Жанр: Сказка
Сказки
... взять за себя хорошенький
цветочек.
Он посмотрел вокруг: цветки сидели на своих стебельках тихо, как и
подобает еще не просватанным барышням. Но выбрать было ужасно трудно,
так много их тут росло.
Мотыльку надоело раздумывать, и он порхнул к полевой ромашке. Французы
зовут ее Маргаритой и уверяют, что она умеет ворожить, и она вправду
умеет ворожить. Влюбленные берут ее и обрывают лепесток за лепестком,
приговаривая: "Любит? Не любит?" - или что-либо в этом духе. Каждый
спрашивает на родном языке. Вот и мотылек тоже обратился к ромашке, но
обрывать лепестков не стал, а перецеловал их, считая, что всегда лучше
брать лаской.
- Матушка Маргарита, полевая ромашка! - сказал он. - Вы умеете ворожить!
Укажите же мне мою суженую. Тогда я хоть сразу могу посвататься!
Но ромашка молчала - она обиделась. Она была девицей, а ее вдруг назвали
матушкой. Как вам это понравится?
Мотылек спросил еще раз, потом еще - ответа все нет. Ему это надоело,
и он полетел прямо свататься.
Дело было ранней весной. Всюду цвели подснежники и крокусы.
- Недурны, - сказал мотылек, - миленькие барышни. Только... зеленоваты
больно!
Мотылек, как и все юноши, искал девиц постарше.
Потом он оглядел других и нашел, что анемоны горьковаты, фиалки немножко
сентиментальны, тюльпаны-щеголихи, нарциссы - простоваты, цветы
липы и малы и родни у них пропасть, яблоневые цветы хоть и почти как розы,
да недолговечны: пахнуло ветром - и нет их, стоит ли и жениться? Горошек
понравился ему больше всех: бело-розовый, просто кровь с молоком,
нежный, изящный, да и на кухне лицом в грязь не ударит. Мотылек совсем
уж было собрался посвататься, да вдруг увидел рядом стручок с увядшим
цветком.
- Это кто же? - спросил он.
- Сестрица моя, - отвечал горошек.
- Стало быть, и вы такая будете?
Испугался мотылек и упорхнул прочь.
Через изгородь перевешивалась целая толпа цветков жимолости. Но эти
барышни с вытянутыми желтыми физиономиями были ему совсем не по вкусу.
Ну, а что же было ему по вкусу? Поди узнай!
Прошла весна, прошло лето, настала осень, а мотылек не подвинулся со
своим сватовством ни на шаг. Появились новые цветы в роскошных нарядах,
да что толку? Стареющее сердце все больше и больше начинает тосковать по
весенней свежести, по живительному аромату юности. Не искать же этого у
осенних георгинов и штокроз? И мотылек полетел к кудрявой мяте.
- На ней нет особых цветов, она вся сплошной благоухающий цвет, ее-то
я и возьму в жены!
И он посватался.
Но мята листочком не шелохнула и сказала только:
- Дружба - и больше ничего. Мы оба стары. Друзьями мы еще можем быть,
но жениться?.. Нет, что за дурачество на старости лет!
Так и остался ни с чем мотылек. Уж больно много он перебирал, а это
не дело. Вот и остался старым холостяком.
Скоро налетела непогода с дождем и изморозью. Поднялся холодный ветер.
Дрожь пробирала старые, скрипучие ивы. Несладко было разгуливать по
ветру в летнем платье. Но мотылек и не разгуливал. Ему как-то удалось
залететь в комнату, там топилась печь и было тепло, как летом. Жить бы
да поживать здесь мотыльку. Но что это за жизнь!
- Мне нужны солнце, свобода и хоть самый маленький цветочек! - сказал
мотылек, полетел и ударился об оконное стекло.
Тут его увидали, пришли от него в восторг, проткнули булавкой и посадили
в ящичек с прочими редкостями. Большего для него и сделать было невозможно.
- Теперь я сижу на стебельке, как цветы! - сказал мотылек. - Не особенно-то
это сладко. Ну да зато вроде как женился: тоже сидишь крепко.
