Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
...а. Оглядывая пустые скамейки у соседних домов, Пулату
неожиданно вспомнишь картины его далекой студенческой юности.
Учился он в Москве, жил в Замоскворечье, где в пятидесятые годы стояло
еще множество особняков с садами, палисадниками и такими же скамеечками.
Вспоминается ему и Оренбург, где он три месяца пробыл на преддипломной
практике, строил мост через Урал. Снимал он там комнату в старинном
купеческом районе Аренда, где жили татары, и квартал у них тоже именовался
махалля — на узбекский манер, он даже помнил его название, оставшееся от
прошлой жизни, — Захид-хазрат. По вечерам он ходил гулять в парк с очень
милым названием — "Тополя".
Пулат вслушивается в шелест высоких серебристых тополей, высаженных
вдоль арыка, и шум деревьев напоминает ему парк в далеком Оренбурге,
окраинами уходящий в великую казахскую степь.
Бегущая ночная вода притягивает сигаретный дым, и он стелется над
арыком, как бы пытаясь бежать с ним взапуски, но силы неравны, и сток, как
промокашка, вбирает табачный дым. Пустые скамейки наталкивают его на
приятное размышление, приходит на память строка из песни, тоже давней, из
студенческой жизни: "Ночь — время влюбленных", и он улыбается, подумав, что
вряд ли в такую удивительную ночь пустуют скамейки в Замоскворечье, если,
конечно, они сохранились, или в Оренбурге, на Аренде, где он некогда жил.
Сейчас они принадлежат влюбленным. Он знает, что почти за каждым глухим
дувалом в доме есть юноша и девушка в возрасте Ромео и Джульетты, но
скамейки будут пустовать даже по ранней весне, когда розово и дурманяще
цветет миндаль и стоят, словно в снегу, благоухая, яблоневые сады, потому
что тут другие традиции, нравы, обычаи, и вряд ли здесь наткнешься на
влюбленных, встречающих рассвет. И ему вспоминается Миассар, назвавшая его
редкие наезды в Дом культуры ухаживанием. "Опять райком виноват?" — шутя
подумал Махмудов и быстро поднялся; уходить от арыка не хотелось.
"Странная ночь, сна ни в одном глазу, хотя какой тяжелый выдался день,
— рассуждает Пулат, медленно возвращаясь домой. — Далеко забрел, обошел
чуть ли не всю махаллю, раньше точно так же в Замоскворечье или в Оренбурге
обходил квартал с трещоткой общественный сторож. Вот и я сегодня оберегаю
ночной покой своих односельчан. Впрочем, охранять их покой днем и ночью и
есть моя обязанность", — выплывает откуда-то строгая мысль.
Пулат продолжает удивляться неожиданной бодрости — спать ему
действительно не хочется, хотя ночь накануне спал тяжело, мучил его один и
тот же сон. Будто идет он по своему любимому Красному мосту, спешит с
цветами, а на другом берегу дожидается его Миассар, машет рукой, торопит.
Как только он одолевал половину пролета, мост вдруг под ним рушился, и он
летел в желтые воды бурлящего Карасу. Все это он видел как бы в
замедленном кино, видел и перекошенное от страха лицо, и откинутую руку, и
отлетевший букет и даже слышал свой испуганный крик, вмиг заполнивший
ужасом глубокое и гулкое ущелье и отозвавшийся эхом в горах. Он просыпался
в холодном поту, ничего не понимая, пытался стряхнуть мучившее видение, но
тут же снова проваливался в тревожный сон и снова и снова спешил навстречу
Миассар, заступая на рушившийся под ним мост. Лишь на рассвете ему удалось
забыться и уснуть без сновидений.
Подходя к дому, он вспомнил, что, хотя и гулял часа два по ночной
махалле, не встретил ни патрульного мотоцикла, ни просто милиционера,
делающего обход. А ведь Халтаев уверял, что район после ареста Раимбаева
тщательно охраняется милицией днем и ночью. Правда, неделю назад после
обеда он видел двоих ребят из милиции в штатском, обходивших квартал... И
мысли его переключаются на новую проблему.
Он знает, да и кто этого не знает, в столице и в областях работают
следственные группы из Прокуратуры СССР, трясут подпольных миллионеров,
наживших состояние на хлопке, каракуле, анаше, финансовых и хозяйственных
махинациях, на взятках и должностных преступлениях.
