просьбу Галины Леонидовны в долгий
ящик, я знаю, вы из семьи известных чабанов и понимаете толк в каракуле.
Помнится, рассказывали в молодости, что ваш отец некогда отбирал голубой
каракуль на папаху Сталину для парадного мундира генералиссимуса.
— Да, было дело, — ответил растерянно полковник — он еще не понимал
до конца, то ли его разыгрывают, то ли действительно звонила дочь Самого.
— Вот вам и карты в руки: пересмотрите во всех хозяйствах каракуль,
приготовленный на экспорт и на аукцион в Ленинград, и отберите лучшее из
лучшего, завиток к завитку, чтобы советская женщина не краснела в Париже
перед какими-то американскими миллионершами, а Пулат Муминович даст команду
совхозам. — Хозяин дома, даже не взглянув в сторону секретаря райкома,
продолжил: — В конце недели я приеду к вам вместе с турецкими бизнесменами
— к этому сроку подготовьте. А в понедельник лечу на сессию Верховного
Совета в Москву, сам и доставлю, узнаю заодно, понравилось ли?
С этой минуты, можно считать, застолье и началось. Если вначале
Махмудов думал, что, слава Богу, вернется в гостиницу трезвым, то теперь
надежды его улетучились. Хозяина словно подменили: о том, что он такой
заводной, Пулат Муминович не мог и подумать. Наполеон произносил тост за
тостом, да за таких людей, что не выпить было просто рискованно, тем более
ему, Махмудову, с порочной родословной. Выпили прежде всего за Сталина,
носившего папаху из этих мест, потом выпили за мужа Галины Леонидовны,
генерала МВД, особенно любившего Узбекистан, выпили с особым волнением и
за ее отца. Здравицу в его честь Анвар Абидович произнес цветистую и длинную
— жаль, не слышал сам адресат, если это, конечно, не было репетицией. А
вдруг, чем черт не шутит, вдруг придется за одним столом посидеть --
говорят, ничто человеческое генеральному не чуждо, особенно застолье с
друзьями, ведь удалось же пить с его зятем и любимой дочерью на брудершафт.
Бокалы с шампанским за здоровье великих людей, с которыми,
оказывается, знаком хозяин дома, поднимались один за другим. Пулат Муминович
потерял им счет. В перерыве между здравицами Тилляходжаев рассказал о своих
знаменитых друзьях-приятелях, называл их небрежно по именам, открывал
такие подробности их личной жизни, что Махмудов подумал, не провокация ли
это, совсем непонятная ему, — ведь речь шла о людях таких высочайших
званий и должностей, что жуть брала. Видимо, было страшно не ему одному --
перестал неожиданно потеть и полковник, он словно бы потерял ориентиры и
несколько раз смеялся невпопад; пожалуй, для Халтаева сегодня Наполеон тоже
открывался совсем с неведомой стороны.
Хозяин дома пьянел на глазах — коньяк, шампанское, да еще в
невероятных дозах, делали свое дело. Это и успокаивало Пулата Муминовича,
исчезла мысль о преднамеренной провокации. От изощренного ума и коварства
первого он теперь ожидал чего угодно. Среди ночи Тилляходжаеву вдруг
захотелось танцевать, и он решил вызвать на дом ансамбль, но гости
отговорили, сказали, что и японский стереокомплекс устроит — он как раз,
сияя хромом и никелем, стоял в углу. Включили кассетную деку "Кенвуд", и
Анвар Абидович потащил всех в пляс — оргия достигла апогея. Пьян был
хозяин, пьяны гости, чуть трезвее выглядел Халтаев; жена, видимо, привыкшая
к выходкам мужа, незаметно, еще до танцев, исчезла из-за стола — ее
отсутствие Наполеон не заметил.
Во время национального танца "Лязги", исполнявшегося все-таки ловко, с
вывертами, вскриками, он вдруг вспомнил про еще одного своего
приятеля-покровителя и потащил всех снова к столу. Но последний тост
сказать Анвару Абидовичу не удалось: фамилия всесильного товарища тяжело
давалась и на трезвую голову, а заплетавшемуся пьяному языку она и
...Поділитися у соцмережах