Этим он и утешался.
- Плохое утешение! - сказали комнатные цветы.
"Ну, комнатным цветам не очень-то верь! - думал мотылек. - Они уж чересчур
близко знаются с людьми".
УЛИТКА И РОЗЫ
Сад окружала живая изгородь из орешника. За нею начинались поля и луга,
где паслись коровы и овцы. Посреди сада цвел розовый куст, а под ним
сидела улитка. Она была богата внутренним содержа-
нием - содержала самое себя.
- Погодите, придет и мое время! - сказала она. - Я дам миру кое-что
поважнее этих роз, орехов или молока, что дают коровы и овцы.
- Я многого ожидаю от вас, - сказал розовый куст. - Позвольте же узнать,
когда это будет?
- Время терпит. Это вот вы все торопитесь! А торопливость ослабляет
впечатление.
На другой год улитка лежала чуть ли не на том же самом месте, на
солнце, под розовым кустом. Куст выпускал бутоны и расцветал розами,
каждый раз свежими, каждый раз новыми.
Улитка наполовину выползла из раковины, навострила рожки и вновь подобрала.
- Все как в прошлом году! Никакого прогресса. Розовый куст остается
при своих розах - и ни шагу вперед!
Прошло лето, прошла осень, розовый куст пускал бутоны, и расцветал
розами, пока не выпал снег. Стало сыро, холодно; розовый куст пригнулся
к земле, улитка уползла в землю.
Опять настала весна, появились розы, появилась улитка.
- Теперь уже вы стары! - сказала она розовому кусту. - Пора бы и
честь знать. Вы дали миру все, что могли. Много ли - это вопрос, которым
мне некогда заниматься. Да что вы ничего не сделали для своего внутреннего
развития, это ясно. Иначе из вас вышло бы что-нибудь другое. Что вы
скажете в свое оправдание? Ведь вы скоро обратитесь в сухой хворост. Вы
понимаете, о чем я говорю?
- Вы меня пугаете, - сказал розовый куст. - Я никогда над этим не задумывался.
- Да, да, вы, кажется, мало затрудняли себя мышлением! А вы попробовали
когда-нибудь задаться вопросом: зачем вы цветете? И как это происходит?
Почему так, а не иначе?
- Нет! - сказал розовый куст. - Я просто цвел от радости и не мог
иначе. Солнце такое теплое, воздух так освежающ, я пил чистую росу и
обильный дождь. Я дышал, я жил! Силы поднимались в меня из земли, вливались
из воздуха, я был счастлив всегда новым, большим счастьем и поэтому
всегда должен был цвести. Такова моя жизнь, я не мог иначе.
- Словом, вы жили не тужили! - сказала улитка.
- Конечно! Мне было все дано! - отвечал розовый куст. - Но вам дано
еще больше! Вы одна из тех мыслящих, глубоких, высокоодаренных натур,
которым суждено удивить мир.
- Была охота! - сказала улитка. - Я знать не желаю вашего мира. Какое
мне до него дело? Мне довольно самой себя.
- Да, но мне кажется, все мы, живущие на земле, должны делиться с
другими лучшим, что в нас есть! Отдавать им все, что можем!.. Да, я дал
миру только розы... А вы? Вам дано так много. Что дали миру вы? Что вы
ему дадите?
- Что дала я? Что дам? Плевать мне на мир! Он мне ни к чему! Мне дела
до него нет! Снабжайте его розами, вас только на это и хватит! Пусть
орешник дает ему орехи, коровы и овцы - молоко, у них своя публика! Моя
же - во мне самой! Я замкнусь в себе самой - и баста. Мне нет дела до
мира!
И улитка заползла в свою раковину и закрылась в ней.
- Как печально! - сказал розовый куст. - А я и хотел бы, да не могу
замкнуться в себе. У меня все прорывается наружу, прорывается розами.
