Жанр: Сказка
Сказки
...азу крепко прирарастали к седлу.
- А я ничуть не боюсь его! - сказал Яльмар.
- Да и нечего бояться! - сказал Оле. - Смотри только, чтобы у тебя
всегда были хорошие отметки!
- Вот это поучительно! - пробормотал прадедушкин портрет. - Все-таки,
значит, не мешает иногда высказать свое мнение.
Он был очень доволен.
Вот вся история об Оле-Лукойе! А вечером пусть он сам расскажет тебе
еще что-нибудь.
ПРИНЦЕССА НА ГОРОШИНЕ
Жил-был принц, он хотел взять себе в жены принцессу, да только настоящую
принцессу. Вот он и объехал весь свет, искал такую, да повсюду
было что-то не то; принцесс было полно, а вот настоящие ли они, этого он
никак не мог распознать до конца, всегда с ними было что-то не в порядке.
Вот и воротился он домой и очень горевал: уж так ему хотелось настоящую
принцессу.
Как-то ввечеру разыгралась страшная буря; сверкала молния, гремел
гром, дождь лил как из ведра, ужас что такое! И вдруг в городские ворота
постучали, и старый король пошел отворять.
У ворот стояла принцесса. Боже мой, на кого она была похожа от дождя
и непогоды! Вода стекала с ее волос и платья, стекала прямо в носки башмаков
и вытекала из пяток, а она говорила, что она настоящая принцесса.
"Ну, это мы разузнаем!" - подумала старая королева, но ничего не сказала,
а пошла в опочивальню, сняла с кровати все тюфяки и подушки и положила
на доски горошину, а потом взяла двадцать тюфяков и положила их
на горошину, а на тюфяки еще двадцать перин из гагачьего пуха.
На этой постели и уложили на ночь принцессу.
Утром ее спросили, как ей спалось.
- Ах, ужасно плохо! - отвечала принцесса. - Я всю ночь не сомкнула
глаз. Бог знает, что там у меня было в постели! Я лежала на чем-то твердом,
и теперь у меня все тело в синяках! Это просто ужас что такое!
Тут все поняли, что перед ними настоящая принцесса. Еще бы, она почувствовала
горошину через двадцать тюфяков и двадцать перин из гагачьего
пуха! Такой нежной может быть только настоящая принцесса.
Принц взял ее в жены, ведь теперь-то он знал, что берет за себя настоящую
принцессу, а горошина попала в кунсткамеру, где ее можно видеть и
поныне, если только никто ее не стащил.
Знайте, что это правдивая история!
СТОЙКИЙ ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК
Было когда-то на свете двадцать пять оловянных солдатиков, все
братья, потому что родились от старой оловянной ложки. Ружье на плече,
смотрят прямо перед собой, а мундир-то какой великолепный - красный с
синим! Лежали они в коробке, и когда крышку сняли, первое, что они услышали,
было:
- Ой, оловянные солдатики!
Это закричал маленький мальчик и захлопал в ладоши. Их подарили ему
на день рождения, и он сейчас же расставил их на столе.
Все Солдатики оказались совершенно одинаковые, и только
один-единственный был немножко не такой, как все: у него была только одна
нога, потому что отливали его последним, и олова не хватило. Но и на
одной ноге он стоял так же твердо, как остальные на двух, и вот с ним-то
и приключится замечательная история.
На столе, где очутились солдатики, стояло много других игрушек, но
самым приметным был красивый дворец из картона. Сквозь маленькие окна
можно было заглянуть прямо в залы. Перед дворцом, вокруг маленького зеркальца,
которое изображало озеро, стояли деревца, а по озеру плавали
восковые лебеди и гляделись в него.
Все это было куда как мило, но милее всего была девушка, стоявшая в
дверях замка. Она тоже была вырезана из бумаги, но юбочка на ней была из
тончайшего батиста; через плечо у нее шла узенькая голубая ленточка,
будто шарф, а на груди сверкала блестка не меньше головы самой девушки.