Тревожное время, многие большие люди спят неспокойно, не знают, с какой
стороны подступит беда, откуда ее ждать. Выясняется, что организованная
преступность в стране гораздо раньше прокуратуры узнала о подпольных
миллионерах в Средней Азии и Казахстане, и потянулись в жаркие края банды
жестоких и хладнокровных убийц. Свои налеты с помощью местных осведомителей
из среды уголовников и людей из органов правопорядка, как кощунственно это
ни звучит, они готовили долго и основательно, спешить им было некуда, куш за
одну операцию поражал воображение даже таких людей.
Месяцами они изучали повадки, привычки подпольного миллионера,
распорядок дня его, семьи, соседей, заводили досье с множеством фотографий,
сделанных скрытой камерой, фоторужьем; тщательности подготовки, наверное,
позавидовали бы и итальянские мафиози. Зачастую приходили в милицейской
форме, имея на руках поддельное постановление на обыск, держались солидно,
без суеты, профессионально.
Сегодня обнаруживается, что многих владельцев тайно нажитых миллионов
успели выпотрошить налетчики, и что удивительно — никто из них не
пожаловался властям на ночной разбой, хотя не всегда приходили с
постановлением, даже поддельным. Хорошо изучили не только быт, но и
психологию миллионеров, знали, что они жаловаться не станут. Четыре года
прошло, как начались так называемые "хлопковые" дела, сумму хищения
установили быстро и точно — превышала она четыре миллиарда рублей, а вот с
возвратом ее народу дело продвигалось туго — не вернули и четвертой части.
Оттого и спешили следственные группы, но не дремал и преступный мир; он
легко не уступал того, что считал своим, он тоже торопился, и жестокость его
не имела предела.
Знал Пулат о таких делах и от Халтаева, державшего нос по ветру, но
больше всего поразила его история с Раимбаевым.
Раимбаева, бывшего председателя большого колхоза, по распоряжению
обкома перевели к ним из соседнего района на руководящую должность в
райисполкоме — вероятно, готовился трамплин для очередного взлета.
Энергичный, хваткий человек, депутат, не по годам обласкан и знаменит;
чувствовалось, что у него есть поддержка в верхах. И года не успел
проработать Раимбаев в райисполкоме, как вызвали его работники следственной
группы Прокуратуры СССР и с фактами в руках потребовали вернуть деньги, что
неправедно нажил он, будучи председателем колхоза, и сумму указали, какую
следует сдать. Долго отпирался Раимбаев, уверял, что нет денег, но после
очных ставок с бухгалтером колхоза, директором хлопкозавода задрал рубашку и
показал следователю живот, где в двух местах словно горячий утюг приложили.
Оказывается, так оно и есть, и Раимбаев рассказал обо всем.
Как-то поздно ночью раздался звонок у глухих ворот — время уборочное,
начальство во время хлопковой кампании иногда до утра заседает в штабах, и
Раимбаев без опаски открыл дверь, думал, гости нагрянули. Человек он не
робкого десятка, молодой, и сорока еще нет, да и во дворе имел двух
сторожевых овчарок, но почему-то не обратил внимания, что не залаяли они.
"Гости", человек семь в милицейской форме, в высоких чинах, один седой,
вальяжный, в полковничьих погонах, поздоровались и сказали, что они к нему
за помощью. Ничего не подозревающий Раимбаев пригласил ночных визитеров в
дом. Как только вошли, седовласый предъявил постановление на обыск и велел
капитану доставить понятых. Все делалось четко, основательно, без суеты,
твердо, но вежливо, по закону. Лейтенант начал вести протокол допроса, а
капитан, введя двоих понятых, тихо усевшихся в сторонке, стал тщательно
записывать изымаемое, то и дело справляясь у полковника, как правильно
записать ту или иную вещь. Все, что отыскали в доме, а нашли немало,
пришедших, видимо, не устраивало. Полковник, достав папку, зачитывал
какие-то документы и требовал вернуть государству астрономическую сумму. Но
Раимбаев, человек тертый, был уверен: как только его увезут, жена, сидевшая
рядом с понятыми, свяжется с родней в области, и все уладится, и не на
таких бравых полковников находили управу. Судя по национальному составу,
работники были местные, свои, областные или из Ташкента, главное, не из
Прокуратуры СССР, поэтому следовало переждать, — так решил Раимбаев.
