Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...жаева, значит — новое руководство доверяет вам.
Пулат долго не отвечает, но потом улыбается и говорит:
— Извини, что втравил тебя в такой разговор, не мужское дело плакаться
жене, а за добрые слова спасибо. А виноват я, наверное, во многом, и
хорошо, что не впутывал тебя в свои дела.
— И зря, — перебивает его жена. — Разве я не говорила, что не
нравится мне ваша дружба с Анваром Тилляходжаевым, хотя он и секретарь
обкома. Прах отца потревожил, подлец: десять пудов золота прятал в могиле, а
в народе добрым мусульманином, чтящим Коран, хотел прослыть, без молитвы не
садился и не вставал из-за стола, святоша, первый коммунист области...
Пулат вдруг от души засмеялся — такого долгого и искреннего смеха
Миассар давно не слышала. Смех мужа ее радует, но она не понимает его
причину и спрашивает с обидой:
— Разве я что-нибудь не так сказала?
— Нет, милая, так, все именно так, к сожалению. Просто я представил
Тилляходжаева: если бы он мог слышать тебя, вот уж коротышка побесился — ты
ведь не знала всех его амбиций.
— И знать не хочу! Для меня он пошляк и двуличный человек, оборотень.
Я ведь вам не рассказывала, чтобы не расстраивать. Когда я возила нашу
районную самодеятельность в Заркент, глянулись ему две девушки из
танцевального ансамбля. И он подослал своих лизоблюдов, наподобие вашего
Халтаева, но я сразу поняла, откуда ветер дует, да они по своей глупости и
не скрывали этого, думали, что честь оказывают бедным девушкам, — так я
быстренько им окорот дала и пригрозила еще, что в Москву напишу про такие
художества. В Ташкент писать бесполезно — там он у многих в
дружках-приятелях ходил, хотя, наверное, при случае самому Рашидову ножку
подставил бы не задумываясь.
— Были у него такие планы, — подтверждает Махмудов и вдруг смеется
опять. — А ведь он с первого раза невзлюбил тебя, говорил: на ком ты
женился? А я отвечал: не гневайтесь, что не рассыпается в любезностях, как
положено восточной женщине, молодая еще, никогда не видела в доме такого
большого человека...
— А я и не знала, что вы такой подхалим, — улыбается Миассар; она
видит спесивого коротышку в гневе рядом с рослым и спокойным мужем. — Он
меня раскусил сразу, а я — его. Значит, мы оба оказались мудры и
проницательны, так почему вы пользовались только его советами? — спрашивает
Миассар и заглядывает мужу в глаза.
— Я однажды послушал тебя, — отвечает Пулат, любуясь женой.
— И что же?
— Ну и притвора, вроде не помнишь. Выговором с занесением в учетную
карточку за непонимание момента отделался.
Она знает, о чем речь, и говорит:
— Я думаю, лучше иметь выговор, чем заниматься пустым делом. Разве
вам сразу не была понятна глупость надуманного почина? Разве вы сожалеете,
что поступили по-своему, не пошли на поводу у обкома?
— Хитрая, — Пулат ласково треплет жену по щеке.
И вспоминается ему давний случай — он тогда только женился на Миассар.
В то время со страниц республиканских газет, журналов, с экранов телевизора
не сходило имя Турсуной Ахуновой, знатной женщины, "командира хлопкового
корабля" — так восторженно писали журналисты о женщине за рулем
хлопкоуборочного комбайна. Имя это, и заслуженно, оставило след в хлопковой
республике... Но кому-то из руководителей Узбекистана увиделось что-то
романтическое в женщине за рулем комбайна, и был брошен клич: "Девушки, за
штурвалы "голубых кораблей"!" Наверное, запоздало, через сорок лет, решили
поддержать почин Паши Ангелиной. И как по волшебству появились повсюду школы
механизаторов, и стали свозить туда из кишлаков девушек на ускоренные
курсы. Вновь газеты запестрели снимками, теперь уже групповыми, и каждый
район почему-то норовил отобрать самых статных и красивых, словно для
конкурса красоты. Когда подобная директива дошла до Пулата Муминовича, он
решил, что с курсами ему поможет Миассар, — возле нее, в Доме культуры, вся
молодежь района крутилась.
