Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
... ковер или
хотя бы начать молить о пощаде.
Но всякий раз, когда Наполеон, казалось, праздновал победу, ибо никто
прежде не выдерживал его умело выстроенных психологических атак,
невозмутимый Махмудов хранил молчание, ждал, хотел узнать, в чем же его
обвиняют.
"Крепкий орешек", — подумал секретарь обкома и решил на всякий случай
напугать основательно. Давая понять, что аудиенция окончена, на прощание
сказал:
— Надеюсь, вы поняли вину перед партией, и я со всей свойственной мне
принципиальностью считаю, что вам в ней не место. Однако такой вопрос я один
не решаю, но уверен: бюро обкома не только поддержит мое предложение, но и
пойдет дальше — возбудит против вас уголовное дело. Чтобы впредь другим
было неповадно пачкать чистоту рядов партии, в ней нет места протекционизму,
в ней все равны — ни родство, ни влиятельные связи, ни старые заслуги не
спасут.
Когда Пулат Муминович, не попрощавшись, молча уходил из кабинета, у
самой двери его еще раз достал голос Тилляходжаева:
— И будьте добры, не покидайте Заркент в ближайшие два дня — я не
собираюсь откладывать ваш вопрос в долгий ящик.
Он откидывает голову на высокую спинку кресла, закрывает глаза и мягко
массирует надбровные дуги — такую гимнастику лица посоветовал ему один
ученый человек. Нарождающаяся головная боль быстро проходит. То ли
действительно массаж подействовал, то ли оттого, что вспомнил Шарофат.
— Шарофат... — говорит он вслух, нараспев, и лицо его расплывается в
довольной улыбке. — Цветок мой прекрасный, самое дорогое мое сокровище, --
шепчет он страстно и довольно-таки громко, забывая, что находится на
службе. Мысли о Шарофат, о предстоящем свидании уносят его из обкомовского
кабинета.
Шарофат — младшая сестра его жены, она моложе Халимы на восемь лет.
Женился Наполеон, по восточным понятиям, поздно, почти в тридцать, --
бился за место под солнцем, то есть за кресло. Самый видный жених в районе
— это о нем, и выбор имел ханский — каждая семья мечтала породниться с
Тилляходжаевыми. Коммунизм, социализм или еще какая форма государственности
была или будет — не имеет значения: люди в округе знали и знают --
Тилляходжаевы всегда Тилляходжаевы, белая кость, роднись с ними — не
пропадешь. Оттого, несмотря на свой неказистый рост, он взял красавицу из
красавиц Халиму Касымову. "Такая пери раз в сто лет в округе рождается", --
говорили аксакалы, занимающие красный угол в чайхане. Какие орлы убивались
по ней в округе да и в Ташкенте, где она училась!
Только два курса университета успела закончить Халима — больше
просвещенный и облеченный властью муж не позволил, считая, что для жены и
двух курсов много.
В кого пошли три дочери рядового бухгалтера Касымова из райсобеса --
великая тайна природы, потому что и отец, и мать ни красотой, ни статью
особо не отличались, а девочки у них — глаз не отвести!
И старшая сестра Халимы — Дилором, когда училась в Ташкенте, вышла
замуж за хорошего человека и жила теперь в столице — муж ее крупным ученым
стал.
Дом Тилляходжаевых, куда привел молодую жену Анвар Абидович, конечно,
разительно отличался от дома скромного собесовского бухгалтера Касымова --
иной уровень, иные возможности. Родня тут — святое дело, отношением к ней и
проверяется человек, в родне он черпает силу и поддержку, родня и есть
основной клан, на который делает опору восточный человек. И неудивительно,
что младшая сестренка Халимы, красивая и смышленая Шарофат, считай, дни и
ночи пропадала у Тилляходжаевых и быстро стала любимицей в доме; родители
Анвара Абидовича сокрушались, что у них нет в семье еще одного сына — уж
очень нравилась им Шарофат.
А когда пошли у Халимы один за одним дети, Шарофат оказалась в доме
просто бесценной. Позже, когда Шарофат сердилась, она не раз говорила Анвару
Абидовичу: ваши дети у меня на руках выросли. Впрочем, так оно и было.
В восьмом классе Шарофат догнала ростом и комплекцией старшую сестру --
сказывалась акселерация и в жарких краях. Не раз, приходя домой, Анвар
Абидович заставал Шарофат у зеркала в нарядах жены.