Девушка стояла на одной ноге, вытянув перед собой руки, - она была танцовщица,
- а другую вскинула так высоко, что оловянный солдатик и не видел
ее, а потому решил, что она тоже одноногая, как и он.
"Вот бы мне такую жену! - подумал он. - Только она, видать, из знатных,
живет во дворце, а у меня всего-то и есть, что коробка, да и то нас
в ней целых двадцать пять солдат, не место ей там! Но познакомиться можно!"
И он притаился за табакеркой, которая стояла тут же на столе. Отсюда
он отлично видел прелестную танцовщицу.
Вечером всех остальных оловянных солдатиков, кроме него одного, водворили
в коробку, и люди в доме легли спать. А игрушки сами стали играть
- и в гости, и в войну, и в бал. Оловянные солдатики ворошились в коробке
- ведь им тоже хотелось играть, - да не могли поднять крышку. Щелкунчик
кувыркался, грифель плясал по доске. Поднялся такой шум и гам, что
канарейка проснулась да как засвистит, и не просто, а стихами! Не трогались
с места только оловянный солдатик да танцовщица. Она по-прежнему
стояла на одном носке, протянув руки вперед, а он браво стоял на своей
единственной ноге и не сводил с нее глаз.
Вот пробило двенадцать, и - щелк! - крышка табакерки отскочила,
только в ней оказался не табак, нет, а маленький черный тролль. Табакерка-то
была с фокусом.
- Оловянный солдатик, - сказал тролль, - не смотри куда не надо!
Но оловянный солдатик сделал вид, будто не слышит.
- Ну погоди же, вот наступит утро! - сказал тролль.
И наступило утро; встали дети, и оловянного солдатика поставили на
подоконник. Вдруг, по милости ли тролля, или от сквозняка, окно как распахнется,
и солдатик как полетит вниз головой с третьего этажа! Это был
ужасный полет. Солдатик взбросил негу в воздух, воткнулся каской и штыком
между камнями мостовой, да так и застрял вниз головой.
Мальчик и служанка сейчас же выбежали искать его, но никак не могли
увидеть, хотя чуть не наступали на него ногами. Крикни он им: "Я тут!" -
они, наверное, и нашли бы его, да только не пристало солдату кричать во
все горло - ведь на нем был мундир.
Начал накрапывать дождь, капли падали все чаще, и наконец хлынул настоящий
ливень. Когда он кончился, пришли двое уличных мальчишек.
- Гляди-ка! - сказал один. - Вон оловянный солдатик! Давай отправим
его в плаванье!
И они сделали из газетной бумаги кораблик, посадили в него оловянного
солдатика, и он поплыл по водосточной канаве. Мальчишки бежали рядом и
хлопали в ладоши. Батюшки, какие волны ходили по канаве, какое стремительное
было течение! Еще бы, после такого ливня!
Кораблик бросало то вверх, то вниз и вертело так, что оловянный солдатик
весь дрожал, но он держался стойко - ружье на плече, голова прямо,
грудь вперед.
Вдруг кораблик нырнул под длинные мостки через канаву. Стало так темно,
будто солдатик опять попал в коробку.
"Куда меня несет? - думал он. - Да, да, все это проделки тролля! Ах,
если бы со мною в лодке сидела та барышня, тогда будь хоть вдвое темнее,
и то ничего!"
Тут появилась большая водяная крыса, жившая под мостками.
- Паспорт есть? - Спросила она. - Предъяви паспорт!
Но оловянный солдатик как воды в рот набрал и только еще крепче сжимал
ружье. Кораблик несло все вперед и вперед, а крыса плыла за ним вдогонку.
У! Как скрежетала она зубами, как кричала плывущим навстречу щепкам
и соломинам:
- Держите его! Держите! Он не уплатил пошлины! Он беспаспортный!
