Жанр: Сказка
Сказки
... но и видеть как наяву все, что будут рассказывать
или читать при тебе. Вот какая у тебя будет свежая голова!
- Не знаю, как тебя и благодарить! - сказал старый фонарь. - Лишь бы
не попасть в переплавку!
- До этого еще далеко, - отвечал ветер. - Ну, сейчас я проветрю твою
память. Если бы ты получил много таких подарков, у тебя была бы приятная
старость.
- Лишь бы не попасть в переплавку! - повторил фонарь. - Или, может,
ты и в этом случае сохранишь мне память? - Будь же благоразумен, старый
фонарь! - сказал ветер и дунул.
В эту минуту выглянул месяц.
- А вы что подарите? - спросил ветер.
- Ничего, - ответил месяц. - Я ведь на ущербе, к тому же фонари никогда
не светят за меня, всегда я за них.
И месяц опять спрятался за тучи - он не хотел, чтобы ему надоедали.
Вдруг на железный колпак фонаря капнула капля. Казалось, она скатилась
с крыши, но капля сказала, что упала из серых туч, и тоже - как подарок,
пожалуй даже самый лучший.
- Я проточу тебя, - сказала капля, - так что ты получишь способность
в любую ночь, когда только пожелаешь, обратиться в ржавчину и рассыпаться
прахом.
Фонарю этот подарок показался плохим, ветру - тоже.
- Кто даст больше? Кто даст больше? - зашумел он что было сил.
И в ту же минуту с неба скатилась звезда, оставив за собой длинный
светящийся след.
- Что это? - вскрикнула селедочная головка. - Никак, звезда с неба
упала? И кажется, прямо на фонарь. Ну, если этой должности домогаются
столь высокопоставленные особы, нам остается только откланяться и убраться
восвояси.
Так все трое и сделали. А старый фонарь вдруг вспыхнул особенно ярко.
- Вот это чудесный подарок! - сказал он. - Я всегда так любовался ясными
звездами, их дивным светом! Сам я никогда не мог светить, как они,
хотя стремился к этому всем сердцем. И вот они заметили меня, жалкий
старый фонарь, и послали мне в подарок одну из своих сестриц. Они одарили
меня способностью показывать тем, кого я люблю, все, что я помню и
вижу сам. Вот это поистине удовольствие! А то и радость не в радость,
если нельзя поделиться ею с другими.
- Почтенная мысль, - сказал ветер. - Но ты, верно, не знаешь, что к
этому дару полагается восковая свеча. Ты никому ничего не сможешь показать,
если в тебе не будет гореть восковая свеча. Вот о чем не подумали
звезды. И тебя, и все то, что светится, они принимают за восковые свечи.
Ну, а теперь я устал, пора улечься, - сказал ветер и улегся.
На другое утро... нет, через день мы лучше перескачем - на следующий
вечер фонарь лежал в кресле, и у кого же? У старого ночного сторожа. За
свою долгую верную службу старик попросил у "тридцати шести отцов города"
старый уличный фонарь. Те посмеялись над ним, но фонарь отдали. И
вот теперь фонарь лежал в кресле возле теплой печи и, казалось, будто
вырос от этого - он занимал чуть ли не все кресло. Старички уже сидели
за ужином и ласково поглядывали на старый фонарь: они охотно посадили бы
его с собой хоть за стол.
Правда, жили они в подвале, на несколько локтей под землей, и чтобы
попасть в их каморку, надо было пройти через вымощенную кирпичом прихожую,
зато в самой каморке было тепло и уютно. Двери были обиты по краям
войлоком, кровать пряталась за пологом, на окнах висели занавески, а на
подоконниках стояли два диковинных цветочных горшка. Их привез матрос
Христиан не то из Ост-Индии, не то из Вест-Индии. Это были глиняные слоны
с углублением на месте спины, в которое насыпалась земля. В одном
слоне рос чудесный лук-порей - это был огород старичков, в другом пышно
цвела герань - это был их сад. На стене висела большая масляная картина,
изображающая Венский конгресс, на котором присутствовали разом все императоры
и короли. Старинные часы с тяжелыми свинцовыми гирями тикали без
умолку и вечно убегали вперед, но это было лучше, чем если бы они отставали,
говорили старички.
