Жанр: Боевик
Двойник китайского императора
... слезы, Нора рассказала, что пережила за
сегодняшний день и каким она боялась его застать.
Пулат, не избалованный девичьем вниманием и оказавшийся в такой
ситуации впервые, и сам волновался не меньше Норы. Продолжая обнимать ее,
шептал какие-то горячие слова, давно вызревшие в его душе, — наверное, это
и было признанием, которое так жаждала услышать Нора.
Поздно вечером вернувшийся с танцев Кондратов застал молодых людей
мирно беседующими на веранде за хозяйским самоваром и по глазам понял
сразу, что между ними произошло что-то важное. Так оно и было: они успели
обменяться признанием в любви, клятвами в верности и теперь не сомневались,
что их в жизни ждет только счастье. Они и о Закире не думали, по крайней
мере в тот вечер. Нора сказала, что все берет на себя.
Закир должен был объявиться в городе со дня на день — об этом
поступили к Норе свежие сведения. Расставаясь, она попросила Пулата не
приходить в "Тополя", пока не уладит отношения с Закиром. Ей не хотелось
подвергать любимого бессмысленному риску, от одних предчувствий беды она
извелась, изревелась. Нет, теперь, когда все, казалось, решено, дразнить
Рваного не следовало — в гневе тот становился непредсказуем. Она видела
девочкой-подростком однажды, что было, когда он бушевал в парке.
"Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет" — сказано это
русским поэтом о женщине, и нет для нее преград, нет страха ни перед чем, ни
перед кем, если в сердце ее огонь любви. Не могла Нора и часа ждать Закира,
не хотела томить свою душу, созревшую для любви, попросила друзей его, чтобы
немедленно вернулся в город, и на другой вечер Ахметшин объявился в
"Тополях". Обрадованная, кинулась она ему навстречу и тут же увела с
танцев. Три часа говорили они в парке и до утра у ее дома на Форштадте. Все
было: слезы, мольбы, унижения, уговоры, угрозы, шепот и крик, и даже
поцелуи.
"Если не судьба нам быть вместе, стань братом моим!" — просила она,
упав на колени, и как брата обещала любить всю жизнь. Перед таким напором,
страстной мольбой, любовью, готовой на любые жертвы, так знакомой самому
Закиру, устоять он не мог, и под утро сломленный Ахметшин поклялся быть
братом и как брат обещал беречь ее.
Через день, глубокой ночью, в окно веранды, где жили практиканты,
громко постучали. Поздними гостями оказались Ахметшин и Раушенбах;
чувствовалось, что они уже где-то долго и основательно беседовали. По
виноватому лицу Марика можно было понять, что пришел он сюда отнюдь не
добровольно. Гости, видимо, разгорячились не одним только крутым
разговором, и сейчас каждый из них держал в руках по две бутылки водки.
— Пришел познакомиться с человеком, влюбленным в мою сестру, --
сказал Закир, войдя, и поставил на стол бутылки.
Марик за его спиной подавал какие-то знаки, гримасничал. Смысл этих
жестов и ужимок означал одно: не бойтесь.
Закир, словно чувствуя, что творится у него за спиной, вдруг сказал
устало:
— Да, да, не бойтесь, любовь, оказывается, кулаками не удержишь.
Давайте стаканы и поговорим о любви. Марик уверял, что вы очень образованные
и интеллигентные парни.
Какая неожиданная выпала ночь — не всякому дано и за долгую жизнь
пережить такое! Могучая, запутавшаяся душа Закира жаждала исповеди, словно
искала место и время, и отыскала его вдруг на веранде старого купеческого
дома.
Исповедь — шла ли речь о горящем в ночи балке на Севере, или об Османе
Турке, мечтавшем, чтобы его преемником на Форштадте стал Закир, или о
чернобурке, что подарил таежный охотник, зная, что невесту спасителя зовут
Нора, или о тесном кубрике в океане, где над головой отчаянного матроса по
кличке Скорцени висела фотография их общей знакомой, или о гитаре, которая
вызывала раздражение той же девушки, — все было гимном большой безответной
любви.
Никакой не дипломат Рваный: ни разу напрямую не обратился к Пулату, но
все адресовалось ему. Человек отрывал от сердца самое дорогое — любимую,
вынужденный из-за клятвы называть ее сестрой.