— Нравится? — говорила она, нисколько не смущаясь, и не менее
изящно, чем манекенщицы, которых она видела только с экрана телевизора,
демонстрировала перед ним платье или костюм.
Делала она это зачастую кокетливо и слишком смело для восточной
девушки. Наряды действительно оказывались ей к лицу, и носила она их
увереннее, элегантнее, чем жена, и Анвар Абидович, не кривя душой,
признавался:
— Нравится, восхитительно!
Больше чем игру милые шалости Шарофат у зеркала он не воспринимал.
Однажды, училась она тогда уже в девятом классе, приехал Анвар Абидович на
обед домой; Халима находилась в роддоме. Шарофат вбежала в летнюю кухню в
белом платье сестры, которое Анвар Абидович привез в прошлом году из Греции.
Пройдясь перед ним, словно по подиуму выставочного зала, Шарофат спросила:
— Ну как, буду я первой красавицей на школьном балу?
И тут Анвар Абидович впервые увидел в ней взрослую девушку, очень
похожую на свою жену, но уже отличавшуюся иной красотой, — время и условия
в доме наложили на нее свой отпечаток. Есть в ней что-то европейское,
изящное, отметил он тогда про себя, а вслух вполне искренне сказал:
— Конечно, Шарофат, ты сегодня как лебедь белая.
— Спасибо, Анвар-ака, — обрадовалась Шарофат, — мне очень хочется
нравиться вам, — и, неожиданно подбежав, поцеловала его.
Уходя, она на миг остановилась в дверях и сказала возбужденно:
— Как повезло моей сестре, что вы взяли ее в жены!
Тилляходжаевы часто принимали гостей, и тут сноровка, аккуратность,
такт, вкус Шарофат оказались кстати.
— Что бы мы без тебя делали, — не раз искренне говорил ей Анвар
Абидович, видя, как она ловко сервирует стол, командует приглашенными в дом
поварами, обслугой.
После ухода гостей Анвар Абидович часто шутя говорил:
— Шарофат, опять Ахмад-ака спрашивал, когда сватов присылать?
— Рано ей замуж, пусть учится, — обычно вмешивалась в разговор
Халима, зная, что действительно гости приглядываются к сестренке.
Но однажды, когда они остались одни и разговор вновь зашел о сватах,
Шарофат ответила:
— Вот за вас я пошла бы замуж не задумываясь, а сын директора
нефтебазы, да к тому же простолюдин, меня не устраивает — я хочу, чтобы
отец моих детей был из знатного рода, как вы.
— Так я ведь женат, знал бы — подождал, — отшутился Анвар Абидович.
— Ну и что, — ответила Шарофат, — возьмите второй женой — ведь
шариат не возбраняет многоженство!
Анвар Абидович, закругляя становившийся опасным разговор, ответил:
— Все-то ты знаешь — и про шариат, и про многоженство, а что я
идеологический работник, забыла — меня на другой же день из партии
исключат.
— Пусть исключат, вы и так богаты, тогда и возьмете меня в жены, --
упрямо закончила десятиклассница Шарофат.
Странный разговор запал ему в душу. Тогда Анвар Абидович и не
предполагал такого крутого взлета по службе, и не мыслил, какой
неограниченной властью над людьми будет обладать в крае, потому и не держал
ни в голове, ни в сердце ничего дурного в отношении младшей сестры жены,
хотя и очень взволновали его слова Шарофат. Только после этого разговора он
стал покупать наряды и Шарофат, и видеть ее радостной ему доставляло
огромное удовольствие.
Халима не раз говорила серьезно:
— Не балуйте сестру, она и так в вашем доме стала другой — строит из
себя принцессу.
Но Анвар Абидович отшучивался:
— Конечно, принцесса! Пусть радуется — она же твоя сестренка.
Когда Шарофат заканчивала школу, а училась она хорошо, пришла на район
разнарядка — в Москве в Литературном институте резервировалось для них одно
место в счет квоты Узбекистана. Место оказалось как нельзя кстати --
Шарофат мечтала стать журналисткой, баловалась стишками, писала статейки о
школьном комсомоле в районной газете, да и отправить ее подальше от греха не
мешало.
Когда Анвар Абидович привез ей белые туфли на выпускной вечер, в порыве
благодарности она так жарко поцеловала его в губы, как не целовала до сих
пор его ни одна женщина, и тогда он понял, на краю какой пропасти стоит.
