Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
..., да и резолюция уже неделю назад готова".
К прениям он успел и даже выступил страстно на тему о моральном облике
коммуниста.
Нет, ждать он не любил.
Едва Шарофат вышла на открытую веранду коттеджа, как подъехала машина.
— Почему чернее тучи, кто огорчил эмира Заркента? — спросила ласково
Шарофат, принимая в прихожей тонкий летний пиджак Анвара Абидовича — к
одежде он был неравнодушен и шутил, что заразился от нее вещизмом.
— Всегда найдется какой-нибудь подлец, который если не с утра, то к
обеду уж точно испортит настроение, — разошелся сразу Наполеон. — Ты,
конечно, слыхала про Махмудова Пулата Муминовича, в области самый известный
район...
— Конечно, слыхала — кто же Купыр-Пулата у нас в области не знает,
уважаемый человек...
— И ты туда же... "уважаемый"... — передразнил Анвар Абидович. — Так
вот, твой Пулат-Купыр или как там его, оказывается, сын чуждого нам
элемента, скрыл от партии свое социальное происхождение, столько лет
прятался... Ну и люди пошли, так и норовят к партии примазаться...
Шарофат удивленно посмотрела на него, затем отошла в сторону и, поняв,
что Анвар Абидович не шутит, начала так смеяться, что выронила из рук
пиджак.
Смеялась Шарофат красиво, кокетливо запрокинув голову, придерживая
полы разъезжавшегося атласного китайского халата. Смех хозяйки дома сбил
его с толку, и он, внезапно успокоившись, спросил мирно:
— Я сказал что-нибудь смешное, милая? — случались у него и такие
переходы.
Шарофат подошла к нему, обняла и сказала:
— Если бы ты мог видеть и слышать себя со стороны, наверное, умер бы
со смеху, — ты пылал таким праведным гневом, никакому Смоктуновскому такое
не удалось бы...
— Да, я как коммунист искренне возмущен: таким, как Махмудов, не
место в наших рядах, — завелся он вновь.
Шарофат улыбнулась и, сдерживая смех, сказала:
— Анвар-джан, ну ладно, Пулат Муминович чужеродный элемент, сын
классового врага, но ведь и ты не прост происхождением — об этом все знают.
Тилляходжаевы — знатный род, белая кость, дворяне, так сказать, князья --
только за родословную я полюбила тебя девчонкой.
— Да и впрямь я как-то о себе не подумал, — растерялся Наполеон, но
тут же нашелся: — Но я ведь специально не скрывал от партии своего
происхождения, и моего отца не расстреляли как врага народа, слава Аллаху,
умер в прошлом году в своей постели. И вообще — Тилляходжаевы есть
Тилляходжаевы, нашла с кем сравнивать, не Махмудовы же должны править в
Заркенте.
— Успокойся, милый, успокойся, разволновался из-за пустяков, — и она
вновь обняла его и стала целовать — она знала, как его отвлечь, чувствовала
свою силу.
И в ту же секунду мысли о Махмудове отлетели куда-то в сторону,
показались мелкими, несущественными, у него вырвался стон, очень похожий на
звериный рык, и он, не владея собой, легко поднял Шарофат на руки и понес
через просторный зал в спальню.
Напрасно Шарофат отбивалась, говорила об обеде, о корзинах, что стоят,
остывая, на веранде, но хлопковый Наполеон ничего не слышал.
Через полчаса он вспомнил об обеде и теперь уже сам напомнил о корзинах
на веранде. Шарофат легко спрыгнула с высокой кровати красного дерева, очень
похожей на корабль, — они и называли его шутя "наш корвет". Сбитые
простыни, белые подушки, легкое стеганое одеяло из белого атласа издали
впрямь напоминали опавшие паруса старинного корвета.
Шарофат накинула на себя заранее приготовленный кружевной пеньюар и,
чувствуя, что он ею любуется, чуть задержалась у трельяжа, поправляя
волосы, потом вернулась и, поцеловав его в щеку, сказала:
— Потерпи немножко, через десять минут я освобожу ванную, ты ведь
знаешь: у нас, бедных, только одна ванная...
Анвар Абидович понял ее намек так, что пора менять коттедж на более
современный, комфортабельный, такой, в котором он жил сам. "Если я имею две
ванных, то у меня шестеро детей и твои родители живут со мной", — хотел
взорваться от несправедливости Наполеон, но сдержался, потому что посмотрел
вслед Шарофат...