Лепестки их опадают и разносятся ветром, но я видел, как одну из моих
роз положила в книгу мать семейства, другую приютила на своей груди прелестная
молодая девушка, третью целовали улыбающиеся губки ребенка. И я
был так счастлив, я находил в этом истинную усладу. Вот мои воспоминания,
моя жизнь!
И розовый куст цвел во всей своей простоте и невинности, а улитка тупо
дремала в своей раковине - ей не было дела до мира.
Шли годы...
Улитка стала прахом от праха, и розовый куст стал прахом от праха,
истлела в книге и роза воспоминаний... Но в саду цвели новые розовые
кусты, в саду росли новые улитки. Они заползали в свои домики и плевались
- им не было дела до мира. Не начать ли эту историю сначала? Она
будет все та же.
СЕРЕБРЯНАЯ МОНЕТКА
Жила-была монетка. Она только что вышла из чеканки - чистенькая,
светленькая, - покатилась и зазвенела:
- Ура! Теперь пойду гулять по белу свету!
И пошла.
Ребенок крепко сжимал ее в своем тепленьком кулачке, скряга тискал
холодными липкими пальцами, люди постарше вертели и поворачивали много
раз, а у молодых она не задерживалась и живо катилась дальше.
Монетка была серебряная, меди в ней было очень мало, и вот она целый
год гуляла по белу свету, то есть в той стране, где была отчеканена. Потом
она отправилась за границу и оказалась последней родной монеткой в
кошельке путешественника. Но он и не подозревал о ее существовании, пока
она сама не попала к нему в пальцы.
- Вот как! У меня еще осталась одна наша родная монетка! - сказал он.
- Ну, пусть едет со мною путешествовать!
И монетка подпрыгнула от радости и зазвенела, когда ее сунули обратно
в кошелек. Тут ей пришлось лежать со своими иностранными сородичами, которые
все сменялись - одна уступала место другой, ну а она все оставалась
в кошельке. Это уже было своего рода отличие!
Прошло много недель. Монетка заехала далеко-далеко от родины, сама не
знала куда. Она лишь слышала от соседок, что они француженки или
итальянки, что они теперь в такомто и таком-то городе, но сама она ни о
чем и представления не имела: не много увидишь, сидя в кошельке, как
она! Но вот однажды монетка заметила, что кошелек не закрыт. Ей вздумалось
хоть одним глазком поглядеть на мир, и она проскользнула в щелочку.
Не следовало бы ей этого делать, да она была любопытна, ну, и это не
прошло ей даром. Она попала в карман брюк. Вечером кошелек из кармана
вынули, а монетка осталась лежать, как лежала. Брюки вынесли для чистки
в коридор, и тут монетка вывалилась из кармана на пол. Никто этого не
слыхал, никто этого не видал.
Утром платье опять забрали в комнату, путешественник оделся и уехал,
а монетка осталась. Вскоре ее нашли на полу, и она вновь должна была
пойти в ход вместе с тремя другими монетами.
"Вот хорошо-то! Опять пойду гулять по свету, увижу новых людей, новые
нравы!" - подумала монетка.
- А это что за монета? - послышалось в ту же минуту. - Это не наша
монета. Фальшивая! Не годится!
С этого и началась история, которую она сама потом рассказывала.
- "Фальшивая! Не годится!" Я вся так и задрожала! - рассказывала она.
- Я же знала, что я серебряная, чистого звона и настоящей чеканки. Верно,
ошиблись, думаю, не могут люди так отзываться обо мне. Однако они
говорили именно про меня! Это меня называли фальшивой, это я никуда не
годилась! "Ну, сбуду ее с рук в сумерках!" - сказал мой хозяин и
сбыл-таки. Но при дневном свете меня опять принялись бранить: "Фальшивая!",
"Не годится!", "Надо поскорее сбыть ее с рук!"
И монетка дрожала от страха и стыда всякий раз, как ее подсовывали
кому-нибудь вместо монеты той страны.