Ночь пролетела мгновением, бутылки были опустошены, но никого водка не
брала — сила слова, сила чувства оказались сильнее вина, только
сентиментальный Марик в какие-то минуты, не таясь, вытирал повлажневшие
глаза и, нервно вскакивая, поднимал стакан и провозглашал тост, многократно
повторяемый в тот вечер:
— За любовь!
— ...За любовь... — устало повторяет вслух Пулат. Раушенбах со
стаканом в руке так ясно стоит перед глазами, словно это случилось вчера, а
ведь прошло уже тридцать лет...
"Неужели генетически во мне заложено предательство?" — ужасается
вдруг Махмудов, подумав об отце: ведь его расстреляли за предательство, за
измену, как рассказывала Инкилоб Рахимовна.
Он пытается разобраться с отцом и быстро успокаивается: о генетическом
коде не может быть и речи — отца расстреляли за веру, за убеждения, за
преданность, но другим идеям и идеалам, новой власти он не присягал на
верность, не служил ей, чтобы считать свой поступок предательством, а Саиду
Алимхану наверняка давал клятву на Коране.
Нет, он не хотел так легко найти оправдание своим поступкам, тем более
сегодня.
"Подлец... Предатель... — думает он горестно второй раз за вечер. --
Живешь себе спокойно, спишь, вершишь судьбами людей, точнее — масс, потому
что, выходит, людей и не видел... не видел..."
И вдруг откуда-то всплывает в сознании редко встречающееся ныне в
обиходе слово "благородство", словно выдернул лист из Красной книги на букву
"Б". Утекло, словно вода в решете, ушло в песок благородство из нашей жизни,
и не спешат его отыскать, восстановить в правах — так удобнее всем, и
гонимым, и гонителям, ибо, имея благородство в душе, нельзя быть ни тем, ни
другим.
Не случайно, наверное, утерянное слово сверлит его мозг — иные слова
обладают магией вмиг обретать зримые очертания, проявляться как на
фотографии, и возникает конкретный образ. Всю свою сознательную жизнь
Пулат, кажется, провел среди достойных и уважаемых людей при званиях,
должностях и орденах, но сегодня ко многим их титулам и наградам он вряд
ли мог бы добавить редко употребляемый эпитет "благородный" — язык не
поворачивался и душа смущалась. Если бы ему выпало право отметить кого-то
высоким знаком истинного Благородства, то ими, без сомнения, оказались бы
Инкилоб Рахимовна, Закир Рваный, парень, выросший на ложной, блатной
романтике Форштадта. Для них понятия "клятва", "долг", "слово", "честь",
"достоинство" означали только то, что означают, они принимали их без скидок
и оговорок.
— Бла-го-род-ный, — произнес нараспев Пулат Муминович и отметил, что
даже на слух оно звучит красиво, гордо — Благородный! И вдруг понял, что,
предложи сегодня кто-нибудь обменять все его звания и награды на эту
приставку к своему имени, не дающую ни льгот, ни особых прав и положения,
раздумывать он не стал бы.
"Ну, положим, обменял бы звания, должность, не пожалел, стал бы я от
этого благороднее?" — возник новый вопрос, и рассуждать дальше нет смысла
— вспоминается ему библейское "единожды солгавший...".
О каком благородстве может идти речь, если он предал свою первую
любовь, Нору, загубил ей жизнь, от этого не уйти, не отмахнуться, — какие
письма писал из Москвы!
А как назвать его поступок по отношению к Закиру? Ведь если откровенно,
он сломал и ему жизнь и повинен в его гибели.
Да и за судьбу Норы он в ответе, если по-благородному. Он уже работал
инструктором в райкоме, еще не был женат — Зухра заканчивала в Москве
институт, когда неожиданно получил приглашение на свадьбу Кондратова.
Женился его лучший друг, с которым они прожили рядом восемь лет, делили
пополам и радости и горести, Кондратов сыграл в его судьбе немалую роль.
Саня женился на Сталине. Легко начатый роман перерос в серьезный брак.
Пулат, конечно, сразу догадался, что встретит на свадьбе и Нору; старый
друг, казалось, давал ему еще один шанс поступить благородно — Саня знал
Зухру...
Нет, не воспользовался последним шансом и на свадьбу не поехал,
отделался телеграммой, ссылаясь на занятость, здоровье, — смалодушничал,
струсил. По высоким требованиям сегодняшнего суда совести выходит — предал
и друга молодости. Да, именно так, потому что два года спустя он получил еще
одну весточку от Кондратова, последнюю.