Хотя претендентов на место оказалось немало и пытались даже затребовать
путевку обратно в обком, поняв, что к чему, Анвар Абидович не уступил ее
никому. И опять как награду видел в ее глазах не только радость, но и
собачью преданность — она чувствовала себя обязанной, выше этого ее
сознание еще не поднялось. Когда Шарофат уехала, он тут же забыл о ней.
Сентиментальностью Анвар Абидович не страдал да и временем свободным, чтобы
тосковать, не располагал. Работа, карьера, семья — чуть свет уходил,
приходил затемно.
Но порою колесо судьбы делает самые неожиданные повороты и зигзаги --
никто не знает, где найдешь, где потеряешь. Через два года Анвар Абидович
на каком-то совещании в области удачно попался на глаза самому Рашидову,
произвел впечатление своей хваткой, энергией, смелостью — и тут же был
направлен в Москву учиться в Академию общественных наук при ЦК КПСС. Все
решилось за неделю: в августе Анвар Абидович готовился к хлопкоуборочной
кампании, а в сентябре уже слушал лекции на Садовой-Кудринской. Перед
отъездом хозяин республики лично напутствовал Анвара Абидовича в дорогу,
сказал: учись хорошо, ты нужен Узбекистану, и даже обнял и поцеловал его. И
тогда Тилляходжаев мысленно поклялся служить ему верой и правдой всю жизнь,
идти за него в огонь и воду, не щадя живота своего, хотя тот ни о чем
подобном его не просил и верности не требовал.
Так в Москве вновь переплелись его дороги с Шарофат. Перед отъездом в
академию Анвар Абидович не видел ее почти год: летом на каникулы она не
приезжала — проходила практику в молодежном издательстве. Узнав по
телефону, что Анвар Абидович неожиданно прибывает в Москву на учебу, она
умоляла его достать ей светлую дубленку с капюшоном — такие как раз входили
тогда в моду. Дубленку он ей привез, купил еще какие-то тряпки, но на всякий
случай Халиме об этом не сказал — теперь жена могла и заревновать: Шарофат
по молодости лет не скрывала, что ей нравится Анвар-ака и что она завидует
удачливому замужеству сестры.
В Москве Анвар Абидович раньше никогда не бывал, и Шарофат, за два года
ознакомившаяся с городом, оказалась кстати. Учеба в академии давала
возможность посещать театры, концертные залы, вернисажи, просмотры в Доме
кино — культурной программой будущих идеологических работников занимались
всерьез и основательно. И тут Анвар Абидович выглядел волшебником --
доставал билеты на любой нашумевший спектакль, премьеру, концерт эстрадной
звезды, кинофестиваль, творческую встречу с очередной знаменитостью.
Шарофат влюбленными глазами смотрела на мужа своей сестры и гордилась им;
она чутьем угадывала, какой взлет ожидает его после окончания Академии при
ЦК КПСС.
Новый год отмечали небольшой компанией в ресторане "Пекин", что рядом с
общежитием и учебными корпусами академии. Анвар Абидович, оглядывая
роскошный зал, празднично одетых людей и хмелея от размаха веселья, музыки,
подумал о переменчивости судьбы: еще полгода назад он об этом и мечтать не
мог и, неожиданно склонившись, нежно поцеловал в щеку сидевшую Шарофат. В
темно-вишневом строгом вечернем платье, молодая, элегантная, она словно
магнитом тянула к себе взгляды мужчин. Анвар Абидович видел это и втайне
радовался, что имеет власть над очаровательной девушкой. В новогоднюю ночь
она и стала его любовницей.
Жизнь в Москве таила не только приятные стороны; вскоре появилось
раздражение — катастрофически не хватало денег. Связь с Шарофат Анвар
Абидович не афишировал — на каждом курсе учились земляки, и его поведение
быстро сделалось бы известным человеку, которому он поклялся служить всю
жизнь. А тот, закрывая глаза на многие человеческие слабости, блудливых не
любил, мораль его была пуританской, и по-пуритански жестко наказывал
нашкодивших. Сам человек сдержанный, ценил и в людях сдержанность. В общем,
было чего опасаться, не говоря уже о семье — о разрыве с Халимой не могло
быть и речи.
Общежитие Шарофат находилось на улице Добролюбова, у останкинского
молокозавода; на такси уходила почти вся зарплата, что сохранили ему на
время учебы. К тому же пришлось снять хорошую комнату для свиданий
неподалеку от "Пекина", возле Тишинского рынка, и это стоило ему сто рублей
в месяц — одним словом: деньги... деньги... деньги...