Но течение становилось все сильнее и сильнее, и оловянный солдатик
уже видел впереди свет, как вдруг раздался такой шум, что испугался бы
любой храбрец. Представьте себе, у конца мостика водосточная канава впадала
в большой канал. Для солдатика это было так же опасно, как для нас
нестись в лодке к большому водопаду.
Вот канал уже совсем близко, остановиться невозможно. Кораблик вынесло
из-под мостка, бедняга держался, как только мог, и даже глазом не
моргнул. Кораблик развернуло три, четыре раза, залило водой до краев, и
он стал тонуть.
Солдатик оказался по шею в воде, а кораблик погружался все глубже и
глубже, бумага размокала. Вот вода покрыла солдатика с головой, и тут он
подумал о прелестной маленькой танцовщице - не видать ему ее больше. В
ушах у него зазвучало:
Вперед стремись, воитель,
Тебя настигнет смерть!
Тут бумага окончательно расползлась, и солдатик пошел ко дну, но в ту
же минуту его проглотила большая рыба.
Ах, как темно было внутри, еще хуже, чем под мостком через водосточную
канаву, да еще и тесно в придачу! Но оловянный солдатик не потерял
мужества и лежал растянувшись во весь рост, не выпуская из рук ружья...
Рыба заходила кругами, стала выделывать самые диковинные скачки.
Вдруг она замерла, в нее точно молния ударила. Блеснул свет, и кто-то
крикнул: "Оловянный солдатик!" Оказывается, рыбу поймали, привезли на
рынок, продали, принесли на кухню, и кухарка распорола ей брюхо большим
ножом. Затем кухарка взяла солдатика двумя пальцами за поясницу и принесла
в комнату. Всем хотелось посмотреть на такого замечательного человечка
- еще бы, он проделал путешествие в брюхе рыбы! Но оловянный солдатик
ничуть не загордился. Его поставили на стол, и - каких только чудес
не бывает на свете! - он оказался в той же самой комнате, увидал тех
же детей, на столе стояли те же игрушки и чудесный дворец с прелестной
маленькой танцовщицей. Она попрежнему стояла на одной ноге, высоко вскинув
другую, - она тоже была стойкая. Солдатик был тронут и чуть не заплакал
оловянными слезами, но это было бы непригоже. Он смотрел на нее,
она на него, но они не сказали друг другу ни слова.
Вдруг один из малышей схватил оловянного солдатика и швырнул в печку,
хотя солдатик ничем не провинился. Это, конечно, подстроил тролль, что
сидел в табакерке.
Оловянный солдатик стоял в пламени, его охватил ужасный жар, но был
ли то огонь или любовь - он не знал. Краска с него совсем сошла, никто
не мог бы сказать, отчего - от путешествия или от горя. Он смотрел на
маленькую танцовщицу, она на него, и он чувствовал, что тает, но
по-прежнему держался стойко, не выпуская из рук ружья. Вдруг дверь в
комнату распахнулась, танцовщицу подхватило ветром, и она, как сильфида,
порхнула прямо в печку к оловянному солдатику, вспыхнула разом - и нет
ее. А оловянный солдатик стаял в комочек, и наутро горничная, выгребая
золу, нашла вместо солдатика оловянное сердечко. А от танцовщицы осталась
одна только блестка, и была она обгорелая и черная, словно уголь.
СОЛОВЕЙ
В Китае, как ты, наверное, знаешь, и сам император китаец, и все его
подданные китайцы.
Давным-давно это было, но потому-то и стоит рассказать эту историю,
пока она еще не совсем позабыта.
Во всем мире не нашлось бы дворца лучше, чем у китайского императора.
Он весь был из драгоценного фарфора, такого тонкого и хрупкого, что и
дотронуться страшно. В саду росли диковинные цветы, и к самым лучшим из
них были привязаны серебряные колокольчики. Они звенели, чтобы никто не
прошел мимо, не заметив цветов. Вот как хитро было придумано!
