Жанр: Сказка
Сказки
...ниться-то он
как раз и хотел.
Оно, конечно, дерзко было взять да спросить дочь императора: "Пойдешь
за меня?" Но он осмелился. Имя у него было известное на весь свет, и
сотни принцесс сказали бы ему спасибо, но вот что ответит императорская
дочь?
А вот послушаем.
На могиле отца принца рос розовый куст, да какой красивый! Цвел он
только раз в пять лет, и распускалась на нем одна-единственная роза. Зато
сладок был ее аромат, понюхаешь - и сразу забудутся все твои горести
и заботы. А еще был у принца соловей, и пел он так, будто в горлышке у
него были собраны все самые чудесные напевы на свете. Вот и решил принц
подарить принцессе розу и соловья. Положили их в большие серебряные ларцы
и отослали ей.
Повелел император принести ларцы к себе в большой зал - принцесса играла
там в гости со своими фрейлинами, ведь других-то дел у нее не было.
Увидела принцесса ларцы с подарками, захлопала в ладоши от радости.
- Ах, если б тут была маленькая киска! - сказала она.
Но появилась чудесная роза.
- Ах, как мило сделано! - в голос сказали фрейлины.
- Мало сказать мило, - отозвался император, - прямотаки недурно!
Только принцесса потрогала розу и чуть не заплакала.
- Фи, папа! Она не искусственная, она настоящая.
- Фи! - в голос повторили придворные. - Настоящая!
- Погодим сердиться! Посмотрим сначала, что в другом ларце! - сказал
император.
И вот выпорхнул из ларца соловей и запел так дивно, что поначалу не к
чему и придраться было.
- Бесподобно! Великолепно! - сказали фрейлины; все они болтали
по-французски одна хуже другой.
- Эта птица так напоминает мне органчик покойной императрицы! - сказал
один старый придворный. - Да, да, и звук тот же, и манера!
- Да! - сказал император и заплакал, как ребенок.
- Надеюсь, птица не настоящая? - спросила принцесса.
- Настоящая! - ответили посланцы, доставившие подарки.
- Ну так пусть летит, - сказала принцесса и наотрез отказалась принять
принца.
Только принц не унывал; вымазал лицо черной и бурой краской, нахлобучил
на глаза шапку и постучался в дверь.
- Здравствуйте, император! - сказал он. - Не найдется ли у вас во
дворце местечка для меня?
- Много вас тут ходит да ищет! - отвечал император. - Впрочем, постой,
мне нужен свинопас! У нас пропасть свиней!
Так и определили принца свинопасом его величества и убогую каморку
рядом со свинарником отвели, и там он должен был жить. Ну вот, просидел
он целый день за работой и к вечеру сделал чудесный маленький горшочек.
Весь увешан бубенцами горшочек, и когда в нем что-нибудь варится, бубенцы
вызванивают старинную песенку: Ах, мой милый Августин, Все прошло,
прошло, прошло!
Но только самое занятное в горшочке то, что если подержать над ним в
пару палец - сейчас можно узнать, что у кого готовится в городе. Слов
нет, это было почище, чем роза.
Вот раз прогуливается принцесса со всеми фрейлинами и вдруг слышит
мелодию, что вызванивали бубенцы. Стала она на месте, а сама так вся и
сияет, потому что она тоже умела наигрывать "Ах, мой милый Августин", -
только эту мелодию и только одним пальцем.
- Ах, ведь и я это могу! - сказала она. - Свинопас-то у нас, должно
быть, образованный. Послушайте, пусть ктонибудь пойдет и спросит, что
стоит этот инструмент.
И вот одной из фрейлин пришлось пройти к свинопасу, только она надела
для этого деревянные башмаки.
- Что возьмешь за горшочек? - спросила она.
- Десять поцелуев принцессы! - отвечал свинопас.
- Господи помилуй!
- Да уж никак не меньше! - отвечал свинопас.
- Ну, что он сказал? - спросила принцесса.
- Это и выговорить-то невозможно! - отвечала фрейлина. - Это ужасно!
- Так шепни на ухо!
И фрейлина шепнула принцессе.