Впрочем, письмо адресовалось Сане, и написала его Сталина из Оренбурга,
где она зимовала с маленьким сынишкой, а Кондратов строил на Ангаре свой
третий мост, сделавший его знаменитым.
Хотя Пулат в письме не упоминался, больше всего оно касалось его.
Рассказывала Сталина мужу, что Осман Турок, отбыв семилетний срок,
освободился из тюрьмы по амнистии. На свободе он принялся за старое, вновь
сколотил на Форштадте банду из молодых ребят и старых дружков. Однажды Осман
разработал план ограбления банка в районе, и ему понадобилась машина. Лучше
всего для операции подходило такси, и он обратился к Закиру. Ахметшин
отказался, тогда Турок с дружками предложили: мол, давай свяжем тебя, а
машину отберем, а после налета бросим в городе — и новый вариант Закир
отверг, хотя пообещали ему десять тысяч.
Налет отложить не могли: наводчик из района дал знать, что деньги в
банк поступили, и банда спешила, не хотела упускать куш. Не сговорившись с
Закиром, Осман, уходя, зло бросил, что придется добывать машину силой.
Закиру и без пояснения становилось ясно, что они совершат угон такси и,
возможно, кто-то из его товарищей поплатится жизнью. Догнав банду, отошедшую
далеко, Закир отозвал Османа в сторону и сказал:
— Если сегодня ночью погибнет таксист, считай, что и ты не жилец на
этом свете...
— Успокойся, Рваный, зачем нам мокрое дело, — ответил нервно Турок.
— Иди работай да ментам не настучи, слишком уж праведно жить хочешь...
благородно...
— Живу как могу, а что сказал — попомни, я тоже слов на ветер не
бросаю. — И, повернувшись, пошел к машине.
Не успел он сделать и двух шагов, как Осман по-кошачьи мягко прыгнул
вслед и ударил ножом в спину, под лопатку, в самое сердце.
Через час случайно на Форштадте машина Закира с бандитами попалась на
глаза Норе, возвращавшейся из кино, и она, почуяв неладное, побежала к
участковому. По тревоге подняли всю милицию в области: знали, что может
натворить Осман Турок, и на рассвете на въезде в город взяли их с добычей.
Хоронил Закира весь Оренбург — оба городских таксопарка в полном
составе, с вычищенными, отдраенными машинами, с включенными сиренами вышли
проводить в последний путь своего товарища.
Сталина писала, как убивалась Нора на могиле Закира, — у них уже
налаживались отношения и, похоже, дело шло к свадьбе.
Тяжелое, грустное письмо, но в конце ждало его еще одно тягостное
сообщение.
Писала Сталина, что после смерти Закира Нора не находила себе покоя,
говорила, что этот проклятый город украл у нее двух любимых и вряд ли она
когда-нибудь теперь будет счастлива... К сороковинам, с разрешения матери
Закира, Нора заказала гранитную плиту на могилу с надписью: "Прости,
любимый... Нора". И на сороковинах принимала неистовое участие, словно
жена, а на другой день... пропала, не оставила ни письма, ни записки, и вот
уже который месяц ее ищут...
Письмо Сталины Кондратов никак не комментировал, не было в нем ни
"здравствуй", ни "прощай" — послание само говорило за себя.
"От предательства всю жизнь идут круги" — Пулат сегодня мог
засвидетельствовать этот факт. Наверное, отправляя ему письмо своей жены,
Кондратов ставил крест на их дружбе, хоронил ее. Больше они никогда не
виделись и в переписке не состояли, хотя Пулат мог легко отыскать в Москве
своего армейского и студенческого друга: Кондратов был знаменит и имя его
часто встречалось в прессе. Что бы он сказал — что его жизнь сплошная цепь
маленьких предательств?
"Нет, как ни исхитряйся, благородство — это не про нас", — горько
признается себе Махмудов.
Женившись на Зухре, Махмудов пошел на душевный компромисс, уверяя себя
и окружающих, что любит ее, но на самом деле в сердце жила Нора, и он писал
ей полные нежности письма. А разве любовь кладут на весы и разве важно, с
высшим ли образованием любимая или просто модистка?
Но даже не образование склонило чашу весов в пользу Зухры — в конце
концов Норе шел лишь девятнадцатый год, и выучилась бы она, если только это
стало препятствием для любви, перетянуло другое — тяжелая, волосатая рука
отца Зухры, крупного партийного работника. О нем, о его щедротах и влиянии
говорило постоянно узбекское землячество, к которому Пулат тянулся в Москве.