Сад тянулся далеко-далеко, так далеко, что и сам садовник не знал,
где он кончается. За садом был чудесный лес с высокими деревьями и глубокими
озерами, и доходил он до самого синего моря. Большие корабли могли
заплывать прямо под ветви, и здесь, у самого берега моря, жил соловей.
Пел он так дивно, что его заслушивался даже бедный рыбак, у которого
и без того дел хватало.
Со всех концов света приезжали в столицу императора путешественники;
все они дивились дворцу и саду, но, услышав соловья, говорили: "Вот это
лучше всего!" Вернувшись домой, они рассказывали об увиденном. Ученые
описывали в книгах столицу, дворец и сад императора и никогда не забывали
о соловье - его хвалили особенно; поэты слагали чудесные стихи о соловье,
живущем в лесу у синего моря.
Книги расходились по всему свету, и некоторые дошли до самого императора.
Он сидел в своем золотом кресле, читал и каждую минуту кивал головой
- очень уж приятно было читать похвалы своей столице, дворцу и саду.
"Но соловей лучше всего!" - стояло в книге.
- Как! - сказал император. - Что за соловей? Ничего о таком не знаю!
Неужто в моей империи, и даже в моем собственном саду, есть такая птица,
а я о ней ничего не слыхал? И вот приходится вычитывать такое из книг!
И он послал за своим первым министром. Тот был такой важный, что если
кто-нибудь чином пониже осмеливался заговорить с ним или спросить о
чем-либо, он отвечал только: "П!" - что ровно ничего не значит.
- Говорят, у нас есть замечательная птица по имени соловей, - сказал
император. - Говорят, лучше ее нет ничего в моем государстве. Почему мне
ни разу о ней не докладывали?
- Никогда не слыхал такого имени, - сказал министр. - Наверное, она
не была представлена ко двору!..
- Желаю, чтобы она явилась во дворец и пела предо мной сегодня же вечером!
- сказал император. - Весь свет знает, что у меня есть, а я не
знаю!
- Никогда не слыхал такого имени! - повторил министр. - Будем искать,
разыщем!
А где ее разыщешь?
Министр бегал вверх и вниз по лестницам, по залам и коридорам, но
никто из придворных, к которым он обращался, ничего не слыхал о соловье.
Тогда министр снова прибежал к императору и заявил, что сочинители, верно,
рассказывают сказки.
- Ваше императорское величество! Не верьте всему, что пишут в книгах!
Все это одни выдумки, так сказать, черная магия!
- Но ведь книга, в которой я прочел о соловье, прислана мне могущественным
императором Японии, в ней не может быть неправды! Хочу слышать
соловья! Он должен быть здесь сегодня вечером! Объявляю ему мое высочайшее
благоволение! А если его не будет, весь двор, как отужинает, будет
бит палками по животу!
- Цзин-пе! - сказал первый министр и снова забегал вверх и вниз по
лестницам, по залам и коридорам, а с ним вместе забегала и половина
придворных - уж больно им не хотелось, чтобы их били палками по животу.
И все лишь об одном и спрашивали: что это за соловей, которого весь свет
знает и только при дворе никто не знает.
Наконец на кухне нашли одну бедную девочку. Она сказала:
- Господи! Как не знать соловья! Вот уж поет-то! Мне позволено относить
по вечерам моей бедной больной матушке остатки от обеда. Живет она
у самого моря. И вот когда на обратном пути я устану и присяду отдохнуть
в лесу, я слушаю соловья. Слезы так и потекут из глаз, а на душе-то так
радостно, словно матушка целует меня!
- Девочка, - сказал министр, - я зачислю вас на должность при кухне и
исхлопочу вам позволение посмотреть, как кушает император, если вы проведете
нас к соловью. Он приглашен сегодня вечером к императору!
И вот все отправились в лес, в котором жил соловей. Шли они, шли, как
вдруг замычала корова.
- О! - сказал камер-юнкер. - Вот он! Какая, однако, сила у такого маленького
создания! Мне определенно уже доводилось слышать его!