- Какой невежа! - сказала принцесса и пошла дальше, да не успела сделать
и нескольких шагов, как бубенцы опять зазвенели так славно: Ах, мой
милый Августин, Все прошло, прошло, прошло!
- Послушай, - сказала принцесса, - поди спроси, может, он согласится
на десять поцелуев моих фрейлин?
- Нет, спасибо! - отвечал свинопас. - Десять поцелуев принцессы или
горшочек останется у меня.
- Какая скука! - сказала принцесса. - Ну, станьте вокруг меня, чтобы
никто не видел!
Загородили фрейлины принцессу, растопырили юбки, и свинопас получил
десять поцелуев принцессы, а принцессагоршочек.
Вот радости-то было! Весь вечер и весь следующий день стоял на огне
горшочек, и в городе не осталось ни одной кухни, будь то дом камергера
или сапожника, о которой бы принцесса не знала, что там стряпают. Фрейлины
плясали от радости и хлопали в ладоши.
- Мы знаем, у кого сегодня сладкий суп и блинчики! Знаем, у кого каша
и свиные котлеты! Как интересно!
- В высшей степени интересно! - подтвердила обергофмейстерша.
- Но только держите язык за зубами, ведь я дочь императора!
- Помилуйте! - сказали все.
А свинопас - то есть принц, но для них-то он был по-прежнему свинопас
- даром времени не терял и смастерил трещотку. Стоит повертеть ею в воздухе
- и вот уж она сыплет всеми вальсами и польками, какие только есть
на свете.
- Но это же бесподобно! - сказала принцесса, проходя мимо. - Просто
не слыхала ничего лучше! Послушайте, спросите, что он хочет за этот
инструмент. Только целоваться я больше не стану!
- Он требует сто поцелуев принцессы! - доложила фрейлина, выйдя от
свинопаса.
- Да он, верно, сумасшедший! - сказала принцесса и пошла дальше, но,
сделав два шага, остановилась. - Искусство надо поощрять! - сказала она.
- Я дочь императора. Скажите ему, я согласна на десять поцелуев, как
вчера, а остальные пусть получит с моих фрейлин!
- Ах, нам так не хочется! - сказали фрейлины.
- Какой вздор! - сказала принцесса. - Уж если я могу целовать его, то
вы и подавно! Не забывайте, что я кормлю вас и плачу вам жалованье!
Пришлось фрейлине еще раз сходить к свинопасу.
- Сто поцелуев принцессы! - сказал он. - А нет - каждый останется при
своем.
- Становитесь вокруг! - сказала принцесса, и фрейлины обступили ее, а
свинопас принялся целовать.
- Это что еще за сборище у свинарника? - спросил император, выйдя на
балкон. Он протер глаза и надел очки. - Не иначе как фрейлины опять
что-то затеяли! Надо пойти посмотреть.
И он расправил задники своих туфель - туфлями-то ему служили стоптанные
башмаки. И-эх, как быстро он зашагал!
Спустился император во двор, подкрадывается потихоньку к фрейлинам, а
те только тем и заняты, что поцелуи считают: ведь надо же, чтобы дело
сладилось честь по чести и свинопас получил ровно столько, сколько положено,
- ни больше, ни меньше. Вот почему никто и не заметил императора,
а он привстал на цыпочки и глянул.
- Это еще что такое? - сказал он, разобрав, что принцесса целует свинопаса,
да как хватит их туфлей по голове!
Случилось это в ту минуту, когда свинопас получал свой восемьдесят
шестой поцелуй.
- Вон! - в гневе сказал император и вытолкал принцессу со свинопасом
из пределов своего государства.
Стоит и плачет принцесса, свинопас ругается, а дождь так и поливает.
- Ах я горемычная! - причитает принцесса. - Что бы мне выйти за прекрасного
принца! Ах я несчастная!..
А свинопас зашел за дерево, стер с лица черную и бурую краску, сбросил
грязную одежду - и вот перед ней уже принц в царственном облачении,
да такой пригожий, что принцесса невольно сделала реверанс.
- Теперь я презираю тебя! - сказал он. - Ты не захотела выйти за
честного принца. Ты ничего не поняла ни в соловье, ни в розе, зато могла
целовать за безделки свинопаса. Поделом тебе!