Зухра, зная о его привязанности в Оренбурге, тонко и осторожно пускала
грозное оружие в ход, боялась перегнуть палку — тогда еще откровенно не
покупали женихов — и добилась своего.
Отец Зухры как раз и способствовал тому, что взяли инженера Махмудова в
райком, и вакансии в промышленном отделе дожидаться не стал, знал: пока он
жив, сделает будущего зятя секретарем райкома. И своего добился: зять
все-таки оказался человеком толковым и разительно отличался молодостью в
своей среде.
— Теперь ты человек номенклатуры, сидишь в обойме на всю жизнь, --
говорил высокопоставленный тесть молодому инструктору райкома. — А вся
твоя блажь с мостами, строительством — ерунда. Ну, станешь управляющим
треста — высшее, чего может достичь практикующий строитель, а не функционер
от строительства, ну и что? Вызовет тебя такой же мальчишка, как ты сегодня,
инструктор райкома и, даже не предложив сесть, хотя ты вдвое старше его,
всыплет как следует, а всыпать всегда найдется за что. Карабкайся вверх по
партийной линии — вот у кого власть была, есть и будет. Инженер,
хозяйственник, ученый, писатель, артист — все шатко, зыбко, без надежды,
ценны только кадры номенклатуры.
Тесть умер рано, как и Зухра, от рака — видимо, у них в роду это
наследственное. Пулат с горечью подумал, что за его сближение с Зухрой,
возможно, в будущем расплатятся его сыновья. Если бы власть имущий отец
Зухры не ушел из жизни скоропостижно, Пулат наверняка занимал бы кресло в
столице и присутствовал на том самом открытии помпезного филиала музея,
чем, видимо, еще больше огорчил бы старую большевичку. Ведь не стал бы он
избегать встречи со своей учительницей истории Данияровой?
Мысли скачут от одного события к другому, от лица к лицу, смешалось
время, пространство, люди — все сплелось, скрутилось в разношерстный
тугой клубок, и этот пестрый клубок — его жизнь.
Цепочка ассоциаций, протянувшись от давнего торжества в Ташкенте,
неожиданно, как и все в этот вечер, вызывает в памяти другое событие, тоже
отмечавшееся с размахом, ну, конечно, не столичным, а на уровне района, но
не менее богато и крикливо, чем в иных местах. Тогда, пожалуй, дух
соревнования витал в стране — кто пороскошнее да и погромче что-нибудь
отметит, девятым валом катилась по державе эстафета празднеств и юбилеев --
мол, "знай наших" или "и мы не лыком шиты", если не по делам, так по юбилеям
прогремим.
Пулат вспоминает свое пятидесятилетие — это его юбилей так шумно
отмечали в районе. Нет, он сам вроде ни к чему не прикасался, не
организовывал — аппарат переусердствовал, хотел угодить. Опять же, как и
повсюду: какие стандарты на вершине, такие и у подножия. Потом он узнал:
юбилейной комиссией командовал Халтаев. В областной газете вышла огромная
районная статья с большой, хорошо отретушированной фотографией. А уж
районная расстаралась! Все, от передовицы до последнего абзаца, посвящалось
ему, и красавец мост через Карасу занимал полстраницы. Пулату даже неловко
было читать о своих добродетелях.
— Сахару многовато, — сказал он редактору по телефону, когда тот
прорвался через секретаршу лично поприветствовать первого руководителя
района.
Но старый газетный волк, знавший, что почем, не растерялся, ответил:
— Зря обижаете, несправедливо, не каждого в день пятидесятилетия
орденом Ленина награждают.
"А ведь и впрямь не всякому такая высокая награда выпадает", — думал
после разговора Пулат, и мысль о том, что обе статьи сильно подкрашены в
розовый цвет, пропала.
Вспоминается ему и пиршество: после официальной части в районном Доме
культуры гости перекочевали сюда, во двор. Пришлось разобрать айван, на
котором он сейчас сидит, и даже спилить два дерева, чему очень противилась
жена, да разве удержишь Халтаева — он хозяйничал, как в своем саду.
Миассар, не скрывая неприязни, сказала мужу в те дни:
— А кому ж и быть главным организатором, как не Халтаеву — у него
чуть ли не через месяц подобные мероприятия, кажется, он только день
рождения своей последней "Волги" не справлял. Думает прослыть добрым и
хлебосольным хозяином, да ведь люди не глупее его, знают, для чего он
организует у себя роскошные застолья: чтобы легально, не таясь, ссылаясь на
народные обычаи, собирать подарки, по существу взятки и дань. Чего только не
несут и не везут! И он сам, лично, встречает гостей у ворот — желает знать,
кто что принес.