Итак, сейчас они ужинали, а старый уличный фонарь лежал, как сказано
выше, в кресле возле теплой печки, и ему казалось, будто весь мир перевернулся
вверх дном. Но вот старик сторож взглянул на него и стал припоминать
все, что им довелось пережить вместе в дождь и в непогоду, в ясные,
короткие летние ночи и в снежные метели, когда так и тянет в подвальчик,
- и старый фонарь словно очнулся и увидел все это как наяву.
Да, славно его проветрил ветер!
Старички были люди работящие и любознательные, ни один час не пропадал
у них зря. По воскресеньям после обеда на столе появлялась какая-нибудь
книга, чаще всего описание путешествия, и старик читал вслух про
Африку, про ее огромные леса и диких слонов, которые бродят на воле.
Старушка слушала и поглядывала на глиняных слонов, служивших цветочными
горшками.
- Воображаю! - приговаривала она.
А фонарю так хотелось, чтобы в нем горела восковая свеча, - тогда
старушка, как и он сам, наяву увидела бы все: и высокие деревья с переплетающимися
густыми ветвями, и голых черных людей на лошадях, и целые
стада слонов, утаптывающих толстыми ногами тростник и кустарник.
- Что проку в моих способностях, если нет восковой свечи? - вздыхал
фонарь. - У стариков только ворвань да сальные свечи, а этого мало.
Но вот в подвале оказалась целая куча восковых огарков. Длинные шли
на освещение, а короткими старушка вощила нить, когда шила. Восковые
свечи теперь у стариков были, но им и в голову не приходило вставить
хоть один огарок в фонарь.
- Ну, вот и стою я тут со всеми моими редкими способностями, - говорил
фонарь. - Внутри у меня целое богатство, а я не могу им поделиться!
Ах, вы не знаете, что я могу превратить эти белые стены в чудесную обивку,
в густые леса, во все, чего вы пожелаете!.. Ах, вы не знаете!
Фонарь, всегда вычищенный и опрятный, стоял в углу, на самом видном
месте. Люди, правда, называли его старым хламом, но старики пропускали
такие слова мимо ушей - они любили старый фонарь.
Однажды, в день рождения старого сторожа, старушка подошла к фонарю,
улыбнулась и сказала:
- Сейчас мы зажжем в его честь иллюминацию!
Фонарь так и задребезжал колпаком от радости. "Наконец-то их осенило!"
- подумал он.
Но досталась ему опять ворвань, а не восковая свеча. Он горел весь
вечер и знал теперь, что дар звезд - чудеснейший дар - так и не пригодится
ему в этой жизни.
И вот пригрезилось фонарю - с такими способностями не мудрено и грезить,
- будто старики умерли, а сам он попал в переплавку. И страшно
ему, как в тот раз, когда предстояло явиться в ратушу на смотр к "тридцати
шести отцам города". И хотя он обладает способностью по своему желанию
рассыпаться ржавчиной и прахом, он этого не сделал, а попал в плавильную
печь и превратился в чудесный железный подсвечник в виде ангела
с букетом в руке. В букет вставили восковую свечу, и подсвечник занял
свое место на зеленом сукне письменного стола. Комната очень уютна; все
полки заставлены книгами, стены увешаны великолепными картинами. Здесь
живет поэт, и все, о чем он думает и пишет, развертывается перед ним,
как в панораме. Комната становится то дремучим темным лесом, то озаренными
солнцем лугами, по которым расхаживает аист, то палубой корабля,
плывущего по бурному морю...
- Ах, какие способности скрыты во мне! - сказал старый фонарь, очнувшись
от грез. - Право, мне даже хочется попасть в переплавку. Впрочем,
нет! Пока живы старички - не надо. Они любят меня таким, какой я есть, я
для них все равно что сын родной. Они чистят меня, заливают ворванью, и
мне здесь не хуже, чем всем этим высокопоставленным особам на конгрессе.