Он ушел к себе в королевство и закрыл дверь на засов. А принцессе
только и оставалось стоять да петь: Ах, мой милый Августин, Все прошло,
прошло, прошло!
ОЛЕ-ЛУКОЙЛЕ
Никто на свете не знает столько историй, сколько Оле-Лукойе. Вот мастер
рассказывать-то!
Вечером, когда дети смирно сидят за столом или на своих скамеечках,
является Оле-Лукойе. В одних чулках он подымается тихонько по лестнице,
потом осторожно приотворит дверь, неслышно шагнет в комнату и слегка
прыснет детям в глаза сладким молоком. Веки у детей начинают слипаться,
и они уже не могут разглядеть Оле, а он подкрадывается к ним сзади и начинает
легонько дуть им в затылок. Подует - и головки у них сейчас отяжелеют.
Это совсем не больно - у Оле-Лукойе нет ведь злого умысла; он
хочет только, чтобы дети угомонились, а для этого их непременно надо
уложить в постель! Ну вот он и уложит их, а потом уж начинает рассказывать
истории.
Когда дети заснут, Оле-Лукойе присаживается к ним на постель. Одет он
чудесно: на нем шелковый кафтан, только нельзя сказать, какого цвета, -
он отливает то голубым, то зеленым, то красным, смотря по тому, в какую
сторону повернется Оле. Под мышками у него по зонтику: один с картинками
- его он раскрывает над хорошими детьми, и тогда им всю ночь снятся волшебные
сказки, другой совсем простой, гладкий, - его он раскрывает над
нехорошими детьми; ну, они и спят всю ночь как убитые, и поутру оказывается,
что они и они ровно ничего не видали во сне!
Послушаем же о том, как Оле-Лукойе навещал каждый вечер одного
мальчика, Яльмара, и рассказывал ему истории! Это будет целых семь историй,
- в неделе ведь семь дней. Понедельник
- Ну вот, - сказал Оле-Лукойе, уложив Яльмара в постель, - теперь украсим
комнату!
И в один миг все комнатные цветы превратились в большие деревья, которые
тянули свои длинные ветви вдоль стен к самому потолку, а вся комната
превратилась в чудеснейшую беседку. Ветви деревьев были усеяны цветами;
каждый цветок по красоте и запаху был лучше розы, а вкусом (если
бы только вы захотели его попробовать) слаще варенья; плоды же блестели,
как золотые. Еще на деревьях были пышки, которые чуть не лопались от
изюмной начинки. Просто чудо что такое!
Вдруг в ящике стола, где лежали учебные принадлежности Яльмара, поднялись
ужасные стоны.
Что там такое? - сказал Оле-Лукойе, пошел и выдвинул ящик.
- Что там такое?
Оказывается, это рвала и метала аспидная доска: в решение написанной
на ней задачи вкралась ошибка, и все вычисления готовы были рассыпаться;
грифель скакал и прыгал на своей веревочке, точно собачка: он очень хотел
помочь делу, да не мог. Громко стонала и тетрадь Яльмара, слушать ее
было просто ужасно! На каждой странице стояли большие буквы, а с ними
рядом маленькие, и так целым столбцом одна под другой - это была пропись;
сбоку же шли другие, воображавшие, что держатся так же твердо. Их
писал Яльмар, и они, казалось, спотыкались об линейки, на которых должны
были стоять.
- Вот как надо держаться! - говорила пропись. - Вот так, с легким
наклоном вправо!
- Ах, мы бы и рады, - отвечали буквы Яльмара, - да не можем! Мы такие
плохонькие!
- Так вас надо немного подтянуть! - сказал Оле-Лукойе.
- Ой, нет! - закричали они и выпрямились так, что любо было глядеть.
- Ну, теперь нам не до историй! - сказал Оле-Лукойе. - Будем-ка упражняться!
Раз-два! Раз-два!