- Нет, это корова мычит! - отвечала маленькая кухарка. - А нам еще
далеко идти!
Вот в пруду заквакали лягушки.
- Восхитительно! Восхитительно! - сказал придворный священник. - Теперь
я его слышу! Точь-в-точь как малые колокола!
- Нет, это лягушки! - отвечала маленькая кухарка. - Но теперь, пожалуй,
скоро услышим и его!
И вот запел соловей.
- Вот он! - сказала девочка. - Слушайте! Слушайте! А вон и он сам!
И она указала на серенькую птичку среди ветвей.
- Возможно ли! - сказал министр. - Никак не воображал его себе таким!
Уж больно простоват на вид! Верно, он стушевался при виде стольких знатных
особ.
- Соловушка! - громко крикнула девочка. - Наш милостивый император
хочет, чтобы ты ему спел!
- С величайшим удовольствием! - отвечал соловей и запел так, что любо-дорого
было слушать.
- Совсем как стеклянные колокольчики! - сказал министр. - Смотрите,
как он старается горлышком! Просто удивительно, что мы не слышали его
раньше! Он будет иметь огромный успех при дворе!
- Спеть ли мне еще для императора? - спросил соловей. Он думал, что
император был тут.
- Мой несравненный соловушка! - сказал министр. - Имею приятную честь
пригласить вас на имеющий быть сегодня придворный праздник. Не сомневаюсь,
что вы очаруете его императорское величество своим восхитительным
пением!
- Меня лучше всего слушать в лесу! - сказал соловей, но все же охотно
подчинился воле императора и последовал за придворными.
А дворец-то как украшали! Фарфоровые стены и пол сверкали тысячами
золотых фонариков, в проходах были выставлены самые лучшие цветы с колокольчиками.
Беготни и сквозняку было куда как много, но все колокольчики
звенели так, что ничего не было слышно.
Посреди огромного зала, где сидел император, установили золотой шест
для соловья. Весь двор был в сборе, а маленькой кухарке дозволили стать
в дверях - ведь она уже была в звании придворной поварихи. Все надели
свои лучшие наряды, и все глядели на маленькую серую птичку, а император
кивнул ей головой.
И соловей запел так дивно, что у императора слезы набежали на глаза,
и тогда еще краше запел соловей, и песнь его хватала за сердце. Император
был очень доволен и хотел пожаловать соловью свою золотую туфлю на
шею. Но соловей с благодарностью отказался:
- Я видел на глазах императора слезы, и для меня нет ничего драгоценнее!
Слезы императора-это ведь настоящее чудо! Я награжден с избытком!
И он вновь запел своим дивным, сладостным голосом.
- Ах, очаровательнее кокетства и помыслить нельзя! - говорили придворные
дамы и стали набирать в рот воды, чтобы булькать, когда с ними
кто-нибудь заговорит. Им казалось, что тогда они сами будут похожи на
соловья. Даже слуги и служанки объявили, что они довольны, а ведь это
немало - угодить им труднее всего. Да, соловей положительно имел успех.
Его определили при дворе, отвели ему собственную клетку и разрешили
гулять два раза днем и один раз ночью. К нему приставили двенадцать
слуг, и каждый держал его за привязанную к лапке шелковую ленточку. И
прогулка была ему не в прогулку.
Весь город говорил об удивительной птице, и когда двое знакомых
встречались, один сейчас же говорил: "соло", а другой доканчивал: "вей!"
- и оба вздыхали, поняв друг друга. А еще именем соловья были названы
одиннадцать сыновей мелочных торговцев, хотя всем им слон на ухо наступил.
И вот однажды императору пришел большой пакет с надписью: "Соловей".
- Не иначе как еще одна книга о нашей знаменитой птице, - сказал император.