С тех пор старый уличный фонарь обрел душевное спокойствие - и он его
заслужил.
ИСТИННАЯ ПРАВДА
Ужасное происшествие! - сказала курица, проживавшая совсем на другом
конце города, а не там, где случилось происшествие. - Ужасное происшествие
в курятнике! Я просто не смею теперь ночевать одна! Хорошо, что нас
много на нашесте!
И она принялась рассказывать, да так, что перышки у всех кур встали
дыбом, а гребешок у петуха съежился. Да, да, истинная правда!
Но мы начнем сначала, а началось все в курятнике на другом конце города.
Солнце садилось, и все куры уже были на нашесте. Одна из них, белая
коротконожка, курица во всех отношениях добропорядочная и почтенная,
исправно несущая положенное число яиц, усевшись поудобнее, стала перед
сном чиститься и охорашиваться. И - вот одно маленькое перышко вылетело
и упало на землю.
- Ишь полетело! - сказала курица. - Ну ничего, чем больше охорашиваешься,
тем больше хорошеешь!
Это было сказано так, в шутку, - курица вообще была веселого нрава,
но это ничуть не мешало ей быть, как уже сказано, весьма и весьма почтенною
курицей. С тем она и заснула.
В курятнике было темно. Куры сидели рядом, и та, что сидела бок о бок
с нашей курицей, не спала еще: она не то чтобы нарочно подслушивала слова
соседки, а так, слышала краем уха, - так ведь и следует, если хочешь
жить в мире с ближними! И вот она не утерпела и шепнула другой своей соседке:
- Слышала? Я не желаю называть имен, но среди нас есть курица, которая
готова выщипать себе все перья, чтобы только быть покрасивее. Будь я
петухом, я бы презирала ее!
Как раз над курами сидела в гнезде сова с мужем и детками; у сов слух
острый, и они не упустили ни одного слова соседки. Все они при этом усиленно
вращали глазами, а совиха махала крыльями, точно опахалами.
- Тс-с! Не слушайте, детки! Впрочем, вы, конечно, уже слышали? Я тоже.
Ах! Просто уши вянут! Одна из кур до того забылась, что принялась
выщипывать себе перья прямо на глазах у петуха!
- Осторожно, здесь дети! - сказал сова-отец. - При детях о таких вещах
не говорят!
- Надо все-таки рассказать об этом нашей соседке сове, она такая милая
особа!
И совиха полетела к соседке.
- У-гу, у-гу! - загукали потом обе совы прямо над соседней голубятней.
- Вы слышали? Вы слышали? У-гу! Одна курица выщипала себе все перья
из-за петуха! Она замерзнет, замерзнет до смерти! Если уже не замерзла!
У-гу!
- Кур-кур! Где, где? - ворковали голуби.
- На соседнем дворе! Это почти на моих глазах было! Просто неприлично
и говорить об этом, но это истинная правда!
- Верим, верим! - сказали голуби и заворковали сидящим внизу курам: -
Кур-кур! Одна курица, а иные говорят, даже две выщипали себе все перья,
чтобы отличиться перед петухом! Рискованная затея. Этак и простудиться и
умереть недолго, да они уж и умерли!
- Кукареку! - запел петух, взлетая на забор. - Проснитесь! - У самого
глаза еще слипались ото сна, а он уже кричал: - Три курицы погибли от
несчастной любви к петуху! Они выщипали себе все перья! Такая гадкая история!
Не хочу молчать о ней! Пусть разнесется по всему свету!
- Пусть, пусть! - запищали летучие мыши, закудахтали куры, закричал
петух. - Пусть, пусть!
И история разнеслась со двора во двор, из курятника в курятник и дошла
наконец до того места, откуда пошла.
- Пять куриц, - рассказывалось тут, - выщипали себе все перья, чтобы
показать, кто из них больше исхудал от любви к петуху! Потом они заклевали
друг друга насмерть, в позор и посрамление всему своему роду и в
убыток своим хозяевам!