Пулат тогда понял, что Миассар мучается, чтобы народ так не подумал и о
нем, и категорически наказал Халтаеву, чтобы ничего не несли. Халтаев,
конечно, пустил слух, что нужно прийти с пустыми руками, но с открытым
сердцем, и, зная привычки начальника милиции, многие поняли команду так, что
надо удвоить, утроить ценность подарка. Халтаев, не желая огорчать столь
щепетильного хозяина, но ведая о нравах края, которые сам же и насаждал,
придумал хитроумный ход. Гости проходили к юбиляру через его двор,
освободившись от щекотливого бремени подарка, — такой порядок вещей всем
казался логичным, хотя Пулат о многих щедрых подношениях так и не узнал.
Нет, вспоминается ему юбилей, наверное, все-таки не из-за грандиозного
пиршества, где жарились целыми тушами бараны, подавали плов из перепелок,
шашлык из сомятины, дичь, отстрелянную в горах, форель, доставленную из
соседнего прудового хозяйства, и не из-за того, что в домашнем концерте
славили юбиляра популярные певцы и музыканты, и даже две известные
танцовщицы из Ташкента, как бы случайно оказавшиеся в районе, и не из-за
того, что восхваляли в стихах и прозе, а скульптор из Заркента,
специализирующийся исключительно на образах выдающихся людей области,
торжественно преподнес ему гипсовый бюст юбиляра под номером 137 и объявил
во всеуслышание, что произведение номер 137 со следующего месяца будет
выставлено на художественной выставке в столице республики для всенародного
обозрения. Немного запнувшись или умело выдержав паузу, ваятель добавил,
что вернисаж посещают и зарубежные гости. Последнее сообщение почему-то
встретили громом аплодисментов. Непонятно, что имел в виду плодовитый автор
бюстов в натуральную величину и что подумали обрадованные гости: может, им
казалось, что, имея подобную орденоносную натуру, можно ошеломить или
очаровать весь свет? Нет, вспоминал сегодня Пулат юбилей по иному случаю.
Утром в воскресенье у себя в кабинете, когда он разглядывал лежащий на
ладони орден Ленина, сравнивая его с тем, что уже красовался на бюсте, но
почему-то превышал в размерах подлинную награду раза в три и оттого казался
фальшивым или незаконным, раздался робкий стук в дверь, и, не дожидаясь
ответа, словно боясь, что его не пустят, на пороге появился садовник
Хамракул-ака. Войдя в комнату, садовник, ничего не сказав, тут же упал на
колени перед сидящим Пулатом Муминовичем; ничего не понимающий хозяин дома
вскочил, отодвигая кресло и пытаясь выйти на свободное, пространство
комнаты, — старик как бы запер его в углу. Живописная картина: сановный,
импозантный Махмудов в новой шелковой пижамной паре с орденом Ленина в
руке, прямо над ним на книжном шкафу его бюст в натуральную величину, а
перед ним коленопреклоненный старец в живописном тюрбане. "Утро хана" --
наверное, назвал бы композицию скульптор из Заркента, если бы обладал
фантазией.
Пулат Муминович все-таки вырвался из заточения, хотя старик хватал его
за ноги. Освободившись, он попытался поднять грузного садовника с ковра, но
это оказалось делом не простым.
— Умоляю выслушать, — просил Хамракул-ака, чувствуя, что Пулат
Муминович норовит выскочить за дверь или позвать кого-нибудь на помощь. --
Халтаев как раз демонтировал в саду вчерашние сооружения.
— Только если встанете и займете кресло, — сказал твердо Пулат
Муминович, оправившись от неожиданности.
Старик проворно поднялся с ковра и, боясь, что хозяина кабинета могут
вдруг отвлечь находящиеся во дворе люди или телефон, торопливо заговорил:
— Спасите, во имя Аллаха, моего сына — он на базе райпотребсоюза
кладовщиком работает, Рахматулла зовут, вы его видели, у него как раз самый
большой склад, где начальство дефицитом отоваривается. Недостача крупная,
но мы погасим долг, только бы закрыли дело...