И он довел все буквы Яльмара так, что они стояли уже ровно и бодро,
как твоя пропись. Но утром, когда Оле-Лукойе ушел и Яльмар проснулся,
они выглядели такими же жалкими, как прежде. Вторник
Как только Яльмар улегся, Оле-Лукойе дотронулся своею волшебной брызгалкой
до мебели, и все вещи сейчас же начали болтать, и болтали они о
себе, - все, кроме плевательницы; эта молчала и сердилась про себя на их
тщеславность: говорят только о себе да о себе и даже не подумают о той,
что так скромно стоит в углу и позволяет в себя плевать!
Над комодом висела большая картина в золоченой раме; на ней была
изображена красивая местность: высокие старые деревья, трава, цветы и
широкая река, убегавшая мимо дворцов за лес, в далекое море.
Оле-Лукойе дотронулся волшебной брызгалкой до картины, и нарисованные
на ней птицы запели, ветви деревьев зашевелились, а облака понеслись по
небу; видно было даже, как скользила по земле их тень.
Затем Оле приподнял Яльмара к раме, и мальчик стал ногами прямо в высокую
траву. Солнышко светило на него сквозь ветви деревьев, он побежал
к воде и уселся в лодочку, которая колыхалась у берега. Лодочка была
выкрашена в красное с белым, паруса блестели, как серебряные, и шесть
лебедей с золотыми коронами на шеях и сияющими голубыми звездами на головах
повлекли лодочку вдоль зеленых лесов, где деревья рассказывали о
разбойниках и ведьмах, а цветы - о прелестных маленьких эльфах и о том,
что они слышали от бабочек.
Чудеснейшие рыбы с серебристою и золотистою чешуей плыли за лодкой,
ныряли и плескали в воде хвостами; красные и голубые, большие и маленькие
птицы летели за Яльмаром двумя длинными вереницами; комары танцевали,
а майские жуки гудели: "Жуу! Жуу!"; всем хотелось провожать
Яльмара, и у каждого была для него наготове история.
Да, вот это было плавание!
Леса то густели и темнели, то становились похожими на прекрасные сады,
озаренные солнцем и усеянные цветами. По берегам реки возвышались
большие хрустальные и мраморные дворцы; на балконах их стояли принцессы,
и все это были знакомые Яльмару девочки, с которыми он часто играл.
Каждая держала в правой руке славного обсахаренного пряничного поросенка
- такого редко купишь у торговки. Яльмар, проплывая мимо, хватался
за один конец пряника, принцесса крепко держалась за другой, и пряник
разламывался пополам; каждый получал свою долю: Яльмар - побольше, принцесса
- поменьше. У всех дворцов стояли на часах маленькие принцы; они
отдавали Яльмару честь золотыми саблями и осыпали его изюмом и оловянными
солдатиками, - вот что значит настоящие-то принцы!
Яльмар плыл через леса, через какие-то огромные залы и города...
Проплыл он и через город, где жила его старая няня, которая носила его
на руках, когда он был еще малюткой, и очень любила своего питомца. И
вот он увидел ее: она кланялась, посылала ему рукою воздушные поцелуи и
пела хорошенькую песенку, которую сама сложила и прислала Яльмару:
Мой Яльмар, тебя вспоминаю
Почти каждый день, каждый час!
Сказать не могу, как желаю
Тебя увидать вновь хоть раз!
Тебя ведь я в люльке качала,
Учила ходить, говорить
И в щечки и в лоб целовала.
Так как мне тебя не любить!
И птички подпевали ей, цветы приплясывали, а старые ивы кивали, как
будто Оле-Лукойе и им рассказывал историю. Среда
Ну и дождь лил! Яльмар слышал этот страшный шум даже во сне; когда же
Оле-Лукойе открыл окно, оказалось, что вода стоит вровень с подоконником.
Целое озеро! Зато к самому дому причалил великолепнейший корабль.
- Хочешь прогуляться, Яльмар? - спросил Оле. - Побываешь ночью в чужих
землях, а к утру - опять дома!
И вот Яльмар, разодетый по-праздничному, очутился на корабле. Погода
сейчас же прояснилась; они проплыли по улицам, мимо церкви, и оказались
среди сплошного огромного озера. Наконец они уплыли так далеко, что земля
совсем скрылась из глаз. По поднебесью неслась стая аистов; они тоже
собрались в чужие теплые края и летели длинною вереницей, один за другим.