Налетчики, видимо, рассчитывали, что хозяин дома испугается и отдаст
все сразу, но через два часа стало ясно, что с деньгами и золотом он
добровольно не расстанется, и тут они сбросили маски — время торопило их.
Жена у него была беременна. Они раздели догола жену, завязали ей рот,
связали руки, ноги, бросили на ковер и воткнули между ног большой
электрический кипятильник для белья, сказав:
— Начнем с тебя, не отдашь — подключим жену к сети.
Сорвали с него рубашку, завязали руки, ноги, кинули на диван и
поставили на живот электрический утюг. Тут-то он понял, что имеет дело с
бандитами и что эти люди не шутят. Отдал он им все. Выложил деньги, но
никому о налете не рассказал, месяц лежал дома, лечился от ожогов; только
когда через полгода забрали его московские следователи, тогда и выплыла
страшная история наружу. Вот из-за нее и распорядился Халтаев, чтобы их
район тщательнее охраняла милиция.
Поравнявшись с усадьбой Халтаева, Пулат невольно остановился и обратил
внимание, что дом начальника милиции напоминал неприступную крепость; не
хватало на высоком дувале лишь колючей проволоки в три ряда с высоким
напряжением да сторожевой вышки с автоматчиком.
Вернувшись домой, он еще долго бесцельно ходил по двору, хотел войти в
дом, чтобы взять и просмотреть кое-какие бумаги, но побоялся потревожить
сон жены — Миассар спала чутко. Забрел на летнюю кухню и на газовой плите
вскипятил чайник; заварив чай, перебрался на айван, где Миассар постелила
ему, как и обещала.
"Что со мной происходит сегодня, вечер воспоминаний устроил ни с того
ни с сего", — усмехнулся Пулат, примерно через час обнаружив, что чайник
опустел. Но мысли то и дело непроизвольно возвращались в прошлое.
Вспомнились ему детдома, где он воспитывался с малых лет, выпало их на
его долю четыре. Отчетливо он помнил лишь последний, даже не детдом, а
сельский интернат, где закончил десятилетку. Мало кому из детдомовцев в те
годы удавалось получить среднее образование, путь был один — после
семилетки в "ремеслуху". Его с детства отличала фанатичная тяга к знаниям,
книгам, эту тягу мог не заметить только равнодушный, но ему везло на хороших
людей, потому и избежал "ремеслухи", а помогать таким детям в те времена
было небезопасно.
Его отца репрессировали в тридцать пятом, но совсем не так, как многих;
он, наверное, действительно был врагом нового порядка, хотя теперь
установить степень вины трудно. Отец его служил главным сборщиком налогов у
последнего эмира бухарского Саида Алимхана и с приходом в край советской
власти, конечно, потерял много. Когда возникло басмаческое движение, если он
и не принимал участия в сабельных походах Джунаид-хана, все же тайно
сотрудничал с ним и, говорят, передал воинам ислама какие-то спрятанные
сокровища бежавшего Саида Алимхана. Вот за это и расстреляли его.
Пулат помнит голод, разруху, огромные перемещения людей. Семья их
распалась, растерялась; слышал, что мать подалась в Кашгарию; помнит, что у
него были сестренка и братишка, совсем маленький, ему самому тогда
исполнилось пять лет.
С восьмого класса учился в русской школе-интернате, хотя семилетку
одолел на родном языке. Веселый, общительный, доброжелательный, с острым
умом, любимец интерната, он был лучшим его учеником и закончил школу с
отличием.
Класса с четвертого, во время войны, он понимал, что содержится в
особом детдоме, хотя и не выстригали у них на макушке крест, как делали в
иных подобных заведениях.
Незадолго до выпускного вечера вызвала его к себе директор интерната,
учительница истории Инкилоб Рахимовна, одна из первых в крае большевичек,
— теперь он встречает ее имя уже в учебниках по истории. Разговор оказался
долгим.
— Пулат, — начала она, несколько волнуясь, — ты уже человек
взрослый, вступаешь в самостоятельную жизнь, и я верю и надеюсь, что из тебя
получится хороший человек и специалист. Тебе надо обязательно учиться, у
тебя светлый ум, и ты еще пригодишься своему краю и своему народу. Но с
твоей родословной вряд ли сегодня примут в какой-нибудь институт. Поговорить
о твоей дальнейшей судьбе я и пригласила тебя...