- Ах я горемычная! Что мне мое серебро, мое достоинство, моя чеканка,
когда все это ничего не значит! В глазах людей остаешься тем, за кого
они тебя принимают! Как же ужасно и вправду иметь нечистую совесть, пробиваться
в жизни нечистыми путями, если мне, ни в чем не повинной, так
тяжело только потому, что я кажусь виновной!.. Всякий раз, как я перехожу
в новые руки, я трепещу взгляда, который на меня упадет: я знаю, что
меня сейчас же швырнут обратно на стол, словно я какая-нибудь обманщица!
Раз я попала к одной бедной женщине: она получила меня в уплату за
тяжелую поденную работу. Ей никак не удавалось сбыть меня с рук, никто
не хотел меня брать. Я была для бедняги сущей напастью.
"Право, поневоле придется обмануть кого-нибудь! - сказала женщина. -
Где мне, при моей бедности, держать фальшивую монету! Отдам-ка ее богатому
булочнику, он-то не разорится от этого, хоть и нехорошо это, сама
знаю, нехорошо!"
"Ну вот, теперь я буду лежать на совести у бедной женщины! - вздохнула
я. - Неужто я и впрямь так изменилась под старость?"
Женщина отправилась к богатому булочнику, но он слишком хорошо разбирался
в монетах, и мне не пришлось долго лежать там, куда меня положили:
он швырнул меня в лицо бедной женщине. Ей не дали за меня хлеба, и мне
было так горько, так горько сознавать, что я отчеканена на горе Другим!
Это я-то, некогда такая смелая, уверенная в себе, в своей чеканке, в хорошем
звоне! И я так пала духом, как только может пасть монетка, которую
никто не хочет брать. Но женщина принесла меня обратно домой, поглядела
на меня добродушно и ласково и сказала:
"Не хочу я никого обманывать! Я пробью в тебе дырку, пусть каждый
знает, что ты фальшивая... А впрочем... Постой, мне пришло на ум - быть
может, ты монетка счастливая? Наверно, так! Я пробью в тебе дырочку,
продерну шнурок и повешу тебя на шею соседкиной девочке - пусть носит на
счастье!"
И она пробила во мне дырочку. Не особенно-то приятно, когда тебя пробивают,
но ради доброго намерения многое можно перенести. Через дырочку
продернули шнурок, и я стала похожа на медаль. Меня повесили на шею малютке,
и она улыбалась мне, целовала меня, и я всю ночь провела на тепленькой
невинной детской груди.
Утром мать девочки взяла меня в руки, поглядела и что-то задумала...
Я сейчас же догадалась! Потом взяла ножницы и перерезала шнурок.
"Счастливая монетка! - сказала она. - А ну посмотрим!" И она положила
меня в кислоту, так что я вся позеленела: потом затерла дырку, немножко
почистила меня и в сумерках пошла к продавцу лотерейных билетов купить
билетик на счастье.
Ах, как мне было тяжело! Меня точно в тисках сжимали, ломали пополам!
Я ведь знала, что меня обзовут фальшивой, осрамят перед всеми другими
монетами, что лежат и гордятся своими надписями и чеканкой. Но нет! Я
избежала позора! В лавке была такая толпа, продавец был так занят, что
не глядя бросил меня в выручку, к другим монетам. Выиграл ли купленный
на меня билет, не знаю, знаю только, что на другой же день меня признали
фальшивой, отложили в сторону и опять отправили обманывать - все обманывать!
Ведь это просто невыносимо для честной натуры - ее-то уж у меня не
отнимут! Так переходила я из рук в руки, из дома в дом больше года, и
всюду-то меня бранили, всюду-то на меня сердились. Никто не верил в меня,
и я сама разуверилась и в себе и в людях. Тяжелое выдалось для меня
время!
Но вот однажды явился путешественник; ему, конечно, сейчас же подсунули
меня, и он был так прост, что взял меня за тамошнюю монету. Но когда
он, в свою очередь, хотел расплатиться мною, я опять услышала крик:
"Фальшивая! Не годится!"