Но это была не книга, а шкатулка с затейливой штучкой - искусственным
соловьем. Он был совсем как настоящий и весь отделан алмазами, рубинами
и сапфирами. Заведешь его - и он мог спеть песню настоящего соловья, и
его хвост при этом так и ходил вверх и вниз, отливая золотом и серебром.
На шее у него была ленточка с надписью: "Соловей императора Японии ничто
по сравнению с соловьем императора китайского".
- Какая прелесть! - сказали все в один голос, и того, кто принес искусственного
соловья, тотчас утвердили в звании "обер-поставщика соловьев
его величества".
- Теперь пусть-ка споют вместе, интересно, выйдет у них дуэт?
И им пришлось спеть вместе, но дело на лад не пошло: настоящий соловей
пел по-своему, а искусственный - как шарманка.
- Он не виноват, - сказал придворный капельмейстер. - Он отлично выдерживает
такт и поет строго по моей методе!
И вот искусственного соловья заставили петь одного. Он имел не
меньший успех, чем настоящий, но был куда красивее, весь так и сверкал
драгоценностями!
Тридцать три раза пропел он одно и то же и не устал. Все были не
прочь послушать его еще раз, да тут император сказал, что теперь должен
спеть немного и настоящий соловей.
Но куда же он делся? Никто и не заметил, как он выпорхнул в открытое
окно и улетел в свой зеленый лес.
- Что же это такое? - сказал император, и все придворные возмутились
и назвали соловья неблагодарным.
- Все равно тот соловей, что остался у нас, лучше, - сказали они, и
искусственному соловью пришлось петь опять, и все в тридцать четвертый
раз услышали одну и ту же песенку. Однако придворные так и не запомнили
ее наизусть, такая она была трудная. А капельмейстер знай нахваливал искусственного
соловья и утверждал даже, что он лучше настоящего не только
нарядом и чудесными алмазами, но и внутренним своим складом.
- Изволите видеть, ваше величество, и вы, господа, про живого соловья
никогда нельзя знать наперед, что он споет, а про искусственного можно!
Именно так, и не иначе! В искусственном соловье все можно понять, его
можно разобрать и показать человеческому уму, как расположены валики,
как они вертятся, как одно следует из другого!..
- И я тоже так думаю! - в голос сказали все, и капельмейстер получил
разрешение в следующее же воскресенье показать искусственного соловья
народу.
- Пусть и народ послушает его! - сказал император.
И народ слушал и остался очень доволен, как будто вдоволь напился чаю
- это ведь так по-китайски. И все говорили: "О!" - и поднимали в знак
одобрения палец и кивали головами. Только бедные рыбаки, слышавшие настоящего
соловья, говорили:
- Недурно и очень похоже, да вот чего-то недостает, сами не знаем чего.
Настоящего соловья объявили изгнанным из пределов страны, а искусственный
занял место на шелковой подушке у постели императора. Вокруг
него лежали преподнесенные ему подарки, а сам он был возведен в звание
"певца ночного столика его императорского величества номер один слева",
потому что самым почетным император считал место, где расположено сердце,
а сердце расположено слева даже у императоров. А капельмейстер написал
об искусственном соловье ученый труд в двадцати пяти томах, полный
самых трудных китайских слов, и придворные говорили, что прочли и поняли
его, не то они показали бы себя дураками и были бы биты палками по животу.
Так прошел год. Император, придворные и все прочие китайцы знали наизусть
каждое коленце в песне искусственного соловья, но как раз поэтому
он им и нравился. Теперь они и сами могли подпевать ему. "Ци-ци-ци!
Клюк-клюкклюк!" - распевали уличные мальчишки, и то же самое напевал император.
Ах, что за прелесть!
Но вот однажды вечером искусственный соловей пел во всю мочь, а император
лежал в постели, слушая его, как вдруг внутри соловья что-то щелкнуло,
колесики побежали впустую, и музыка смолкла.