Чтобы тебе можно было попасть в наш образцовый интернат, мои коллеги
из детдома в Коканде, а я их давно знаю по совместной работе в партии,
изменили твое отчество. Махмудов — такая же распространенная фамилия на
Востоке, как Иванов в России. Они сознательно спутали твое личное дело с
личным делом одногодка и однофамильца, неожиданно умершего от гемофилии,
болезни крови. Надеюсь, ты понимаешь, какому риску мы себя подвергали. Время
трудное, повсюду мерещатся враги, и я не советую пытаться сразу поступать в
институт. У тебя призывной возраст. Отслужи, а затем обязательно иди
учиться, оправдай наш риск и наши надежды, и непременно в Москву, подальше
отсюда. Верю: пока отслужишь, отучишься, в стране что-то изменится, поймут
наконец, что сын за отца не ответчик.
Шел тогда 1949 год. Мелькнула в памяти и армия. Служил он в
Подмосковье, в Кунцево, теперь уже давно находящемся в черте столицы. В
марте пятьдесят третьего года стоял в оцеплении на Красной площади, когда
хоронили Сталина, плакал, как и многие. В армии сдружился с Саней
Кондратовым, три года прожили они в казарме рядом, делили тяготы нелегкой
солдатской жизни. Кондратов и увлек его мостами — вместе поступали в
инженерно-строительный. Пулат во время вступительных экзаменов даже жил у
него в Москве, на Арбате.
Кондратов теперь стал известным мостостроителем, лауреатом
Государственной премии, построил много крупных мостов в стране — Пулат
часто встречал фамилию армейского друга в печати. Прошел XX съезд партии, и
Пулат уже разбирался, что к чему, — жизнь в Москве не проходит без следа.
После съезда у него появилась даже мысль пойти в деканат и заявить о
путанице в своем личном деле, но Кондратов его удержал, советовал не
спешить. Учился он хорошо, легко давались ему труднейшие технические
дисциплины. О том, что у него прирожденный инженерный ум, не раз говорили
преподаватели. После окончания оставляли его на кафедре, и была возможность
через два-три года защитить кандидатскую диссертацию. К его дипломной работе
о свайных основаниях проявили интерес ведущие проектные организации, но он
без сожаления расстался со своими идеями, потому что рвался на родину.
Восемь лет он не был в Узбекистане — голос крови, что ли, в нем
взыграл, хотя в те годы в Москве училось немало его земляков и он с ними
общался. Там же он, заканчивая диплом, познакомился с Зухрой, студенткой
Первого медицинского института.
Как давно это было: Москва, похороны Сталина, казарма в Кунцево, в
которой переночевал 1072 раза — вел он, как и многие, счет дням и ночам до
"дембеля"; практика в Оренбурге, полузабытый парк "Тополя", где бывал каждый
вечер с девушкой с редким именем — Нора. Теперь он даже не помнит, как она
выглядела, одно имя врезалось в память, а ведь провожал он ее на Форштадт,
рисковал, по тем годам самая отчаянная шпана обитала там, а Нора — девушка
видная. Замечал он на себе косые взгляды в "Тополях", да как-то судьба
миловала, обошлось, а может, Нора и уберегла от кастета или финки — ведь
слышал, что имела она неограниченную власть над Закиром Рваным, отчаянным
форштадтским парнем. Нравился Пулат Норе — без пяти минут инженер, в Москве
учится, начальник на большой стройке, не то что шпана форштадтская...
На Пулата наплывают из прошлого разрозненные картины молодости,
вспоминаются лица, имен которых он не помнит, или, наоборот, имена, чьи
лица трудно представить ему, как лицо Норы, например, но мысль о том
давнем, где осталось все-таки больше радостей, чем печалей, почему-то не
задерживается. Что-то подталкивает его думать о недавнем, сегодняшнем, и
виной тому, наверное, разговор с Миассар...
Старый дуб у дувала, оплетенного цветущей лоницерой и мелкими чайными
розами, рядом с незаметной для постороннего взгляда калиткой, ведущей во
двор Халтаева, отбрасывает густую мрачную тень на летнюю кухню, и идти в
темноту зажигать газ ему не хочется, хотя чайник давно пуст. Пулат чувствует
ночную свежесть и тянется за пижамной рубашкой из плотного полосатого шелка,
вышедшего, кажется, из моды повсюду, кроме Средней Азии, — здесь такая
пара еще почитается за шик.