Она по-прежнему выглядела прекрасно — Москва пошла ей на пользу:
знала, как сохранить себя, не переедала, частенько сидела на диете, порою
даже голодала, устраивала разгрузочные дни. Занималась гимнастикой, а вот
теперь увлеклась еще аэробикой. Отчего бы не заниматься собой — временем
она располагала: я творческий работник, поэтесса, на вольных хлебах,
говорила она новым знакомым гордо. Лихо водила машину, смущая местное
бесправное ГАИ. В Москве ей однажды пришлось сделать от него аборт,
оперировали поспешно, на дому, и детей у нее не было. Но о давнем аборте
никто не знал.
— Аллах ее покарал, — твердила не раз в сердцах Халима,
догадывавшаяся о связи сестры с мужем. С годами семья, быт, дети, давнее
отчуждение мужа стушевали боль Халимы — она махнула на него рукой и жила
только детьми.
Наполеона тянуло к Шарофат, как ни к какой другой женщине, хотя
навязывались ему в постоянные любовницы и молодые карьеристки из комсомола,
облисполкома, профсоюзов, но он знал их мысли наперед. Чувствовал он и тягу
к себе Шарофат — с ним она была счастлива, он доставлял ей наслаждение,
его не обманешь. Он понимал, что в их страсти таилось что-то патологическое,
обоюдно патологическое, как объяснил ему один известный врач-психиатр,
которому Анвар Абидович очень доверял и к которому время от времени
обращался за помощью, хотя тот и жил в Ленинграде. Наверное, и впрямь
патология; однажды Шарофат рассказывала, что еще сопливой школьницей, в
неполных четырнадцать лет, когда ночевала у них в доме, прокрадывалась по
ночам к порогу их спальни, и как волновал ее каждый вздох, каждый шорох
из-за двери...
Услышав, что шум воды в ванной стих, поднялся и Наполеон. В просторной
спальне у Шарофат и ее мужа, Хакима Нурматова, у каждого — свой личный
гардероб. Четырехстворчатый полированный шкаф Хакима занимал стену слева; по
мусульманским обычаям, предписанным шариатом, именно с этой стороны должен
спать муж. Вспомнил он из шариата еще одну любопытную заповедь: если
простолюдин женится на женщине из рода ходжа, что бывает крайне редко, что
называется, в экстремальных условиях, то каждую ночь он должен проползти
под одеялом под ногами жены, и только тогда имел право лечь рядом с ней. Вот
что значит принадлежать к роду ходжа!
Анвар Абидович распахнул створку знакомого шкафа, отыскивая
какой-нибудь халат, и от удивления присвистнул.
— Охо, сколько за месяц нанесли! — Он давно уже не был у Шарофат --
дела, дела, комиссии, командировки.
Анвар Абидович отобрал халат, похожий на тот, в котором встретила его
Шарофат, только золотые драконы паслись на черном атласе; особенно
понравился ему тяжелый, витой, шелковый пояс — словно золотой цепью
опоясывал.
Обилию халатов он не удивился, да и в шкафу оказались лучшие из лучших.
А сколько их сложено где-нибудь в углу — сотни! Так же, как и у него дома.
А куда деться? По народной традиции везде, куда ни попадешь, норовят на тебя
надеть чапан или халат, а уж начальника ОБХСС области порою в день в три
халата облачают.
Наполеон завязал пояс с кистями, оглядел внимательно, как и Шарофат,
свое изображение в трельяже и, довольный, засунул руки в карманы и тут же
моментально вынул их — в каждой руке у него поблескивала золотая монета,
царский червонец; он знал, что по нынешнему курсу цена монетки — тысяча
рублей.
— Хитер свояк, и он, значит, золото решил солить, — и тут же
неожиданно вспыхнул. — А что же он мне, своему родственнику и покровителю,
носит грязные бумажки? Приедет, разберусь...
Секунду он раздумывал, как поступить с монетами, — о том, чтобы
оставить их в кармане, он и не помыслил. И вдруг, улыбнувшись, по дороге в
ванную заглянул на кухню, где Шарофат уже начинала хлопотать насчет обеда.
Он подошел к ней тихо и, ласково погладив по спине, сказал:
— Вот тебе, голубушка, от меня подарок, — и разжал перед ничего не
понимающей Шарофат пухлую ладошку.
У Шарофат руки оказались в масле, и он опустил монеты ей в карман, а
сам, насвистывая песенку, довольный, что отделался за счет ее мужа,
направился принимать душ.
Мылся он долго и с наслаждением, и все время не шел у него из головы
муж Шарофат, Хаким Нурматов.