Но Миассар сказала: "Я вам в зряшном деле не помощница", и, горячась,
пояснила: "На шестидесятом году советской власти женщину — на комбайн? В
республике, где каждый третий мужчина не работает, — зачем? Красивое
мероприятие? Женское ли дело работать на трясущемся, ломающемся каждые два
часа комбайне, среди отравленных вреднейшим ядом — бутифосом — полей? И
куда только наши горе-медики смотрят? Ведь женщина прежде всего мать... Нет,
на меня не рассчитывайте, я отговаривать девушек буду".
— Может, взбодрим самовар, а то петь перестал, — предлагает Пулат.
Ему не хочется прерывать беседу — давно он с женой так душевно и откровенно
не разговаривал, все дела, дела, гости, дети... Редко вот так остаться
вдвоем выпадает время.
Наверное, Миассар тоже нравится сегодняшнее чаепитие, и она легко
соглашается. Пулат относит самовар на место и неумело пытается помочь жене.
— Помощник, — ласково укоряет жена, отстраняя его от дел.
Дожидаясь, пока вновь закипит самовар, Пулат вдруг спрашивает:
— А как ты относишься к гласности, перестройке?
— А вам действительно интересно, что я думаю? — отвечает вопросом
несколько настороженно Миассар — муж сегодня удивляет ее.
— Да, я только сейчас понял, что со мною мало кто искренне
разговаривает.
Миассар отходит в тень чинары, словно пряча взволнованное лицо от
лунного света, и отвечает:
— Вот в прошлом году в сентябре говорили, что в нашем районе никакой
перестройки нет, — загадочно сообщает она и делает паузу, словно
раздумывая, сказать или не сказать.
— Почему? — торопливо спросил Пулат, чуть не обжегшись горячим чаем.
— А потому, что наша районная швейная фабрика затоварилась школьной
формой, все магазины ею оказались забиты. Да и кто ее возьмет в жарком краю:
пошито из фланельного сукна, тройкой, да по цене, невиданной для детской
одежды, — ведь у нас в каждом доме пять-шесть учеников...
— При чем тут перестройка? — нетерпеливо перебивает Махмудов жену.
— А при том, — спокойно продолжает Миассар, — что директор фабрики
прямиком к вам — и на колени, мол, выручайте, и дал совет, как спасти его.
Вы тут же вызвали заведующего районо и отдали строжайший приказ: с
завтрашнего дня ни одного ученика без формы в школу не пускать! Неделю
лихорадило район, нигде толком не учились. Ваш горе-директор добился своего
— сбыл негодную продукцию, обобрал весь район. И потащились по жаре бедные
дети в суконных тройках в школу. А вы спрашиваете, при чем здесь
перестройка, — при том, товарищ Махмудов, при том.
Пулат краснеет, припоминая события прошлой осени, но тут же то ли
спрашивает, то ли оправдывается:
— А что я должен был делать? Фабрика который месяц без денег, в долгу
как в шелку, людям нечем зарплату платить.
— Знаете, народ всегда должен входить в ваше положение, когда же вы
войдете в его? Зарплата-то у него не резиновая. Если продолжать пользоваться
такими методами, фабрика скоро начнет шить школьную форму из залежалого
бархата или парчи. Власть у вас в руках, заставите купить.
— Да, промашка вышла, — соглашается Пулат, — завтра заеду на
фабрику, посмотрю, что они к новому школьному году готовят.
Ночь. Тишина. Погасили огни за дальними и ближними дувалами, даже
шумное подворье соседа Халтаева отошло ко сну.
— Как хорошо, что никто нам сегодня не мешает, — говорит Миассар
будто самой себе, — только войдете в дом, то дежурный из райкома примчится,
то депешу срочную несут, только за стол — ваш дружок Халтаев тут как тут,
словно прописанный за нашим дастарханом, точно через дувал подглядывает...
Я уже ваш голос забывать стала. В первый раз за столько лет всласть
поговорила.
— Ты права, Миассар, мы что-то пропустили в своей жизни. Извини, я не
то чтобы недооценивал тебя, просто так все суматошно складывается, домой
словно в гостиницу переночевать прихожу, да и тут наедине побыть не дают,
чуть ли не в постель лезут. Еще при Зухре дом в филиал райкома превратился:
ночь, полночь — прут по старой памяти. Будто я не живой человек и не нужно
мне отдохнуть, побыть с семьей, детьми. Я постараюсь что-то изменить, чтобы
нам чаще выпадали такие вечера, как сегодня, — говорит взволнованно
Махмудов жене.
— Спасибо. Как замечательно... вечера с детьми... всей семьей... --
мечтательно, нараспев, как песню, произносит Миассар.