Курице, которая обронила перышко, было и невдомек, что вся эта история
про нее, и, как курица во всех отношениях почтенная, она сказала:
- Я презираю этих кур! Но таких ведь много! О подобных вещах нельзя,
однако, молчать! И я, со своей стороны, сделаю все, чтобы история эта
попала в газеты! Пусть разнесется по всему свету - эти куры и весь их
род стоят того!
И в газетах действительно напечатали всю историю, и это истинная
правда: из одного перышка совсем не трудно сделать целых пять кур!
ЖАБА
Колодец был глубок, веревка длинна, и когда вытаскивали полное ведро,
ворот ходил туго. Как ни прозрачна была колодезная вода, никогда не играли
в ней солнечные лучи - они попросту не достигали ее поверхности. А
куда солнце заглядывало, пробивалась между камнями травка. Тут-то и проживало
большое семейство жаб. Они были пришлые, и, собственно говоря,
первой, причем вверх тормашками, переселилась сюда самая старая жаба -
она здравствовала и поныне. Зеленые лягушки, испокон веков обитавшие в
колодце, признали жаб за родню и окрестили их "курортниками". Но жабы
замыслили остаться здесь и обжились на "суше", как они называли мокрые
камни.
Старой лягушке довелось разок совершить путешествие в ведре, когда
его поднимали наверх. Но там ей показалось чересчур ярко - у нее даже
глаза заломило. Ее счастье, что исхитрилась выпрыгнуть из ведра. Она с
такой силой шлепнулась об воду, что потом слегла на три дня с болью в
спине.
Много о мире наверху она рассказать, конечно, не могла, но, во всяком
случае, и она, и все остальные знали, что колодец-это еще не весь мир.
Вот старая жаба, та могла бы кое-что рассказать, но она никогда не отвечала
на вопросы, ну ее и спрашивать перестали.
- Старуха-толстуха, бородавчатое брюхо! - говорили про жабу молоденькие
зеленые лягушки. - И дети все в нее.
- Очень может быть, - отзывалась жаба. - Зато у когонибудь из них, а
то и у меня самой спрятан в голове драгоценный камень.
Зеленые лягушки слушали, таращили глаза и с досады передразнивали жабу,
а потом бухались на дно колодца. А молодые жабы гордо вытягивали
задние лапки. Каждая воображала, что драгоценный камень спрятан именно у
нее. Они сидели смирнехонько, боясь даже голову повернуть, но в конце
концов спросили, чем же им, собственно, гордиться и что это за драгоценный
камень.
- Он такой дорогой и такой красивый, что и не описать, - отвечала
старая жаба. - А носят его для собственного удовольствия, другим на зависть.
Больше ни о чем не спрашивайте, не стану отвечать.
- Ну, уж у меня-то его нет, - сказала самая младшая из жаб, такая безобразная,
что дальше некуда. - Да и откуда бы ему взяться у меня? А если
другие завидуют, мне это вовсе не доставляет радости. Нет, чего бы
мне хотелось, так это добраться когда-нибудь до края колодца и выглянуть
на свет. То-то, должно быть, красота!
- Хорошо там, где нас нет, - сказала старая жаба. - Ты все тут знаешь,
все тебе знакомо. Берегись ведра, оно может тебя раздавить. А уж
если попадешь в него, так скорее выскакивай. Правда, не всем удается
упасть так удачно, как мне, - и кожа и кости целы.
- Ква! - сказала младшая жаба, а это все равно что "Ах!" по-нашему.
Уж очень ей хотелось побывать наверху, поглядеть на белый свет, на зелень.
И вот наутро, когда полное ведро проходило мимо камня, на котором сидела
молодая жаба, все внутри у нее так и затрепетало. Она прыгнула в
ведро и упала на его дно. Ведро вытянули наверх и тут же выплеснули.
- Ах ты, чтоб тебя!.. - воскликнул работник, увидев жабу. - Сроду не
видывал такой гадины! - И он так пнул ее носком деревянного башмака, что
чуть не изувечил, но она все-таки успела забиться в высокую крапиву и
стала озираться вокруг. Крапива была густая - стебель к стеблю, и вот
жаба посмотрела наверх. Солнце просвечивало сквозь листья крапивы, и для
нее эти заросли были все равно что для нас лесная чаща со сверкающим
между листьями и ветвями солнцем.