"Как же он тайком от меня начал собирать золото? — думал он. --
Почему посмел так своевольничать, не поставил в известность, не
согласовал?"
И вспомнил, как поднял, возвысил безродного и нищего пса, ничтожного
лейтенантика районной милиции, сделал своим родственником, доверенным лицом.
Теперь этот мерзавец, заполучив полковничьи погоны, тайком от него собирал
золото, которое по праву должно принадлежать только ему.
Учиться в Москве они с Шарофат закончили одновременно, но Анвар
Абидович настоял, чтобы она задержалась еще на два года в столице --
оставляли ее на кафедре, и появилась возможность защитить кандидатскую
диссертацию по творчеству поэтессы прошлого века Надиры Бегим. Так надо,
сказал Анвар Абидович, и Шарофат перечить не стала.
Вернувшись домой и вновь возглавив район, Анвар Абидович не забывал о
Шарофат, о том, что следует как-то определить ее судьбу и сохранить на нее
права.
Однажды в застолье у начальника районной милиции, с которым он
сдружился за время учебы в академии, пришла ему спасительная идея. Он
спросил у полковника, нет ли среди его подчиненных заметного жениха, с
одним ярко выраженным качеством — жадностью. Полковник рассмеялся,
подумал, секретарь шутит, и ответил: что-что, а жадность — главная черта
всех его сотрудников, и старых и молодых. Посмеялись они тогда от души, но,
сообразив, что гость не шутит, он тоже всерьез сказал: надо подумать. Через
три дня он показал ему одного парня и, характеризуя его, сказал: этот за
деньги мать родную продаст, а отца удавит. Парнем оказался Хаким Нурматов.
С месяц приглядывался к нему Наполеон и понял, что парень неглупый,
беспринципен до предела и действительно патологически жаден. Когда план
окончательно созрел, секретарь вызвал Нурматова к себе и без обиняков
спросил: не хочешь ли ты со мной породниться? Безродный лейтенант опешил, он
знал: у Анвара Абидовича незамужних сестер нет, все они давно состояли в
браке и имели детей, и о разводах он ничего не слышал, в ближайшей его родне
ни одной хромоножки, — на иную девушку из рода ходжа он рассчитывать не
мог.
Видя его растерянность, хозяин кабинета пояснил: мол, в Москве у него
учится в аспирантуре свояченица, Шарофат Касымова, сестра его жены, и на
каникулах она вроде видела его, и он ей понравился, и на правах родственника
он решил поговорить с ним. Мол, есть и ему возможность поехать в Москву на
полуторагодичные курсы работников ОБХСС, а там он может встретиться с
Шарофат.
Лейтенант был неглуп, он знал, как покрывают свои шалости большие люди,
выдавая своих любовниц и блудливых дочерей замуж за покладистых людей,
обещая им свое покровительство. Здесь он сразу почувствовал подобное.
Конечно, лейтенант знал Шарофат, учился с ней в школе, в параллельном
классе, видел летом, какая она красивая и важная стала, пожив столько лет в
Москве; прямо француженка, как сказал кто-то из его сослуживцев. Видя его
колебания, Наполеон обронил как бы случайно: если будешь хорошо учиться,
сразу после окончания станешь начальником ОБХСС района. Нурматов на меньшее
и не рассчитывал — через неделю он уехал на курсы. Из Москвы он вернулся
капитаном и с женой.
С тех пор Анвар Абидович и опекал мужа Шарофат, держал его рядом с
собой, а став секретарем обкома, доверил ему пост начальника ОБХСС области.
Надо отдать должное, проблем с Нурматовым у него не возникало: он знал свое
место и понимал, за что ему выпала величайшая милость, догадывался, что
любое его ослушание будет стоить ему не только выгодной должности, без
которой он себя уже не мыслил, но и жизни — при желании на полковника можно
было каждый день по три дела заводить.
Но вот золото в карманах его халата не давало покоя — Наполеон сам
любил золото именно в монетах. Сколько же он смог уже накопить червонцев, и
не означает ли сей факт, что Хаким вышел из-под контроля?
"Ну монеты-то я у него все до одной отберу — золота в области не так
много, чтобы я мог терпеть еще одного конкурента", — решил он вдруг и
повеселел.
Распаренный после горячего душа, надушенный парфюмерией полковника,
Анвар Абидович появился в столовой.
— Ну и нагулял я аппетит, милая, где моя большая ложка? — сказал он,
озоруя, с порога.