"Мне уже пятьдесят семь, жизнь, считай, прожита, — с грустью
размышляет Пулат. — А ведь кажется, еще вчера Инкилоб Рахимовна
напутствовала в большой мир... Оправдал ли я надежды людей, рисковавших
из-за меня, поверивших в меня?"
Наверное, если бы такой вопрос он задал себе лет семь назад, то ответил
бы с гордостью, не задумываясь: да. Но за семь последних лет он с такой
уверенностью не ручался бы, не ручался...
Инкилоб Рахимовна — имя старой женщины, принявшей доброе участие в его
судьбе, почему-то не идет из головы. Он пытается связать его со своими
путаными мыслями, но логичного построения не получается. Его преследует не
ее образ, он ее тоже не помнит, смутно видятся лишь седеющие волосы,
европейская прическа и папироса в худых, нервных пальцах. Да, директор
специнтерната Даниярова курила — это в память врезалось четко. Но почему же
ему кажется, что имя старой коммунистки имеет отношение к сегодняшнему
разговору с Миассар, и оттого не идет из головы.
— Инкилоб... Инкилоб... — повторяет он медленно вслух и вдруг
находит-таки ключ разгадки. Да, имя ее означало — Революция, Революция
Рахимовна — новое время оставило и такой след в жарких краях, и тут были
люди, принявшие революцию сердцем. И в устах Миассар не раз сегодня звучало
— инкилоб; вот как перекликнулось со временем имя старой большевички,
определившей его судьбу.
Он уже давно был секретарем райкома и депутатом Верховного Совета
республики, когда однажды увидел по телевизору передачу; открывали
помпезный филиал музея Ленина в Ташкенте. Среди тех, у кого репортеры брали
интервью, оказалась и Даниярова, уже совсем согбенная, плохо одетая
старушка, но он узнал ее сразу. Помнится, ветераны чувствовали себя неуютно
среди мраморно-хрустального великолепия залов с высокими дубовыми дверями
при дворцово-бронзовых тяжелых ручках; они осторожно, словно по льду,
ступали по скользкому наборному паркету и выглядели лишними бедными
родственниками на богатом балу. Впрочем, их долго на экране не продержали,
ветеранов быстро вытеснили продолжатели их дела, солидные, вальяжные дяди
и тети, словно за свои грехи и отступничество отгрохавшие величественный
храм вождю. Все в истории человечества повторяется: раньше за отступничество
и грехи ставили соборы и мечети, теперь отделываются роскошными филиалами
музея.
Увидев на экране Даниярову, он чуть не вскрикнул: мама! В интернате
многие обращались к ней так, а для него, наверное, Инкилоб-апа и была мать:
в него, больше чем в кого-либо, вложила она свою веру и любовь, ради него
рисковала жизнью. От волнения у него сжалось сердце и повлажнели глаза.
Тогда еще была жива Зухра, первая жена, он хотел позвать ее из соседней
комнаты и рассказать о своем сиротстве, о старой большевичке Данияровой,
ставшей для многих мамой, но что-то удержало его. Под впечатлением
неожиданной встречи с Инкилоб-апа Пулат решил, что завтра же свяжется с
Ташкентом, узнает, где сейчас живет Инкилоб Рахимовна, — он хотел
обязательно найти ее, привезти в свой дом, познакомить с женой, детьми,
хотел, чтобы остаток дней она прожила у него, хотел обрадовать, хоть и
запоздало, что оправдал ее надежды.
Но на другой день накатились дела, заботы, и он никуда не позвонил, а
через полгода в республиканских газетах наткнулся на некролог, сообщивший
о ее смерти. Помнится, вечером он очень крепко выпил: он не только поминал
Революцию Рахимовну, а вином хотел залить горечь от сознания своего
предательства. В тот день свой поступок он иначе не называл. И сегодня это
воспоминание больно отзывается в его сердце.
— Предатель, — вслух произносит Пулат и невольно оглядывается.
Ночная тень могучего дуба чуть сместилась влево, и лунный свет хорошо
освещает вход в летнюю кухню, с айвана даже видна газовая плита, но не до
чая ему сейчас. Ему стыдно, что он невольно оглянулся, и потому с горечью
думает: почему в нас нет внутренней свободы, почему живем с оглядкой?