Секретарем райкома до отъезда на учебу он проработал всего три года и
особенно близко к себе никого не подпускал, словно чувствовал, что когда-то
карьера его круто пойдет вверх. Может, сказывалась и его природная
осторожность: действовал он обычно через доверенных лиц, родственников,
людей из своего рода, и то, что имел, казалось ему вполне достаточным, но
лишь в Москве обнаружил, что есть жизнь, на которую его денег не хватит.
Москва потрясла Анвара Абидовича не только этим открытием — он тут
прозрел, понял, с каким размахом следует ворочать дела.
И когда ему однажды позвонил начальник общепита района, справился о
житье-бытье, самочувствии, Анвар Абидович, особенно не жалуясь, сказал: "А
вы бы с начальником милиции, своим другом, приехали, проведали, как мне тут
живется, погостили у меня, по театрам походили..." Эти дружки особенно
старательно искали к нему подход, когда он был хозяином района. Намек поняли
правильно, и через неделю Анвар Абидович встречал на Казанском вокзале
земляков, занимавших на двоих целое купе, — с таким грузом Аэрофлот не
принимает. С тех пор жизнь Анвара Абидовича в Москве наладилась, и он
особенно не раздражался: гости подъезжали с четко выверенным интервалом --
ни почте, ни телеграфу аспирант не доверял.
Получил он неожиданно еще одну помощь, и весьма ощутимую, но не сумма
обрадовала Анвара Абидовича, а источник. По сложившейся традиции, аспиранты
после каждого курса обучения, возвращаясь домой на каникулы, заходили в
республиканский ЦК, и первый их всегда принимал, расспрашивал о
житье-бытье, о Москве, товарищах по учебе, о преподавателях. Явился с таким
визитом-отчетом в ЦК и Анвар Абидович, волновался страшно: а вдруг донесли
и о Шарофат, и о частых гостях из района? Волнуйся не волнуйся, а избежать
встречи невозможно.
Принял первый не откладывая, как только доложили, и Анвар Абидович
посчитал это за добрый знак, но все равно испытывал страх и волнение, потели
руки, дергалось веко. Волнение хозяин кабинета оценил как должное --
наверное, отнес к величию собственной персоны и торжественности личной
аудиенции. Спрашивал обо всем подробно, дотошно, но чувствовалось, что
жизнь в академии он знал хорошо и ориентировался в ней не хуже своих
аспирантов. Чем дольше он расспрашивал, тем увереннее чувствовал себя Анвар
Абидович, успокоился — не знает, не донесли, не проведали. Впрочем, он был
не так прост, чтобы выставлять свою жизнь напоказ, но ведь и догляд мог
существовать изощренный — об этом аспирант уже кое-что знал, но еще больше
догадывался.
Заканчивая беседу, Верховный по-отечески тепло спросил:
— Денег хватает? Не бедствуете? У вас, я знаю, большая семья, четверо
детей?
Анвар Абидович слегка насторожился, но рапортовал без раздумий:
— Столовая в академии прекрасная, главное — недорогая. Хватает. Я
привык жить скромно, — он уже ведал, что первый руководитель Узбекистана
любит слово "скромность" — оно у него из часто употребляемых.
Ответ, видимо, устроил хозяина, и он загадочно улыбнулся, потом вышел
из-за стола, прошелся по кабинету, подошел к окну и долго смотрел на
раскинувшийся через дорогу, у реки, утопающий в зелени стадион "Пахтакор".
Вот в эти минуты Анвар Абидович и натерпелся страху — не высказать.
Верховный о чем-то долго раздумывал; порою казалось, что он забыл о
нем. Затем он вернулся за стол, попросил секретаршу принести чай и
задушевно сказал:
— Дорогой Анвар-джан, я ведь направляю вас в Москву не только для
того, чтобы вы набрались знаний, защитили диссертации, стали учеными
мужами. Ученых мужей в Узбекистане хватает, даже перепроизводство, в кого
ни ткни — кандидат наук или даже доктор, первое место в стране по числу
ученых людей на душу населения держим. Я хочу, чтобы вы завели дружбу с
теми, с кем учитесь, а не варились в котле землячества и не пропадали на
кухне возле казанов с пловом, как делает уже не одно поколение наших
аспирантов.