Шарофат, поджидавшая его за накрытым столом, всплеснула руками.
— Ну настоящий китайский мандарин, только тонких обвислых усов не
хватает. Вон посмотри — на вазе изображен твой двойник.
В углу столовой стояла высокая трехведерная напольная ваза-кувшин
старинного фарфора; с нее почти в полный рост Анвара Абидовича был
изображен улыбающийся китаец с бритой головой и в таком же халате с
золотыми драконами на черном атласе. Шарофат тонко понимала антиквариат --
не зря семь лет прожила в Москве.
Анвар Абидович с улыбкой рассматривал двойника, затем встал в обнимку
с кувшином, словно позируя для фотографа, и Шарофат ничего не оставалось,
как сбегать в соседнюю комнату за "Полароидом" и сделать моментальный
цветной снимок. Сходство с моделью художника так поразило секретаря обкома,
что он долго не выпускал фотографию из рук, любовался, спрашивал:
— Как ты думаешь, это император? — И сам же подтвердил: — Да,
похоже, очень похоже, но только мне не нравится мандарин, уж лучше китайский
богдыхан, верно?
И оба весело рассмеялись.
— А где же выпивка? — спросил затем строго Анвар Абидович, оглядев
стол.
— Ты разве не пойдешь на работу? — обрадовалась Шарофат.
— Нет, золотая, не пойду и вообще сегодня остаюсь у тебя на всю ночь.
Имею я право загулять, как поступают мои верноподданные?
У Наполеона начинался кураж — Шарофат чувствовала это и поспешила к
домашнему бару, и тут же подкатила к столу звенящую дорогими бутылками
тележку с напитками. Анвар Абидович читал редко, только газеты, да и то без
чего нельзя было обойтись, занимая такой пост. Но когда-то, во время учебы в
академии, он наткнулся то ли в поваренной книге, то ли в романе из светской
жизни на указание, что к малосольной семге хороша охлажденная водочка, к
севрюге горячего копчения и вообще к рыбе — белое вино, к мясу и дичи --
красное, а к кофе требуются ликер и коньяк, — это он запомнил на всю жизнь
и требовал на всех застольях соблюдать этикет. Из-за стола, где он
оказывался тамадой, редко кто выходил трезвым.
Сегодня в обкомовском буфете была семга, нежная, розовая, жирная, и
обед начали с водочки. Выпив, неспешно закусив, Анвар Абидович, как бы между
прочим, спросил Шарофат в надежде, что потянется ниточка к золотым монетам,
к которым пристрастился ее муж:
— Как, Хаким не обижает?
Никогда прежде он о нем не расспрашивал, не интересовался, словно того
и не существовало, и вдруг такая забота. Простой человеческий вопрос
несколько смутил Шарофат, и она ответила вполне искренне:
— Нет, не обижает. Но мне кажется, ему следовало бы бросить нынешнюю
работу — он плохо кончит.
— Ну, ты не преувеличивай, он мне родственник все-таки, и, пока я жив,
ни один волос с его головы не упадет.
— Я не о том, — настойчиво перебила его Шарофат. — Его срочно
следует показать хорошему психиатру — мне кажется, деньги уже свели его с
ума.
— Почему? — с заметным любопытством поторопил он Шарофат. Золото не
шло у него из головы.
Но Шарофат имела в виду другое: ее действительно не интересовали ни
деньги, ни золото, стекавшееся в дом, обилие того и другого и поведение
мужа вызывали в ней порой отвращение — оттого она искала уединения в
надуманной, отвлеченной от жизни поэзии и неожиданном увлечении
антиквариатом.
— Ты ведь знаешь, я не вмешиваюсь ни в твои дела, ни в его — так
воспитали дома, так вымуштровал меня ты. Раньше я не замечала, как и с чем
он уходит на работу и с чем возвращается, мое дело женское: чтобы он ходил
аккуратным, был сыт и в доме был уют, комфорт. Но вот года два назад я стала
замечать, что почти каждый день он приходит домой то с портфелем, то с
"дипломатом", а уходит на службу с пустыми руками. Такое не могло не
броситься в глаза, хотя, повторяюсь, я не ставила целью шпионить за мужем,
вмешиваться в его дела — это я на тот случай, чтобы ты не подумал обо мне
плохо. Когда в доме скопилось портфелей и "дипломатов" сотни четыре, я
сказала шутя: Хаким, не пора ли нам открыть галантерейный магазин? Если бы
ты видел, как обрадовался он моей идее! На другой день он привез завмага
галантерейного магазина с крытого базара, и все вывезли, почистили, на
радость мне, все углы в доме.