- Тут гораздо красивее, чем в колодце! Право, я готова остаться тут
на всю жизнь! - сказала жаба.
Прошел час, другой.
- Интересно, а что вокруг? Уж если я забралась так далеко, надо посмотреть
и что дальше.
И она поползла что было сил и выползла к дороге. Солнце светило на
жабу, пыль припудривала, а она знай себе ползла да ползла через дорогу.
- Вот где суша-то! - сказала она. - Пожалуй, тут даже слишком сухо. У
меня першит в горле.
Так добралась она до канавы. Здесь голубели незабудки, цвела таволга.
Вдоль канавы тянулась живая изгородь из бузины и боярышника. Словно лианы,
вился белый вьюнок. Залюбоваться можно было всей этой пестротой. А
еще порхала здесь бабочка. Жаба решила, что это тоже цветок, только он
оторвался от стебля и хочет полетать по свету - чего же тут непонятного!
- Вот бы и мне так полетать! - вздохнула жаба. - Ква! Ах, какая красота!
Восемь дней и восемь ночей провела жаба в канаве, благо еды было вдоволь.
А на девятый день сказала себе: "Вперед!" Что же манило ее? Разве
могла она найти что-нибудь лучше? Может быть, маленькую жабу или зеленых
лягушек? Сегодня ночью ветер донес звуки, говорившие о том, что где-то
неподалеку были ее родичи.
"Жизнь прекрасна! Выбраться из колодца, полежать в крапиве, проползти
по пыльной дороге, отдохнуть в сырой канаве-до чего же хорошо! Но теперь
- вперед! Поискать лягушек или молоденькую жабу! Без общества все-таки
не обойтись, одной природы мало!"
И жаба снова пустилась в путь.
Она перебралась через поле, допрыгала до большого пруда, окруженного
тростником, и заглянула в заросли.
- Вам здесь не слишком сыро? - спросили ее лягушки. - А впрочем, милости
просим. Вы кавалер или дама? Ну да это все равно. Добро пожаловать!
Вечером ее пригласили на концерт - домашний концерт. Известное дело:
много рвения, жидкие голоса. Угощенья никакого, зато питья - целый пруд,
стало бы охоты.
- Теперь двинусь дальше! - сказала молодая жаба. Стремление к лучшему
не покидало ее.
Она видела звезды, такие большие и ясные, видела серп молодой луны,
видела, как солнце поднимается все выше и выше.
"Пожалуй, я все еще в колодце, только в большом. Надо подняться еще
выше! Мне так неспокойно, такая тоска на душе! - А когда луна округлилась
и стала полной, бедняга жаба подумала: - Не ведро ли это спускается?
Не прыгнуть ли в него, чтобы забраться выше? А может, и солнце -
ведро, только покрупнее? Какое оно огромное, яркое! Мы все в нем поместимся.
Надо ловить случай. Ах, как светло у меня в голове! Наверно, даже
тот драгоценный камень не горит так ярко. Ну да такого камня у меня нет,
и я об этом не горюю. Нет, выше, к свету и радости! Я уже решилась, но
мне как-то страшно. Шутка ли сделать такой шаг! Но раз надо, так надо!
Вперед! Вперед на дорогу!"
И она пошла, вернее, поползла, как ей и было положено, и выбралась на
проезжую дорогу. Тут жили люди и было много цветочных садов и огородов,
где росла капуста. Жаба остановилась отдохнуть перед огородом.
- Сколько же на свете разных тварей! Я даже и не подозревала! Ах, как
велик и прекрасен мир! Вот и надо в нем осмотреться, а не сидеть все на
одном месте. - И она прыгнула в огород. - Какая тут зелень! Какая благодать!
- Еще бы! - отозвался капустный червяк, сидевший на листке. - У меня
здесь самый крупный листок закрывает полсвета. Ну да мне хватает.