"Мне дали ее за настоящую! - сказал путешественник и вгляделся в меня
пристальнее. И вдруг на лице его появилась улыбка. А ведь, глядя на меня,
давно уже никто не улыбался. - Нет, что же это! - сказал он. - Ведь
это наша родная монетка, хорошая, честная монетка моей родины, а в ней
пробили дырку и называют ее фальшивой! Вот забавно! Надо припрятать тебя
и взять с собою домой".
То-то я обрадовалась! Меня опять называют доброй, честной монетой,
хотят взять домой, где все и каждый узнают меня, будут знать, что я серебряная,
настоящей чеканки! Я бы засверкала от радости искрами, да это
не в моей натуре, искры испускает сталь, а не серебро.
Меня завернули в тонкую белую бумажку, чтобы не смешать с другими монетами
и не затерять. Вынимали меня только в торжественных случаях, при
встречах с земляками, и тогда обо мне отзывались необыкновенно хорошо.
Все говорили, что я очень интересна. Забавно, что можно быть интересной,
не говоря ни слова.
И вот я попала домой. Миновали мои мытарства, потекла счастливая
жизнь. Я ведь была серебряная, настоящей чеканки, и мне совсем не вредило,
что во мне пробита дыра, как в фальшивой: что за беда, если на самом-то
деле ты не фальшивая! Да, надо иметь терпение: пройдет время, и
все станет на свои места. Уж в это я твердо верю! - заключила свой рассказ
монетка.
О ТОМ, КАК БУРЯ ПЕРЕВЕСИЛА ВЫВЕСКИ
В старину, когда дедушка был еще совсем маленьким мальчиком и разгуливал
в красных штанишках, красной курточке с кушаком и шапочке с пером
- а надо вам сказать, что тогда детей именно так и одевали, ежели хотели
их нарядить, - так вот, в те далекие, далекие времена все было совершенно
иначе, чем теперь.
Ведь какие, бывало, торжества устраивались на улицах! Нам с вами таких
уже не видать: их давным-давно упразднили, они, видите ли, вышли из
моды. Но до чего же занятно теперь послушать дедушкины рассказы об этом,
вы и представить себе не можете!
Что это было за великолепие, когда, скажем, сапожники меняли помещение
цеха и переносили на новое место цеховую вывеску. Во главе процессии
величественно колыхалось шелковое знамя с изображением большого сапога и
двуглавого орла. Младшие подмастерья торжественно несли заздравный кубок
и большой ларец, а на рукавах у них развевались по ветру красные и белые
ленты. Старшие подмастерья держали в руках обнаженные шпаги с насаженными
на острия лимонами. Музыка гремела так, что небо сотрясалось, и самым
замечательным инструментом в оркестре была "птица" - так называл дедушка
длинный шест, увенчанный полумесяцем и обвешанный всевозможными колокольчиками
и бубенчиками, - настоящая турецкая музыка! Шест поднимали и
раскачивали из стороны в сторону, колокольчики звенели и бренчали, а в
глазах просто рябило от золота, серебра и меди, сверкавших на солнце.
Впереди всех бежал арлекин в костюме из разноцветных лоскутков; лицо
у него было вымазано сажей, а колпак украшен бубенчиками - ни дать ни
взять лошадь, запряженная в сани! Он размахивал палкой направо и налево,
но это была палка-хлопушка: она только громко хлопала и пугала людей, а
вреда от нее никому не было. Люди толпились и толкались, стараясь протиснуться
одни - вперед, другие - назад; мальчишки и девчонки спотыкались
и летели прямо в канаву, а пожилые кумушки отчаянно работали локтями,
сердито озирались по сторонам и бранились. Всюду слышались говор и
смех. Люди стояли на лестницах, высовывались из окон, а иные даже забирались
на крышу. На небе ярко светило солнышко. Правда, случалось, что
на процессию попрыскает небольшой дождик, но ведь дождь крестьянину не
помеха: пусть хоть весь город насквозь промокнет, зато урожай будет богаче!
До чего хорошо рассказывал наш дедушка, просто заслушаешься! Ведь еще
маленьким мальчиком он все это видел своими глазами. Старший цеховой
подмастерье всегда залезал на помост, построенный под самой вывеской, и
говорил речь - да не как-нибудь, а в стихах, словно по вдохновенью.