Они были в пути уже много-много дней, и один из них так устал, что
крылья отказывались ему служить. Он летел позади всех, потом отстал и
начал опускаться на своих распущенных крыльях все ниже и ниже, вот
взмахнул ими раз, другой, но напрасно... Скоро он задел за мачту корабля,
скользнул по снастям и - бах! - упал прямо на палубу.
Юнга подхватил его и посадил в птичник к курам, уткам и индейкам.
Бедняга аист стоял и уныло озирался кругом.
- Ишь какой! - сказали куры.
А индейский петух надулся и спросил у аиста, кто он таков; утки же
пятились, подталкивая друг друга крыльями, и крякали: "Дур-рак!
Дур-рак!"
Аист рассказал им про жаркую Африку, про пирамиды и страусов, которые
носятся по пустыне с быстротой диких лошадей, но утки ничего не поняли и
опять стали подталкивать одна другую:
- Ну не дурак ли?
- Конечно, дурак! - сказал индейский петух и сердито забормотал.
Аист замолчал и стал думать о своей Африке.
- Какие у вас чудесные тонкие ноги! - сказал индейский петух. - Почем
аршин?
- Кряк! Кряк! Кряк! - закрякали смешливые утки, но аист как будто и
не слыхал.
- Могли бы и вы посмеяться с нами! - сказал аисту индейский петух. -
Очень забавно было сказано! Да куда там,
то это слишком низменно! И вообще нельзя сказать, чтобы он отличался
понятливостью. Что ж, будем забавлять себя сами!
И куры кудахтали, утки крякали, и это их ужасно забавляло.
Но Яльмар подошел к птичнику, открыл дверцу, поманил аиста, и тот
выпрыгнул к нему на палубу - он уже успел отдохнуть. Аист как будто поклонился
Яльмару в знак благодарности, взмахнул широкими крыльями и полетел
в теплые края. Куры закудахтали, утки закрякали, а индейский петух
так надулся, что гребешок у него весь налился кровью.
- Завтра из вас сварят суп! - сказал Яльмар и проснулся опять в своей
маленькой кроватке.
Славное путешествие проделали они ночью с Оле-Лукойе! Четверг Знаешь
что?
сказал Оле-Лукойе. - Только не пугайся! Я сейчас покажу тебе мышку! -
И правда, в руке у него была хорошенькая мышка. - Она явилась пригласить
тебя на свадьбу! Две мышки собираются сегодня ночью вступить в брак. Живут
они под полом в кладовой твоей матери. Чудесное помещение, говорят!
- А как же я пролезу сквозь маленькую дырочку в полу? - спросил
Яльмар.
- Уж положись на меня! - сказал Оле-Лукойе.
Он дотронулся до мальчика своею волшебной брызгалкой, и Яльмар вдруг
стал уменьшаться, уменьшаться и наконец сделался величиною с палец.
- Теперь можно одолжить мундир у оловянного солдатика. По-моему, такой
наряд тебе вполне подойдет: мундир ведь так красит, а ты идешь в
гости!
- Хорошо! - согласился Яльмар, переоделся и стал похож на образцового
оловянного солдатика.
- Не угодно ли вам сесть в наперсток вашей матушки? - сказала Яльмару
мышка. - Я буду иметь честь отвезти вас.
- Ах, какое беспокойство для фрекен! - сказал Яльмар, и они поехали
на мышиную свадьбу.
Проскользнув в дыру, прогрызенную мышами в полу, они попали сначала в
длинный узкий коридор, здесь как раз только и можно было проехать в наперстке.
Коридор был ярко освещен гнилушками.
- Правда ведь, чудный запах? - спросила мышка-возница. - Весь коридор
смазан салом! Что может быть лучше?
Наконец добрались и до зала, где праздновалась свадьба. Направо, перешептываясь
и пересмеиваясь, стояли мышкидамы, налево, покручивая лапками
усы, - мышки-кавалеры, а посередине, на выеденной корке сыра, возвышались
сами жених с невестой и целовались на глазах у всех. Что ж, они
ведь были обручены и готовились вступить в брак.