— Знаешь, — улыбается Пулат — к нему вновь возвращается хорошее
настроение, — оказывается, в собственном доме можно узнать гораздо больше,
чем на конференциях, пленумах и прочих говорильнях. А что думают об
индивидуальной трудовой деятельности? — спрашивает он с интересом. — В
райкоме очень озабочены: не пошла на "ура", как надеялись. Казалось бы,
все предпосылки есть: тьма свободных, не занятых в производстве рук, и по
данным банка денег у людей на сберкнижках немало, и народ восточный всегда
отличался предприимчивостью, а не спешат граждане в райисполком за
разрешением.
Очень волнует Пулата ответ жены, хотя он и сам уже знает кое-какие
слабые стороны долгожданного, вымученного закона.
Миассар чуть задумывается, словно взвешивая тяжесть своих слов, и
говорит:
— Вот вы спросили об индивидуальной трудовой деятельности и наверняка
думаете: облагодетельствовали сограждан высокой милостью? А стоит
задуматься, что разрешили, что позволили? Трудовую деятельность! Отбросим
слово "индивидуальную". Спина одинаково болит и на индивидуальной и на
коллективной работе. Скажу честно, я не сама дошла до такого анализа.
Думаете, кто подсказал? Плотник наш, Юлдаш-ака, из Дома культуры, в прошлом
году он поправлял забор у нас, вы его видели. Я хотела обрадовать, думала,
он газет не читает. Так он огорошил меня своим ответом, говорит: я что,
должен спасибо сказать за то, что мне после тяжелой работы еще на дому
работать разрешили и я за эту милость платить должен еще?
Я сначала подумала: может, обижен чем человек или недопонимает чего в
силу своей малограмотности. Тогда решила узнать мнение других. Спрашиваю
вашего шофера: скажи, Усман, наверное, обрадовались новому закону владельцы
"Жигулей"? А Усман отвечает: Миассар-апа, если честно и без передачи шефу,
то есть вам, особенного энтузиазма он не вызвал, и пояснил почему.
Десять тысяч платит человек безропотно за "Жигули", себестоимость
которых вряд ли более тысячи рублей, из своего кармана выкладывает за
бензин, качество которого ниже всякой критики. Сорок копеек за литр! Один
из самых дорогих в мире — сейчас, слава Богу, то тут, то там мелькают
цифры, да и люди по всему свету разъезжают, и ни для кого не секрет, сколько
стоит бензин в США или Германии. Работая после основного трудового дня,
изнашивая и подвергая риску аварии дорогую машину, он должен еще и делиться
личным заработком с государством? За что? Ведь государство уже получило
свои баснословные прибыли и за машину, и за бензин. Одну овцу дважды не
стригут — так говорят у нас в народе.
После двух таких оценок, назовем их крайне субъективными, я подумала:
может, современные мужчины слишком практичными стали, и пошла я к
Зулейхе-апа, что спокон веку печет в нашей махалле лепешки.
Спрашиваю: Зулейха-апа, вы рады, что наконец-то разрешили печь лепешки
на продажу, а то ее частенько участковый донимал, мол, незаконным промыслом
занимается. Хлеб-то печь — незаконный промысел!
Она и отвечает: а чему я, милая, радоваться должна? Если раньше давала
участковому пятерку-десятку, когда его начальство особенно донимало, то
теперь обязана заплатить за патент сразу шестьсот рублей! Помилуйте, за что
такие деньги? Так ведь недолго и за то, что дышим, налог наложить. Они что,
научили меня пекарному делу, тандыр мне поставили, муку достают, дровами
обеспечивают? Шестьсот рублей, милая, это пять тысяч лепешек; их ведь
испечь надо, пять тысяч раз старой головой в горячий тандыр сунуться,
продать и готовую денежку отнести в райисполком, и отнести не тогда, когда
наторгуешь, а сразу, не приступая к делу. А если я заплачу да на другой день
заболею, мука пропадет, дров не добуду, кто мне деньги вернет?
Почему я лепешки пеку? Потому что другого дела не знаю, да и пенсия у
меня тридцать два рубля, а мужа и сына война забрала. Как, скажите, мне на
такие деньги прожить? Дело мое нужное людям, на казенный хлеб жалко
смотреть, и где только глаза у государственных чиновников! Вместо того чтобы
от бабки патент требовать, хлебозаводом бы занялись.