Впрочем, тут и вправду не обходилось без вдохновенья: ведь речь он сочинял
вместе с двумя друзьями, и работу они начинали с того, что осушали
целую кружку пунша - для пользы дела, конечно. Народ встречал эту речь
криками "ура". Но еще громче кричали "ура" арлекину, когда он тоже вылезал
на помост и передразнивал оратора. Все хохотали до упаду, а он попивал
себе мед из водочных рюмок и бросал рюмки в толпу, и люди ловили их
на лету. У дедушки была такая рюмочка: ее поймал какой-то штукатур и подарил
ему на память. Да, вот это было веселье так веселье! А вывеска,
вся в цветах и зелени, красовалась на новом месте.
- Такого праздника не забудешь, хоть до ста лет живи! - говорил дедушка.
Да он и вправду ничего не забыл, хотя каких только не перевидал
празднеств и торжеств на своем веку. Много коечего мог он порассказать,
но забавнее всего рассказывал о том, как в одном большом городе переносили
вывески.
Дедушка был еще совсем маленьким, когда приехал с родителями в этот
город, самый большой в стране. На улицах было полным-полно народа, и дедушка
даже подумал, что здесь тоже будут торжественно переносить вывески,
которых, к слову сказать, здесь оказалось великое множество, - сотни
комнат можно было бы заполнить этими картинками, если бы их вешали не
снаружи, а внутри дома. На вывеске портного было изображено разное
платье, и если бы он захотел, то мог бы даже перекроить самого неказистого
человека в самого красивого. А на вывеске торговца табаком - хорошенькие
мальчики с сигарами в зубах, эдакие озорники! Были тут вывески с
маслом и селедками, были вывески с пасторскими воротниками и гробами, а
сколько всюду висело объявлений и афиш - видимо-невидимо! Ходи себе целый
день взад и вперед по улицам да любуйся сколько душе угодно - ведь
картинки. А заодно узнаешь и что за люди живут на улице - ведь они сами
вывесили свои вывески.
- К тому же, - говорил дедушка, - когда ты попал в большой город, полезно
и поучительно знать, что кроется за толстыми каменными стенами домов.
И надо же было, чтобы вся эта кутерьма с вывесками приключилась как
раз в тот день, когда в город приехал дедушка. Он сам рассказывал об
этом, и очень складно, хоть мама и уверяла, что он морочит мне голову.
Нет, на этот раз дедушка говорил всерьез.
В первую же ночь, когда он приехал в город, здесь разыгралась страшная
буря, до того страшная, что такой ни в газетах никогда не описывали,
ни старожилы не помнили. Ветер срывал черепицу с крыш, трещали и валились
старые заборы, а одна тачка вдруг взяла да и покатилась по улице,
чтобы убежать от бури. А буря бушевала все сильнее и сильнее, ветер дико
завывал, ревел и стучал в ставни, стены и крыши. Вода в каналах вышла из
берегов и теперь просто не знала, куда ей деваться. Буря неслась над городом,
ломала и уносила трубы. А сколько старых высокомерных церковных
шпилей согнулось в эту ночь - просто не сосчитать! И они так никогда и
не выпрямились.
Перед домом почтенного брандмайора, который прибывал на пожар, когда
от строения оставались только головешки, стояла караульная будка. Так
вот, буря почему-то захотела лишить его этого скромного символа пожарной
доблести и, опрокинув будку, с грохотом покатила ее по улице. Как ни
странно, будка остановилась перед домом бедного плотникатого самого, который
во время последнего пожара вынес из огня трех человек, - да так и
осталась там стоять, но, конечно, без всякого умысла.
Вывеску цирюльника - большой медный таз - ветер забросил на подоконник
дома советника юстиции. Вот это было сделано уж явно с целью, поговаривали
соседи, ибо все-все, даже самые близкие приятельницы его жены,
называли госпожу советницу "бритвой". Она была такая умная, такая умная,
что знала о людях куда больше, чем они сами о себе знали.