Император сейчас же вскочил с постели и послал за своим лейб-медиком,
но что тот мог поделать? Призвали часовщика, и после длинных разговоров
и долгих осмотров он кое-как подправил соловья, но сказал, что его надо
поберечь, потому как шестеренки поистерлись, а поставить новые, так,
чтобы музыка шла по-прежнему, невозможно. Ах, какое это было огорчение!
Теперь соловья заводили только раз в год, и даже это казалось чересчур.
А капельмейстер произнес краткую речь, полную всяких умных слов, - дескать,
все по-прежнему хорошо. Ну, значит, так оно и было.
Прошло пять лет, и страну постигло большое горе: все так любили императора,
а он, как говорили, заболел, и жить ему осталось недолго. Уже
подобрали и нового императора. На улице стоял народ и спрашивал первого
министра, что с их прежним повелителем.
- П! - только и отвечал министр и покачивал головой.
Бледный и похолодевший лежал император на своем пышном ложе. Все
придворные решили, что он уже умер, и каждый спешил на поклон к новому
владыке. Слуги выбегали из дворца поболтать об этом, а служанки приглашали
к себе гостей на чашку кофе. По всем залам и проходам расстелили
ковры, чтобы не слышно было шума шагов, и всюду было так тихо, так тихо...
Только император еще не умер. Закоченевший и бледный лежал он на
пышном ложе под бархатным балдахином с тяжелыми золотыми кистями. А с
высоты в открытое окно светила на императора и искусственного соловья
луна.
Бедняга император дышал с трудом, и казалось ему, будто на груди у
него кто-то сидит. Он открыл глаза и увидел, что на груди у него сидит
Смерть. Она надела его золотую корону и держала в одной руке его золотую
саблю, в другой его славное знамя. А вокруг из складок бархатного балдахина
выглядывали диковинные лица, одни гадкие и мерзкие, другие добрые и
милые: это смотрели на императора все его злые и добрые дела, ведь на
груди у него сидела Смерть.
- Помнишь? - шептали они одно за другим. - Помнишь? - И рассказывали
ему столько, что на лбу у него выступил пот.
- Я об этом никогда не знал! - говорил император. - Музыки мне, музыки,
большой китайский барабан! - кричал он. - Не хочу слышать их речей!
А они продолжали, и Смерть, как китаец, кивала головой на все, что
они говорили.
- Музыки мне, музыки! - кричал император. - Пой хоть ты, милая золотая
птичка, пой! Я одарил тебя золотом и драгоценностями, я собственноручно
повесил тебе на шею свою золотую туфлю, пой же, пой!
Но искусственный соловей молчал - некому было завести его, а иначе он
петь не мог. А Смерть все смотрела и смотрела на императора своими
большими пустыми глазницами, и было так тихо, страшно тихо...
И вдруг раздалось чудесное пение. Это пел живой соловей. Он сидел за
окном на ветке, он прослышал про болезнь императора и прилетел утешить и
ободрить его своей песней. Он пел, и призраки все бледнели, кровь все
убыстряла свой бег в слабом теле императора, и даже сама Смерть слушала
соловья и повторяла:
- Пой, соловушка, пой еще!
- А ты отдашь мне золотую саблю? И славное знамя? И корону?
И Смерть отдавала одну драгоценность за другой, а соловей все пел. Он
пел о тихом кладбище, где цветут белые розы, благоухает сирень и свежая
трава увлажняется слезами живых. И Смерть охватила такая тоска по своему
саду, что она холодным белым туманом выплыла из окна.
- Спасибо, спасибо, чудесная птичка! - сказал император. - Я не забыл
тебя! Я изгнал тебя из страны, но ты все же отогнала от моей постели
ужасные призраки, согнала с моей груди Смерть. Как мне наградить тебя?
- Ты уже вознаградил меня! Я исторг у тебя слезы в первый раз, когда
пел перед тобою, - этого я никогда не забуду! Нет награды дороже для
сердца певца. Ну, а теперь спи и просыпайся здоровым и бодрым! Я спою
для тебя.
И он запел, и император з
...Закладка в соц.сетях