Кстати, как только районный общепит потерял клиентов из-за семейного
кооператива Ганиевых, его руководство, точно так же, как и директор швейной
фабрики, побежало к вам: спасите, план горит, никого на отвратительные обеды
не заманишь. Не знаю, что уж они вам наговорили, но Ганиевы, устав от
проверяющих, свернули дело. А жаль, вкусно готовили — я однажды обедала у
них.
Миассар, не забывая обязанности хозяйки, возвращает самовар на айван и
продолжает — тема ее тоже волнует:
— А в райисполкоме с оформлением разрешения сплошная волокита, от
многих слышала, всякую охоту заниматься делом отобьют. Каким важным на
глазах Касымов заделался, видите ли — он разрешает... По мне, не
разрешение надо выдавать, а человек должен приходить и регистрировать свое
дело.
Пулат пытается еще о чем-то спросить, но Миассар, увлеченная беседой,
невольно опережает его:
— Да, чуть не забыла главного. Новый закон для нашей республики,
особенно для сельской местности, должен трактоваться несколько иначе, шире.
Почему он не может стать основной деятельностью граждан, если тут каждый
третий не имеет работы и резкого увеличения мест не предвидится, а прирост
населения продолжает оставаться рекордным. Важно, чтобы человек мог
использовать конституционное право на труд, а как оно будет реализовано,
коллективно или индивидуально, не столь существенно.
— Все, перевожу Касымова в Дом культуры, чтобы не задирал нос, а тебя
— в райисполком. При твоем попустительстве весь район займется частным
предпринимательством, — смеется Махмудов.
— Не займется, к сожалению, — не в тон мужу серьезно отвечает
Миассар, — еще много желающих за безделье получать зарплату в
государственном секторе, таких и тысячерублевым заработком работать не
заставишь, они-то и считают чужие доходы. — И шутя добавляет: — Сразу
скажут: Махмудов учуял доходное место и жену пристроил. А Касымов первый на
тебя анонимку направит куда следует...
И оба от души смеются, в тишине ночи смех слышен далеко за высокими
дувалами.
— Ну, еще какие вопросы волнуют секретаря райкома? — спрашивает
ободренная неожиданным вниманием мужа Миассар.
— Какие могут быть вопросы: о чем ни спрошу — всем недовольны, просто
обидно...
— Как — недовольны? Чем недовольны? Кто недоволен? — удивленно
переспрашивает Миассар.
Теперь уже черед удивляться Пулату.
— Народ, видимо, и недоволен, — отвечает он неуверенно.
— Вот что значит старое мышление, — смеется Миассар, протягивая мужу
полотенце. Пулат вытирает взмокший лоб. — Слушали, слушали, а так ничего
и не поняли, — терпеливо разъясняет Миассар. — Доволен народ, и прежде
всего гласностью и перестройкой. Только вы зря по привычке ждете горячих
писем одобрения от трудящихся, бурных аплодисментов. Реакция людей
нормальная, они хотят, чтобы еще лучше было. Думаете, отмени налог на
индивидуальную трудовую деятельность Юлдашу-ака, Зулейхе-апа и владельцам
личных машин, они плясать от радости будут, засыплют райком письмами
благодарности — нет, сочтут нормальным явлением. А через год вполне
резонно, оценивая свой вклад, будут предъявлять новые требования: мол, мы
решаем социальную проблему, дайте нам льготы какие-нибудь, и опять же будут
правы. Почему бы Зулейхе-апа не доставлять во двор муку и дрова за ее же
деньги; Юлдашу-ака со скидкой продавать пиломатериалы, а владельцам машин
выделять бензин по себестоимости? Все идет, дорогой муж, своим чередом,
только трудно пока складываются новые взаимоотношения между власть имущими и
трудовым людом, да иначе не могло быть. Главное — народ понял, что власть
для них, а не они для власти. Хорошее настроение у народа: говорят, если мы
столько лет плевали против ветра, то есть поступали против законов
экономики и природы, вопреки здравому смыслу, и не пропали, то теперь,
когда начали работать по уму, — горы свернем! А вы говорите --
недовольны...
Взгляд Махмудова неожиданно падает на стрелку часов — время позднее,
впрочем, в этом доме рано спать не ложатся.
— Засиделись, засиделись сегодня, дорогая моя, а мне завтра в совхоз
"Коммунизм" надо. Явится Усман ни свет ни заря, ты уж не вставай, мы
где-нибудь по дороге в чайхане чай попьем. Знаю я одну у Красного моста, над
водой под чинарами, надо как-нибудь свозить тебя туда, не припомню краше
места в районе.