А вывеска с нарисованной на ней вяленой треской перелетела на дверь
редактора одной газеты. Подумать только, какая нелепость! Буря, как видно,
забыла, что с журналистом шутки плохи: ведь в своей газете он сам
себе голова и никакой закон ему не писан.
Флюгерный петух перелетел на крышу соседнего дома, да там и остался -
с каким-то злым умыслом, конечно, говорили соседи. Бочка бондаря очутилась
под вывеской "Дамские моды". Меню, висевшее у входа в кухмистерскую,
ветер перенес к подъезду театра, в который редко кто захаживал. Ничего
себе, забавная получилась афиша: "Суп из хрена и фаршированная капуста".
Публика валом повалила в театр.
Лисья шкурка с вывески скорняка повисла на шнурке колокольчика у дверей
одного молодого человека, который исправно ходил в церковь, вел себя
тише воды, ниже травы, стремился к истине и всем служил примером, по
словам его тетки.
Доска с надписью: "Высшее учебное заведение" оказалась на бильярдном
клубе, а на питейном заведении появилась вывеска детского врача: "Здесь
дети приучаются к бутылочке". И вовсе это было не остроумно, а просто
невежливо! Но уж если буря захочет что-нибудь натворить, то натворит
непременно, и ничего ты с ней не поделаешь.
Да, ну и выдалась же погода! Наутро - только подумайте! - все вывески
в городе поменялись местами, а кое-где получилось такое безобразие, что
дедушка, уж как ни хотелось ему рассказать об этом, только помалкивал да
посмеивался про себя - я это сразу заметил, - а значит, у него что-нибудь
да было на уме.
Каково же было жителям этого города, а особенно приезжим! Они совершенно
сбились с толку и ходили как потерянные. Да иначе и быть не могло:
ведь они привыкли искать дорогу по вывескам! Например, кто-нибудь хотел
попасть на заседание деятелей, обсуждающих важнейшие государственные
вопросы, а попадал в школу к мальчишкам, которые изо всех сил старались
перекричать друг друга и только что не ходили на головах.
А были и такие, что из-за вывески вместо церкви попадали - о ужас! -
в театр.
Теперь подобных бурь больше не бывает: такую только дедушке довелось
повидать, и то тогда он был еще мальчишкой. Да и вряд ли такая буря повторится
при нас; разве что при наших внуках. А мы дадим им благой совет:
"Пока буря перевешивает вывески, сидите-ка лучше дома".
ЧАЙНИК
Жил-был гордый чайник. Он гордился и фарфором своим, и длинным носиком,
и изящной ручкою - веем-веем, и об этом говорил. А вот что крышка у
него разбита и склеена - об этом он не говорил, это ведь недостаток, а
кто же любит говорить о своих недостатках, на то есть другие. Весь чайный
сервиз - чашки, сливочник, сахарница охотнее говорили о хилости чайника,
чем о его добротной ручке и великолепном носике. Чайнику это было
известно.
"Знаю я их! - рассуждал он про себя. - Знаю и свой недостаток и признаю
его, и в этом - мое смирение и скромность. Недостатки есть у всех
нас, зато у каждого есть и свои преимущества. У чашек есть ручка, у сахарницы
- крышка, а у меня и то и другое да и еще кое-что, чего у них
никогда не будет, - носик. Благодаря ему я - король всего чайного стола.
Сахарнице и сливочнице тоже выпало на долю услаждать вкус, но только я
истинный дар, я главный, я услада всего жаждущего человечества: во мне
кипящая безвкусная вода перерабатывается в китайский ароматный напиток".
Так рассуждал чайник в пору беспечальной юности. Но вот однажды стоит
он на столе, чай разливает чья-то тонкая изящная рука. Неловка оказалась
рука: чайник выскользнул из нее, упал - и носика как не бывало, ручки
тоже, о крышке же и говорить нечего, о ней сказано уже достаточно. Чайник
лежал без чувств на полу, из него бежал кипяток. Ему был нан
...Закладка в соц.сетях