Оглядываемся даже в ночи, наедине с собой, боимся своих мыслей? Давно Пулат
так не рассуждал, наверное, в последний раз это было с Саней Кондратовым,
когда заканчивал в Москве институт. Куда все подевалось? Ведь без свободного
обсуждения мнений новых идей не народится. Опять его думы возвращаются к
Миассар — она разбередила его душу. Но от этих дум его бросает то в жар, то
в холод. Вспомнил бы сегодня Инкилоб Рахимовну, если бы не разговор с
женой? Вряд ли. И вдруг, впервые за много лет, он ясно представляет свою
учительницу. Она стоит у входа в столовую интерната, опершись на дверной
косяк, и смотрит в зал. Пулат Муминович четко различает ее белую, тщательно
выстиранную кофточку с небрежно завязанным бантом на груди, видит ее
большие, по-восточному красивые, бархатные глаза — в них, кажется,
навсегда поселилась печаль. Она смотрит куда-то вдаль, поверх голов
обедающих мальчишек и девчонок, ее тонкие, нервные пальцы то и дело
отбрасывают с лица падающие волосы. О чем она думает, куда улетел ее
грустный взгляд? Наверное, думает о том, какими вырастут эти мальчишки и
девчонки с трудной судьбой, оправдают ли надежды, смогут ли построить то
общество добра и справедливости, о котором мечтали они?
"Сегодня я намного старше той Инкилоб Рахимовны, напутствовавшей меня в
жизнь, и я бы очень покривил душой, если бы утверждал, что оправдал ее
надежды, — признается он себе. — Впрочем, наверное, она разочаровалась не
во мне одном", — продолжает рассуждать Пулат, вспоминая давнюю
телевизионную передачу об открытии филиала музея Ленина в Ташкенте. Не
радовали старых большевиков ни величественные залы, ни самодовольные
продолжатели их дел — это виделось даже неискушенному зрителю. Более того,
словно пропасть пролегла между ними, они вроде не понимали друг друга,
оттого и торжество продолжалось без ветеранов.
Он еще долго вспоминает Даниярову, стоящую у двери столовой
специнтерната, словно усилием памяти хочет привлечь ее внимание, чтобы
заговорила с ним, но увы... понимает, что упустил время, назад хода нет...
Как ни горько вспоминать давнее, Пулат счастлив, что впервые за много
лет ясно представил образ своей учительницы.
И прежде чем обратиться к семи последним годам, за которые Пулат
Муминович чувствовал вину перед учительницей истории, он захотел заглянуть
дальше, глубже в себя. Сегодня он искал корни поступков, приведших к тому,
что он вынужден испытывать стыд за свои последние годы. Не в один же день
это случилось...
Неожиданно в памяти всплывает имя Норы, о которой сегодня он уже
вспоминал под шум высоких серебристых тополей у арыка. И краска стыда
заливает лицо Пулата — он рад, что никто этого не видит. Ему становится
неловко не оттого, что он забыл ее прекрасное лицо, а потому, что сегодня
уже был неискренен с самим собой. Нора... модистка, кажется, ныне даже в
обиходе нет такого слова, но он не ручается за это, просто с тех пор больше
не слышал... модистка. Нора... Кстати, по паспорту она значилась Нурия, но
сердилась, если он так ее называл. Однажды она пригласила его домой
познакомить с родителями; какой чудный бялиш, татарский пирог с рисом, с
мясом, по такому случаю испекла; вот тогда он услышал, как мать называла ее
— Нурия. Ему, восточному человеку, имя Нурия было ближе, но ей нравилось --
Нора. Маленькая прихоть красивой девушки — впрочем, "Нора" ей очень
подходило.
Работала она в самом модном салоне Оренбурга "Люкс" на улице Советской
— он всегда проходил мимо его стеклянных витрин, на которых местный
художник, не особенно терзаясь муками творчества, в взятой напрокат чужой
манере крупно, броско, в стиле Тулуз-Лотрека, изобразил загадочно-томных
женщин под вуалетками кокетливых шляп. Особенно выделялись на плакатных
рисунках ярко-красные чувственные губы и тщательно выписанные длинные пальцы
— казалось, кроваво-красный лак капал с изящных, холеных рук.
В ночной тиши он вдруг словно слышит цокот ее каблучков — Нора ходила
на умопомрачительных высоких шпильках. Тогда это было модно, как и длинная,
узкая юбка с пикантным разрезом то по бокам, то сзади, то спереди. "Не идет,
а плывет", — говорили в ту пору о модницах; такой стиль действительно
диктовал особо элегантную, по-
...Поділитися у соцмережах