А гости все прибывали да прибывали; мыши чуть не давили друг друга
насмерть, и вот счастливую парочку оттеснили к самым дверям, так что никому
больше нельзя было ни войти, ни выйти. Зал, как и коридор, был весь
смазан салом, другого угощенья и не было; а на десерт гостей обносили
горошиной, на которой одна родственница новобрачных выгрызла их имена,
то есть, конечно, всего-навсего первые буквы. Диво, да и только!
Все мыши объявили, что свадьба была великолепна и что они очень приятно
провели время.
Яльмар поехал домой. Довелось ему побывать в знатном обществе, хоть и
пришлось порядком съежиться и облечься в мундир оловянного солдатика.
Пятница
- Просто не верится, сколько есть пожилых людей, которым страх как
хочется залучить меня к себе! - сказал ОлеЛукойе. - Особенно желают этого
те, кто сделал что-нибудь дурное. "Добренький, миленький Оле, - говорят
они мне, - мы просто не можем сомкнуть глаз, лежим без сна всю ночь
напролет и видим вокруг себя все свои дурные дела. Они, точно гадкие маленькие
тролли, сидят по краям постели и брызжут на нас кипятком. Хоть
бы ты пришел и прогнал их. Мы бы с удовольствием заплатили тебе, Оле! -
добавляют они с глубоким вздохом. - Спокойной же ночи, Оле! Деньги на
окне!" Да что мне деньги! Я ни к кому не прихожу за деньги!
- А что мы будем делать сегодня ночью? - спросил Яльмар.
- Не хочешь ли опять побывать на свадьбе? Только не на такой, как
вчера. Большая кукла твоей сестры, та, что одета мальчиком и зовется
Германом, хочет повенчаться с куклой Бертой; а еще сегодня день рождения
куклы, и потому готовится много подарков!
- Знаю, знаю! - сказал Яльмар. - Как только куклам понадобится новое
платье, сестра сейчас празднует их рождение или свадьбу. Это уж было сто
раз!
- Да, а сегодня ночью будет сто первый, и, значит, последний! Оттого
и готовится нечто необыкновенное. Взгляни-ка!
Яльмар взглянул на стол. Там стоял домик из картона; окна были освещены,
и все оловянные солдатики держали ружья на караул. Жених с невестой
задумчиво сидели на полу, прислонившись к ножке стола; да, им было о
чем задуматься! Оле-Лукойе, нарядившись в бабушкину черную юбку, обвенчал
их.
Затем молодые получили подарки, но от угощения отказались: они были
сыты своей любовью.
- Что ж, поедем теперь На дачу или отправимся за границу? - спросил
молодой.
На совет пригласили опытную путешественницу ласточку и старую курицу,
которая уже пять раз была наседкой. Ласточка рассказала о теплых краях,
где зреют сочные, тяжелые кисти винограда, где воздух так мягок, а горы
расцвечены такими красками, о каких здесь и понятия не имеют.
- Зато там нет нашей кудрявой капусты! - сказала курица. - Раз я со
всеми своими цыплятами провела лето в деревне; там была целая куча песку,
в котором мы могли рыться и копаться сколько угодно! А еще нам был
открыт вход в огород с капустой! Ах, какая она была зеленая! Не знаю,
что может быть красивее!
- Да ведь качаны похожи, как две капли воды! - сказала ласточка. - К
тому же здесь так часто бывает дурная погода.
- Ну, к этому можно привыкнуть! - сказала курица.
- А какой тут холод! Того и гляди, замерзнешь! Ужасно холодно!
- То-то и хорошо для капусты! - сказала курица. - Да, в конце-то концов,
и у нас бывает тепло! Ведь четыре года тому назад лето стояло у нас
целых пять недель! Да какая жарища-то была! Все задыхались! Кстати сказать,
у нас нет ядовитых тварей, как у вас там! Нет и разбойников! Надо
быть отщепенцем, чтобы не находить нашу страну самой лучшей в мире! Такой
недостоин и жить в ней! - Тут курица заплакала. - Я ведь тоже путешествовала,
как же! Целых двенадцать миль проехала в бочонке! И никакого
удовольствия нет в путешествии!