Но он опять продолжал каждый день приходить с "дипломатом" или
портфелем, один мощнее другого и, конечно, с новехоньким. Сначала я думала:
может, специфика работы такая — важные документы каждый день к вечеру
поступают, потом отбросила эту версию — не такое уж у нас богатое
государство, чтобы респектабельными "дипломатами" разбрасываться. К тому
же, если бы они принадлежали МВД, значит, были бы похожи один на другой.
Потом я решила, что это — подарки: и портфель, и "дипломат" до сих пор
в дефиците да и модны. Но зачем же начальнику ОБХСС тысяча "дипломатов"?
Абсурд какой-то! Мое женское любопытство взяло верх, и, ты уж меня извини,
стала я подглядывать, когда он по вечерам, поужинав, скрывался у себя в
кабинете с очередным "дипломатом" и, запершись, проводил там долгие часы.
Порою я, не дождавшись его, одна засыпала в нашей роскошной спальне или в
глубоком кресле у телевизора.
И что ты думаешь — оказывается, он приносил деньги... Когда меньше,
когда больше, и целыми вечерами он перебирал, сортировал, пересчитывал
купюры. Приносил он всякие деньги: от замусоленных рублевок до новеньких,
хрустящих сотенных — эти ему были очень по душе, я видела. Если бы ты
знал, с каким наслаждением он предавался своим ежедневным тайным делам! Он
постоянно вел какие-то записи, что-то фиксировал в толстых амбарных книгах.
На мой вопрос, чем он занимается по ночам, он неизменно с улыбкой вежливо
говорил: служба, служба, дорогая, тайна, ты же знаешь, твой муж
государственный человек, полковник. Поначалу меня это смешило, я даже
развлекалась, представляя, чему он предается в единственные свободные часы:
ведь он тоже, как и ты, уходит на работу спозаранку, возвращается затемно,
ни суббот, ни воскресений.
Мне казалось, что, появись ты в те вечера, когда он приезжает с
"дипломатом", и займись мы любовью при открытых настежь дверях, он бы этого
не заметил — так он бывает поглощен деньгами.
Через год все углы дома, кладовки, антресоли, шкафы вновь оказались
забиты портфелями и "дипломатами", но тут уж выручил ты...
Анвар Абидович вспомнил, какой гениальный ход он придумал в прошлом
году на похоронах отца. По мусульманским обычаям людям, пришедшим на
похороны, дарят платок или дешевую тюбетейку, полотенце или рубашку.
Наполеон вспомнил о чапанах и халатах, скопившихся у него дома и у свояка,
начальника ОБХСС, и о портфелях и "дипломатах", о которых он, конечно, знал;
не меньшее количество находилось у него самого и дома, и в шкафах
просторного кабинета в обкоме; правда, до галантерейного магазина он не
додумался. И на каждого пришедшего на похороны был надет чапан, и каждому
вручался "дипломат" или портфель, но и тут делали подарки по рангу: кому
парчовый халат и кожаный "дипломат" с цифровым кодом, а кому попроще. Таких
роскошных подарков в этом краю не делал никто — даже эмир бухарский, так
уверяли аксакалы, и молва о щедрости Анвара Абидовича, об уважении его к
памяти отца еще долго жила в народе.
Не исключено, что среди восьмисот шестидесяти человек, посетивших в
скорбный день дом Тилляходжаевых, а учет велся строго, кто-то и получил
обратно именно тот чапан, что сам некогда дарил секретарю обкома или его
свояку, полковнику Нурматову, или тот "дипломат", в котором приносил взятку.
Надо отметить, что с похорон не только возвращаются с подарками, но и
приходят туда с тугими конвертами — должностных лиц и свадьба и похороны не
оставляют внакладе, и день скорби превращается в официальный сбор дани и
взяток — везут и несут не таясь, прикрываясь народными обычаями и
традицией.
Анвар Абидович только принимал соболезнования и конверты и до
подсчета, как свояк, не снизошел, не располагал на такие пустяки временем,
но жена доложила, что собрали чуть более ста тысяч.
Кто скажет, что нынче похороны разорительны?
— Я, конечно, не призналась, что знаю его тайну, только просила его
почаще бывать со мной, читать, смотреть телевизор, но он упрямо говорил: нет
уж, читай сама за нас двоих, а у меня дела. Но вот странно: уже скоро почти
год, как он стал приходить без портфеля или "дипломата", но по-прежнему по
вечерам запирается в кабинете и вновь пересчитывает деньги — наверное,
поменял те трешки и рубли, что собирал годами; мне кажется, он свихнулся и
переписывает в бухгалтерские книги номера своих любимых купюр...