Пулат пытается помочь жене, хочет взять пустой самовар, но Миассар
ласково говорит:
— Не надо, я сама. Идите погуляйте перед сном по улице, разомните
ноги, подышите свежим ночным воздухом, а я постелю вам, как хотели, на
айване.
Пулат выходит за калитку. Ночная улица пустынна, из-за яркого лунного
света она просматривается из конца в конец. Тишина. Только слышно, как
журчат арыки вдоль палисадников. Махалля отстроилась давно, лет пятнадцать
назад, и все вокруг утопает в зелени. Престижный район — не всякому тут
выделяли землю под застройку. По давней народной традиции каждый перед
своим домом поливает дорогу из арыков, иногда и не один раз за вечер,
оттого и дышится в округе легко. Мысли Махмудова возвращаются к разговору с
женой.
— Ну и Миассар! — вырывается у него возглас восхищения.
Хочется Пулату думать о чем-нибудь приятном, связанном с женой, но
проблемы, проблемы, те, о которых она сейчас говорила за столом, и другие
теснят думы о Миассар, и он вдруг грустно признается, что и мысли его в
плену у забот.
Но вдруг улыбка набегает на его помрачневшее лицо: он вспоминает, как
лет семь назад они возвращались вдвоем вот так же поздней ночью со свадьбы.
Шли с хорошим настроением, повеселились, погуляли от души. Родив Хасана и
Хусана, Миассар, на удивление многим, расцвела новой, женской красотой. И
красота эта не осталась незамеченной, вот и на свадьбе Пулат видел, как
любуются его женой, когда она выходит танцевать в круг; девушки на выданье
рядом с нею выглядят замухрышками.
Возвращались они, шутя и озоруя, словно молодые. Миассар даже
несколько раз оглядывалась — не идет ли кто следом, и говорила, смеясь:
— Услышат вас — скажут: какой, оказывается, несерьезный у нас
секретарь райкома.
Тогда он и спросил в шутку:
— Почему ты за меня, вдовца, замуж пошла?
Он и ответ ожидал услышать шутливый, вроде: а вы моложе молодых,
сегодня на свадьбе всех переплясали. Но она неожиданно остановилась и,
волнуясь, не то переспросила, не то повторила вопрос для себя:
— Почему я пошла за вас замуж? — И тут же, не задумываясь, как давно
выношенное сказала: — Потому что в народе вас называют Купыр-Пулат,
Мост-Пулат. — И, боясь, вдруг он ее не поймет, торопливо заговорила: --
Когда вы в первый раз заехали в Дом культуры, я сердцем почувствовала, что
визит этот внезапный ко мне лично. Тогда у меня не было далеко идущих
планов, но все равно внимание волновало, и, честно говоря, я ждала
следующего вашего приезда. И вдруг предложение по телефону, которое так
обрадовало и испугало меня. Какой бы я ни казалась смелой, современной, во
мне жива все та же рабская психология восточной женщины, увы, которую не
вытравила и по сей день, и я понимала, что не вправе решать сама свою
судьбу, тем более с таким человеком, как вы. Все решал семейный совет,
родня. Что и говорить, одни были "за", другие "против", но в разгар спора
приехал из кишлака мой дедушка Сагдулла, с чьим мнением считались.
"Какой Пулат Муминович? — спросил он сразу. — Купыр-Пулат, что ли?"
Признаться, в нашей семье почему-то не слышали такого вашего прозвища
в народе. Но тут дедушка начал рассказывать, какие два моста вы построили у
них в кишлаке, как они прежде мучились из-за отсутствия переправы через
Дельбер-сай и о том, что мосты у них сносило чуть ли не каждый год в
половодье, а те, что построил Купыр-Пулат, стоят до сих пор и пережили не
одну большую воду. Рассказывал он и о мостах, что построили вы рядом;
оказывается, они всем селом ходили на хашар к соседям — мост навести дело
непростое. Поведал и о самом большом и красивом мосте через Карасу, говорят,
вашем любимом, в колхозе "Коммунизм", о том, как долго и трудно он строился
и как вас за него чуть с работы не сняли.
Дедушка Сагдулла так азартно и интересно рассказывал про ваши дела,
про вас, что, мне кажется, моя родня забыла, ради чего собралась.