Академия, на мой взгляд, это Царскосельский лицей, Пажеский корпус,
Преображенский полк, если помните историю. Только оттуда выходят секретари
ЦК, секретари горкомов и обкомов, министры, депутаты, редакторы газет и
руководители других средств массовой информации — люди, которые совсем
скоро будут править в своих республиках и регионах, и с ними вы должны
навести прочные связи, мосты — вот ваша главная задача в столице, и на эту
цель вам отведено целых три года. Только заручившись дружбой сильных мира
сего, вы по-настоящему послужите Узбекистану, его процветанию. Уяснил?
Анвар Абидович от волнения, от важности доверительного разговора
потерял дар речи и только кивнул головой.
Хозяин кабинета сам разлил чай по пиалам и, нажав какую-то кнопку,
сказал:
— Сабир, зайди, пожалуйста, Анвар Тилляходжаев у меня из Москвы.
Вошел представительный мужчина, окинувший Анвара Абидовича внимательным
взглядом, и положил на стол перед первым тоненький почтовый конверт. Как
только человек, которого назвали Сабиром, покинул кабинет, секретарь ЦК
сказал:
— Это вам, Анвар-джан, для наведения мостов — отчета я от вас
требовать не буду, надеюсь, что вы распорядитесь суммой разумно, и пусть с
вашей легкой руки множатся повсюду друзья Узбекистана. Если возникнут дела,
которые вам покажутся не по силам, звоните мне — и всегда можете
рассчитывать на помощь. Я имею в виду, что если кто-нибудь из преподавателей
или аспирантов захочет посмотреть Самарканд, Бухару, Хиву, Ташкент --
приглашайте, встретим достойно.
На прощание Верховный неожиданно спросил:
— Вас не смущает, не затрудняет моя просьба?
— Я постараюсь оправдать ваше доверие, домулла[1], — сказал
растроганно Анвар Абидович и хотел поцеловать ему руку, но тот не позволил,
сам по-отечески обнял аспиранта за плечи и проводил до двери.
Ошарашенный встречей, оказанным доверием, Анвар Абидович забыл про
конверт и только вечером, в поезде, по пути домой, вспомнил и вскрыл его --
там лежала сберкнижка на предъявителя, на счету значилось пятьдесят тысяч
рублей.
Всю ночь в поезде он не мог уснуть — душа ликовала, сердце готово было
выпрыгнуть; он не раз выходил в коридор вагона остыть, успокоиться, но не
удавалось, хотелось прыгать, плясать, петь. Нет, не оттого, что неожиданно
получил в распоряжение пятьдесят тысяч бесконтрольных денег, нет, деньги
его теперь не волновали. Радовался оттого, что стал доверенным человеком
первого, цену его симпатий он знал — не всякого тот миловал, приближал к
себе, но своих в обиду не давал, даже виновных, — Анвар Абидович знал это.
Еще вчера Анвар Абидович чувствовал себя виноватым перед Халимой, но
после встречи в ЦК словно отпустили ему грехи и выдали индульгенцию на все
будущие, он возомнил себя таким государственным человеком, на такой высоте,
что связь с Шарофат показалась ему недостойной терзаний его души. Выйдя из
ЦК, он почувствовал, как воспарил над людьми, и посчитал, что его поступки
не подчиняются обычной человеческой морали, нравам, традициям и оттого уже
не испытывал угрызений совести ни перед женой, ни перед Шарофат и ее
родителями, ни перед собой. Отныне он становился сам себе судьей.
В Москве он часто скучал по дому, по семье и много раз мысленно видел
встречу после разлуки — прежде он никогда так долго не отлучался от
близких, но после аудиенции у Верховного вмиг сместились все ценности,
доселе святые для него: дом, семья, дети. Душа его ликовала не от встречи с
родными, детьми, женой, родовой усадьбой, он все еще пребывал на пятом этаже
белоснежного здания на берегу Анхора и ощущал на плече надежную руку
Верховного. Чувство это было так сильно, так будоражило его, что он не
находил себе места в доме, не мог дождаться вечера. Как только стемнело, он
направился в мечеть. С муллой у него давно сложились приятные отношения,
хотя Анвар Абидович не афишировал этой связи, но помогал мечети щедро. Он
уяснил, что ислам проповедует в принципе то же, что и райком, --
покорность, терпение, и обещания их почти совпадали: если ислам сулил рай в
загробной жизни, то Анвар Абидович ориентировал народ на светлое будущее.
Проще говоря, два духовных наставника понимали друг друга с полуслова.