Вот теперь-то для Наполеона все стало ясно: он понял, когда свояк, как
и он, перешел на золото, оттого и перестал таскать домой "дипломаты". Нет,
не зря он задал в начале обеда невинный вопрос. А вслух он сказал спокойно:
— Зря ты волнуешься, милая, работа у него действительно
государственной важности, трудовая, и тайн в ней много, даже от тебя, — он
давал подписку. А то, что он по ночам считает деньги, так у него служба
такая: знаешь, сколько они изымают нетрудовых доходов у всяких хапуг и
дельцов и вообще у людей нечистоплотных. Видимо, в управлении не успевает,
потому и трудится дома — тут у вас все условия, никто его не отвлекает. А с
"дипломатами", портфелями выходит сущий беспорядок, безобразие, если не
сказать жестче, — я ему укажу. Инвентарь и имущество беречь следует — тут
ты права, умница...
— Нет, я по глазам вижу, его надо показать психиатру, — упрямо гнула
свое Шарофат.
Тема Анвара Абидовича уже не интересовала: все, что надо, он вызнал, и
потому, чтобы свернуть разговор, как бы смирясь, сказал:
— Ну, если ты настаиваешь — покажем, есть хорошие психиатры, и даже
у нас в местной лечебнице... — Когда он произнес "у нас в местной
лечебнице", у него в голове мелькнул зловещий план, и от радости он чуть в
ладоши не захлопал, но вовремя сдержался.
Хотелось Шарофат рассказать еще об одном случае, даже двух, наверняка,
требующих вмешательства психиатра, но раздумала — боялась окончательно
испортить настроение любовнику.
Проснулась она однажды среди ночи и услышала, как муж бормотал перед
сном молитву; опять засиделся почти до рассвета в кабинете, считал, как
обычно, деньги. Странная молитва... Он всегда бубнил себе под нос,
укладываясь среди ночи рядом с женой, и Шарофат никогда не обращала
внимания, считая, что это обычные суры, знакомые каждому мусульманину с
детства, а в этот раз услышала — то ли молитва оказалась более внятной, то
ли лучше прислушалась.
— О Аллах великий, — шептал начальник ОБХСС в ночной тиши роскошной
спальни, — пусть в крае, мне подвластном, множатся магазины, склады, базы,
гостиницы, кемпинги, кафе, рестораны, рюмочные, пивные, забегаловки, базары,
толкучки, станции технического обслуживания. Пусть с каждым днем будет
больше спекулянтов, перекупщиков, фарцовщиков, валютчиков, наркоманов,
зубных техников, воров, проституток, растратчиков, рэкетиров, людей жадных,
нечестных, всяких шустрил, гастролеров, посредников, маклеров, взяточников.
Пусть все они в корысти и жадности потеряют контроль над собой и станут моей
добычей — пусть воруют и грабят для меня!
Пусть в моих владениях поселятся самые дорогие проститутки и откроются
известные катраны, где играют на сотни тысяч, пусть центр торговли
наркотиками и золотом переместится ко мне. Пусть раззявы-туристы запрудят
мой край на радость щипачам и кооператорам. Пусть обвешивают, обкрадывают,
обманывают, недодают сдачи, недомеривают, прячут товар, торгуют из-под
прилавка и из-под полы. Пусть процветает усушка, утряска, недолив, пусть
разбавляют пиво, вино, молоко, сметану, пусть мешают в колбасу что хотят, от
бумаги до кирзовых сапог — я ее не ем. Пусть ломают электронные весы,
подпиливают гири, пусть торгуют левой продукцией, начиная от водки до ковров
и мебели. Пусть обман процветает в ювелирных магазинах, пусть вместо
бриллиантов продают фальшивые стекляшки, пусть платина в изделиях наполовину
состоит из серебра. Пусть строятся люди и ремонтируют квартиры, чтобы я в
любой момент мог зайти и спросить: а этот гвоздь откуда, где справка, даже
если он и николаевских времен.
Пусть день ото дня набирает силу дефицит, пусть все станет дефицитом --
от мыла до трусов! Пусть вечно сидят на должностях и процветают товарищи,
создающие дефицит, пусть здравствуют воры и хапуги и люди, выпускающие
горе-товары, пусть растет импорт, особенно из к
...Поділитися у соцмережах