- Кудах-тах-тах! - послышалось около них.
Это пожаловали в огород куры и засеменили между грядок. У курицы,
шедшей первой, было очень острое зрение. Она заметила червяка на капустном
листе и клюнула. Червяк упал на землю и ну вертеться да извиваться.
Курица, не зная, что это должно означать, поглядела на червяка одним
глазом, потом другим и решила: "Это он неспроста".
В конце концов она нацелилась склевать червяка. Жаба так испугалась,
что поползла прямо на курицу.
- Эге, да он выдвигает резервы! - сказала курица. - Смотрите, какой
ползун. - И курица отвернулась от червяка. - Очень мне нужен такой зеленый
заморыш! От него только запершит в горле.
Остальные куры согласились с нею, и все ушли.
- Отвертелся-таки! - сказал червяк. - Вот как важно сохранять присутствие
духа. Но самое трудное впереди - как вернуться на мой капустный
лист. Где он?
А маленькая жаба подскочила к нему выразить свое сочувствие: мол, она
так рада, что своим уродством спугнула курицу.
- О чем это вы? - спросил червяк. - Я отвертелся от нее без чужой помощи.
Не угодно ли вам оставить меня в покое? А, вот и капустой пахнет.
Вот и мой лист. Что может быть лучше собственного хозяйства? Надо только
подняться повыше.
"Да! - сказала себе жаба. - Все выше и выше! Вот и червяк тоже так
думает. Только он сейчас не в духе со страху. Все мы должны стремиться
ввысь". И она задрала голову, как только могла.
На крыше одного крестьянского дома сидел в гнезде аист и щелкал клювом.
Рядом сидела аистиха и тоже щелкала.
"Как высоко они живут! - подумала жаба. - Вот бы попасть туда!"
В доме у крестьянина жили два молодых студента. Один - поэт, другой -
натуралист. Один радостно воспевал природу, как она отражалась в его
сердце, - воспевал короткими, выразительными и звучными стихами. Другой
вникал в самую суть вещей, так сказать, потрошил их. Оба были веселыми,
добрыми людьми.
- Смотри-ка, жаба, да какой славный экземпляр! - воскликнул натуралист.
- Так и просится в банку со спиртом.
- Да у тебя уже две сидят, - возразил поэт. - Оставь эту в покое.
Пусть себе радуется жизни.
- Уж больно она безобразна! Просто прелесть! - сказал натуралист.
- Вот если б мы могли найти у нее в голове драгоценный камень, я бы
сам помог тебе распотрошить ее.
- Драгоценный камень! - усмехнулся натуралист. - Силен же ты в естествознании.
- А разве не прекрасно это народное поверье, будто жаба, безобразнейшая
из тварей, нередко таит в голове драгоценный камень? И разве не бывает
того же с людьми? Ведь какие замечательные мысли носил в голове
Эзоп или, скажем, Сократ...
Больше жаба ничего не услышала, да все равно она и половины разговора
не поняла. Студенты пошли своей дорогой, а жаба ушла от беды - от банки
со спиртом.
- И эти тоже толковали про драгоценный камень, - сказала жаба. - Хорошо,
что у меня его нет, а то бы мне несдобровать.
На крыше дома опять защелкало. Это аист-отец читал лекцию своему семейству,
а семейство косилось на двух студентов, расхаживавших по огороду.
- Нет на земле твари заносчивей человека! - говорил аист. - Слышите,
как они тараторят? А по-настоящему-то у них все равно не получается. Они
чванятся даром речи, своим человеческим языком. Хорош язык, нечего сказать.
Чем дальше кто едет, тем меньше его понимают. А вот мы с нашим
языком понимаем друг друга по всему свету, и в Дании, и в Египте. А они
даже летать не умеют! Правда, они умеют ездить по "железной дороге" -
так они назвали эту свою выдумку, - зато и шеи себе ломают частенько.
Мороз по клюву подирает, как подумаешь. Свет простоял бы и без людей. Во
всяком случае, мы прекрасно проживем и без них. Были бы только лягушки
да дождевые черви.