- Да, курица-особа вполне достойная! - сказала кукла Берта. - Мне тоже
вовсе не нравится ездить по горам - то вверх, то вниз! Нет, мы переедем
на дачу в деревню, где есть песочная куча, и будем гулять в огороде
с капустой.
На том и порешили. Суббота
- А сегодня будешь рассказывать? - спросил Яльмар, как только Оле-Лукойе
уложил его в постель.
- Сегодня некогда! - ответил Оле и раскрыл над мальчиком свой красивый
зонтик. - Погляди-ка вот на этих китайцев!
Зонтик был похож на большую китайскую чашу, расписанную голубыми деревьями
и узенькими мостиками, на которых стояли маленькие китайцы и кивали
головами.
- Сегодня надо будет принарядить к завтрашнему дню весь мир! - продолжал
Оле. - Завтра ведь праздник, воскресенье! Мне надо пойти на колокольню
- посмотреть, вычистили ли церковные карлики все колокола, не то
они плохо будут звонить завтра; потом надо в поле - посмотреть, смел ли
ветер пыль с травы и листьев. Самая же трудная работа еще впереди: надо
снять с неба и перечистить все звезды. Я собираю их в свой передник, но
приходится ведь нумеровать каждую звезду и каждую дырочку, где она сидела,
чтобы потом каждую поставить на свое место, иначе они не будут держаться
и ПОСЫПАЮТСЯ с неба одна за другой!
- Послушайте-ка вы, господин Оле-Лукойе! - сказал вдруг висевший на
стене старый портрет. - Я прадедушка Яльмара и очень вам признателен за
то, что вы рассказываете мальчику сказки; но вы не должны извращать его
понятий. Звезды нельзя снимать с неба и чистить. Звезды - такие же небесные
тела, как наша Земля, тем-то они и хороши!
- Спасибо тебе, прадедушка! - отвечал Оле-Лукойе. - Спасибо! Ты -
глава фамилии, родоначальник, но я все-таки постарше тебя! Я старый
язычник; римляне и греки звали меня богом сновидений! Я имел и имею вход
в знатнейшие дома и знаю, как обходиться и с большими и с малыми. Можешь
теперь рассказывать сам!
И Оле-Лукойе ушел, взяв под мышку свой зонтик.
- Ну, уж нельзя и высказать своего мнения! - сказал старый портрет.
Тут Яльмар проснулся. Воскресенье
- Добрый вечер! - сказал Оле-Лукойе.
Яльмар кивнул ему, вскочил и повернул прадедушкин портрет лицом к
стене, чтобы он опять не вмешался в разговор.
- А теперь ты расскажи мне историю про пять зеленых горошин, родившихся
в одном стручке, про петушиную ногу, которая ухаживала за куриной
ногой, и про штопальную иглу, что воображала себя швейной иголкой.
- Ну нет, хорошенького понемножку! - сказал ОлеЛукойе. - Я лучше покажу
тебе кое-что. Я покажу тебе своего брата, его тоже зовут Оле-Лукойе.
Но он знает только две сказки: одна бесподобно хороша, а другая так
ужасна, что... да нет, невозможно даже и сказать как!
Тут Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и сказал:
- Сейчас ты увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Кафтан на нем
весь расшит серебром, что твой гусарский мундир; за плечами развевается
черный бархатный плащ! Гляди, как он скачет!
И Яльмар увидел, как мчался во весь опор другой ОлеЛукойе и сажал к
себе на лошадь и старых и малых. Одних он сажал перед собою, других позади;
но сначала каждого спрашивал:
- Какие у тебя отметки за поведение?
- Хорошие! - отвечали все.
- Покажи-ка! - говорил он.
Приходилось показывать; и вот тех, у кого были отличные или хорошие
отметки, он сажал впереди себя и рассказывал им чудесную сказку, а тех,
у кого были посредственные или плохие, - позади себя, и эти должны были
слушать страшную сказку. Они тряслись от страха, плакали и хотели спрыгнуть
с лошади, да не могли-они ср
...Закладка в соц.сетях