— Это компетенция суда, прокуратуры, ОБХСС, милиции, я не могу
вмешиваться в их дела. Разве вы слышали, Хамракул-ака, чтобы я выгораживал
растратчиков и преступников? — жестко ответил Пулат Муминович, пытаясь
пройти к двери, считая, что разговор окончен, но старик неожиданно ловко
вскочил и загородил ему дорогу:
— Вы достойный человек, из благородного рода, вы хозяин всему в
округе, словно эмир, как вы скажете, так и будет, я ведь прожил большую
жизнь, знаю: ваше слово — выше закона! А вот и от нашей семьи подарок по
случаю праздника в вашем доме, возьмите, это от души, если не вам — вашим
детям сгодится. — И пришелец неожиданно протянул ему небольшой кожаный
мешочек.
Пулат Муминович резко отвел руку, и мешочек выпал из дрожащих пальцев
старика — на ковер высыпались царские золотые монеты.
— Откуда у вас это? — спросил побледневший Пулат Муминович.
Хамракул-ака, ползая по ковру, собирал блестящие червонцы и не
отвечал; молчание затягивалось, и секретарь райкома хотел пригласить
Халтаева, посчитав вдруг происходящее провокацией, но садовник глухо
произнес:
— Это часть из того, что Саид Алимхан велел сохранить твоему отцу и
мне до лучших времен — мы с ним служили одному делу. Твой отец не Мумин, а
Акбар-хаджа, благородный был человек, под страхом смерти не выдал меня --
думал найти у его сына покровительство и защиту...
— Почему вы решили, что я сын Акбара-хаджи?
— Вы — вылитый отец, как две капли воды, и даже справа на щеке у вас
такая же родинка, и голос, и походка отца. Потом я ведь узнал, где вы росли,
учились, все сошлось, и я не ошибаюсь. Если хотите, я подарю вам фотографию,
где мы вместе с вашим отцом в летнем дворце Саида Алим-хана, — при дворе
эмира был личный фотограф, и жалованье он получал из моих рук...
Пулат Муминович ничего не отвечает, но отходит от двери и устало
садится на диван у окна. Перед диваном стоит журнальный столик, и садовник
кладет на него кожаный мешочек с золотыми монетами.
— Уберите, вы столько лет в моем доме и должны знать — взяток я не
беру.
Старик сгребает мешочек с полированной столешницы и торопливо прячет
за пазуху. Пулат Муминович еще долго сидит молча, но старик не спешит
уходить и вдруг жалостливо говорит:
— Видит Аллах, я не хотел бередить вашу душу, простите, но вы сами
вынудили — брали бы, как все, я бы смолчал. Отступать мне некуда — сын,
самый старший, а у него пятеро детей...
Старик говорит без нажима, но Махмудов чувствует — шантаж, но кто за
всем этим стоит? Орден Ленина словно жжет ему ладонь, мешает
сосредоточиться; мелькает мысль, что и дня не успел поносить награды. Но
не зря он больше двадцати лет у власти, первый человек в районе; быстро
берет себя в руки — негоже расслабляться перед человеком, у которого в
руках твоя тайна, так некстати выплывшая, — ведь уже нет в живых
Данияровой, еще раз выручившей бы его, и он говорит:
— Я помогу вам не оттого, что вы якобы знали моего отца, а потому, что
вы много лет проработали в нашем доме, в память Зухры помогу — она вас
очень любила, но... при одном условии...
Хамракул-ака от волнения нетерпеливо выпалил:
— Согласны на любые условия...
Но Пулат Муминович уже владеет ситуацией:
— Условия такие. Он должен погасить долг и в течение полугода покинуть
район, переехать в другую область, документы о хищении будут у меня в сейфе,
чтобы впредь он жил достойно и не запускал руку в государственный карман;
второй раз я спасать его не буду, даже если вы будете уверять, что вы — мой
родной дядя.
Старик, пятясь спиной к двери, как некогда было принято при дворе
эмира, рассыпаясь в благодарностях, покидает кабинет.
Пулат Муминович тогда задумался о превратности жизни, о том, что
радость и горе могут приходить в один час. Надо же, именно так испортить
ему праздник! Он уже давно забыл о своих документах, где действительно
вместо "Муминович" должно быть "Акбарович" — не врал старик, так ему и
объяснила Инкилоб Рахимовна, чтобы он помнил имя отца; правда, не сказала,
что он был хаджа.
Последний раз об этом он рассказал Кондратову в институте, когда тот
отговорил его идти в деканат, чтобы
...Поділитися у соцмережах