Мулла удивился и позднему визиту, и той взволнованности, которую
тотчас угадал в первом мусульманине района, как он иногда говорил своим
верующим, поддерживая авторитет власти. Мулла, следуя восточным традициям,
хотел пригласить гостя в сад, где служки тотчас кинулись накрывать
дастархан, но Анвар Абидович перебил его:
— Домулла, душа горит, сначала я хочу поклясться на Коране в верности
одному человеку, а уж потом сяду с вами за ваш щедрый стол и со спокойным
сердцем побеседую как прежде.
Мулла дал знак, чтобы принесли Коран. Как только подали Коран, он
спросил:
— Вас заставляют присягать на верность обстоятельства или вы это
делаете по внутреннему убеждению, по голосу совести?
— По зову сердца, — ответил, волнуясь, Анвар Абидович.
— Прекрасно, Аллах не любит насильственных клятв.
Аспирант, припав на колено, поклялся верой и правдой служить человеку,
тепло руки которого он еще ощущал на плече.
В тот день и произошло его отчуждение от семьи: нет, он не снимал с
себя принятых обязательств кормить, обувать, одевать, заботиться о ее
благах, но мучиться виной, терзать себя за какие-то поступки он считал
теперь ниже своего предназначения на земле...
Наверное, он еще долго вспоминал бы и о молодой Шарофат, и о Москве, и
о тех далеких годах, но раздался телефонный звонок, и обкомовский шеф-повар
доложил, что все упаковано в лучшем виде и размещено в машине. Звонок вырвал
из приятных видений, и Анвар Абидович, зачастую беспричинно, моментально
наполнявшийся раздражением и злобой, бросил трубку и даже не поблагодарил
повара, хотя ценил его умение, а главное, доскональное знание его вкуса.
Бросив трубку красного телефона, он поднял трубку белого и, услышав
голос Шарофат, буркнул одно лишь слово:
— Выезжаю...
Шарофат, привыкшая к неожиданным перепадам его настроения,
необузданным, диким страстям, не удивилась, что всего полчаса назад он
ворковал как влюбленный юноша, а сейчас говорил раздраженно.
В расшитом золотом ярком атласном халате с изображением резвящегося
дракона на спине, она подошла к зеркалу и, поправляя тщательно уложенную
прическу, увидела новый седой волосок, но убирать не стала, с грустью
подумала: еще один. Оглядев себя внимательно уже в который раз, чуть-чуть
подрумянила щеки и слегка надушилась его любимыми духами "Черная магия" --
других он не признавал и дарил ей целыми упаковками, по двенадцать коробок
сразу. Добавив последние штрихи к макияжу, поспешила к двери, знала, что
больше всего на свете он не любил ждать. Ни минуты! Прямо-таки взбалмошный и
капризный ребенок — вынь да положь сию секунду: хочу, и все!
Однажды, когда она уже была замужем, он учинил грандиозный скандал --
очень хотел ее видеть, а ее не оказалось дома, ходила к подружке читать
новые стихи. Вот тогда в бешенстве он поставил ей жесткое условие: отныне и
навеки всегда быть дома, никуда не отлучаться, чтобы он мог найти ее при
первом желании. Свободу передвижения она получала в те дни, когда он
отсутствовал, уезжал на совещания в столицу или в командировки по области.
Тогда он и распорядился насчет прямого телефона. Для человека, не
знавшего близко Наполеона, требование показалось бы абсурдным, но Шарофат-то
знала, что для исполнения своих прихотей он не остановится ни перед чем. Год
от года он становился все необузданнее. Помнится, однажды во время пленума
обкома партии раздался вдруг звонок по прямому телефону. Шарофат подумала,
что звонок ошибочный, — по местному телевидению как раз транслировали
передачу из актового зала обкома, я пять минут назад она видела Анвара
Абидовича в президиуме. Нет, звонил он сам, говорил ласково, нежно. Шарофат
даже остереглась — не разыгрывает ли ее кто, и спросила:
— А как же пленум?
Он ответил, что сделал главное выступление, а сейчас часа полтора будут
содоклады, затем прения, скукота в общем, и ему очень захотелось ее
увидеть.
— Приезжай немедленно, машину я уже выслал, у потайного входа тебя
будет ждать Юсуф.
Через десять минут она была у него в комнате отдыха, куда долетал шум
аплодисментов с идеологического пленума. В тот день Шарофат никак не могла
настроиться на серьезный лад, все говорила: "Без тебя пройдет такое важное
мероприятие", на что он снисходительно ответил: "Ну и что, Цезарь позволял
себе и не такое, а я чем хуже его
...Поділитися у соцмережах