Заканчивая, дед сказал:
— Если тот самый Купыр-Пулат сватается к моей внучке, я не возражаю. А
что старше, не беда, у моего отца вторая жена тоже была молодая, но это не
помешало им вырастить пятерых детей, в том числе и меня. Мосты строят
надежные люди, не сомневайтесь в Купыр-Пулате...
Так была решена наша с вами судьба.
Такое воспоминание радует душу, и он произносит вслух:
— Купыр-Пулат...
"Если после меня что и останется на земле, так это мосты", --
размышляет он. О мостах думать ему приятно; не предполагал, что мосты,
акведуки, путепроводы, дренажи так и останутся главной страстью и любовью
его жизни.
Когда взяли его в райком, он жалел, что попал не в отдел строительства
или промышленности, — там он так или иначе соприкасался бы с мостами. Но
вакансия оказалась в отделе пропаганды. Помнится, работая инструктором, он
тайком бегал на свой мост и консультировал нового прораба до самой сдачи
объекта. Тогда ему казалось, что это первый и последний мост в его жизни.
Но, к счастью, сложилось иначе. Однажды, уже работая заведующим отдела
пропаганды, пришлось ему ехать на отчетно-выборное собрание в далекий
кишлак, находящийся в предгорьях. Удивительно красивые места там: прямо
Швейцария! По дороге пришлось сделать изрядный крюк — шофер объяснил, что
снесло в половодье мост. Мост не шел из головы Пулата Муминовича, и, когда
провели собрание, он попросил нового парторга показать ему место, где снесло
переправу. Одного взгляда оказалось достаточно Пулату Муминовичу, чтобы
понять, что мост тут стоять не будет, и тогда в нем снова проснулся зуд
мостостроителя.
Хотя ждали его и в райкоме и дома, он остался в колхозе и три дня
уговаривал председателя строить новый мост, сказал, что и место нашел ему
наилучшее, и проект обещал сделать сам, бесплатно и без волокиты, потом
собрал сельский сход и увлек народ идеей. Так к осени отстроился и этот его
мост. С тех пор по проектам Пулата Муминовича в самых дальних кишлаках стали
появляться мосты, акведуки, оригинальные путепроводы.
А когда он стал секретарем райкома, в районе уже знали его страсть.
Перво-наперво Пулат Муминович разогнал прежние кадры дорожного управления,
и там появились люди, знающие свое дело. И сегодня не было в его владениях
кишлака, страдающего от отсутствия переправы, да и мосты строились с
выдумкой, фантазией, вкусом. Ну, а мост через Карасу, за который его чуть с
работы не сняли, даже представили в журнале "Архитектура" и во многих
специализированных изданиях. Поглядеть на него из области как на местную
достопримечательность привозили интуристов, обвешанных фотоаппаратами.
"Завтра увижу Красный мост, — думает Пулат и мысленно радуется встрече
со своим детищем. — Надо же, Красный..." — продолжает рассуждать
Махмудов. Название сложилось случайно, теперь никто уж и не помнит, кто
первый сказал, а ведь, закладывая в быки-опоры рваный красноватый камень,
он и не предполагал, что народ назовет мост Красным. Туристы никогда сами
не догадывались, почему местные жители так окрестили мост через Карасу, им
чудился в этом более весомый, революционный смысл... Впрочем, мост,
наверное, и символизировал новую жизнь в крае.
Пулат шагает вдоль сонных особняков с распахнутыми настежь
зарешеченными окнами, слабый ночной ветерок из предгорий шелестит листвой
обильно политых садов и палисадников, но среди зеленого шума особенно
выделяется шелест высоких серебристых тополей — у них свой собственный
голос. Ночная свежесть бодрит, прогоняет сон, и Пулат вновь возвращается
мыслями к разговору с женой. Почти у каждого дома под деревьями, у арыка
скамейка, встречаются удобные скамейки со спинкой, выкрашенные под цвет
глухого забора или высоких железных ворот; на некоторых лежат забытые
хозяевами мягкие курпачи. Одна скамья из тяжеленной лиственничной плахи,
рассчитанная на целую компанию, стоит так заманчиво близко к воде, что
Пулат, не задумываясь, усаживается на нее перекурить. Но прежде чем достать
сигареты, он закатывает штанины и с удовольствием окунает ноги в торопливо
бегущую воду арыка. Прогретая за долгий и жаркий день арычная вода успела
остыть и приятно холодит босые ступни усталых ног. Благодать... Так можно
просидеть до утр
...Поділитися у соцмережах