"Вот это речь! - подумала молодая жаба. - Какой же он большой и как
высоко забрался! Я еще никого на такой высоте не видела".
- А плавает-то как! - воскликнула жаба, когда аист полетел, широко
взмахивая крыльями.
Аистиха, оставшись в гнезде, продолжала болтать. Она рассказывала
птенцам про Египет, про воды Нила и про то, какой чудесный ил в чужедальней
стране. И для жабы все это было ново и занятно.
"Я непременно должна побывать в Египте! - сказала она себе. - Ах, если
б аист или кто-нибудь из его птенцов взял меня с собой. Уж я бы отслужила
им в день их свадьбы. Да, я побываю в Египте - ведь мне всегда
так везет. Право, моя тоска, мои порывы лучше всякого драгоценного камня
в голове".
А ведь это-то и был ее драгоценный камень - ее вечная тоска, ее порывы
ввысь, все время ввысь! Она как бы светилась изнутри, сияла счастьем,
излучала радость.
Тут появился аист. Он заметил жабу в траве, спустился и схватил ее не
слишком деликатно. Клюв сжался, засвистел ветер. Неприятно это было, зато
жаба летела ввысь, ввысь, в Египет! Глаза ее сияли, из них как будто
вылетела искра.
- Ква-ах...
Тело ее умерло, жабы не стало. Ну, а искра из ее глаз - куда девалась
она?
Ее подхватил солнечный луч, солнечный луч унес драгоценный камень из
головы жабы. Куда?
Не спрашивай об этом натуралиста, спроси лучше поэта. Он ответит тебе
сказкой. В этой сказке будут и капустный червяк, и семья аистов. И
представь себе! Червяк-то превратится в красивую бабочку! Семья аистов
полетит над горами и морями в далекую Африку, а йотом найдет кратчайший
путь обратно в датскую землю, на то же место, в тот же самый день! Да,
это похоже на сказку, но это так! Спроси хоть у натуралиста, он подтвердит.
Да ты и сам это знаешь, сам видел.
Ну, а драгоценный камень из головы жабы?
Ищи его на солнце, посмотри на солнце, если можешь!
Блеск его слишком ярок. Не приспособлены еще наши глаза, чтобы разглядеть
всю красоту мироздания, но когда-нибудь мы этого достигнем. И это
будет всем сказкам сказка, потому что будет она про нас самих.
УЖ ЧТО МУЖЕНЕК СДЕЛАЕТ, ТО И ЛАДНО!
Расскажу я тебе историю, которую сам слышал в детстве. Всякий раз,
как она мне вспоминалась потом, она казалась мне все лучше и лучше: с
историями ведь бывает то же, что со многими людьми, и они становятся с
годами все лучше и лучше, а это куда как хорошо!
Тебе ведь случалось бывать за городом, где ютятся старые-престарые
избушки с соломенными кровлями? Крыши у них поросли мхом и травой, на
коньке непременно гнездо аиста, стены покосились, окошки низенькие, и
открывается всего только одно. Хлебная печь выпячивает на улицу свое
толстенькое брюшко, а через изгородь перевешивается бузина. Если же где
случится лужица воды, там уж, глядишь, утка и утята плавают и корявая
ива приткнулась. Ну и, конечно, возле избушки есть и цепная собака, что
лает на всех и каждого.
Вот точь-в-точь такая-то избушка и стояла у нас за городом, а в ней
жили старички - муж с женой. Как ни скромно было их хозяйство, а кое без
чего они все же могли бы и обойтись - была у них лошадь, кормившаяся
травой, что росла у придорожной канавы. Муж ездил на лошадке в город,
одалживал ее соседям, ну, а уж известно, за услугу отплачивают услугой!
Но все-таки выгоднее было бы продать эту лошадь или поменять на что-нибудь
более полезное. Да вот на что?
- Ну, уж тебе это лучше знать, муженек! - сказала жена. - Нынче как
раз ярмарка в городе, поезжай туда да и продай лошадку или поменяй с выгодой.
Уж что ты сделаешь, то и ладн
...Закладка в соц.сетях
