Жанр: Сказка
Сказки
... темный угол, куда не проникал дневной свет.
"Что бы это значило? - думала елка. - Что мне тут делать? Что я могу
тут услышать?" И она прислонилась к стене и так стояла и все думала, думала.
Времени у нее было достаточно.
Много дней и ночей миновало; на чердак никто не приходил. А когда наконец
кто-то пришел, то затем лишь, чтобы поставить в угол несколько
больших ящиков. Теперь елка стояла совсем запрятанная в угол, о ней как
будто окончательно забыли.
"На дворе зима! - подумала она. - Земля затвердела и покрылась снегом,
люди не могут пересадить меня, стало быть, я, верно, простою тут
под крышей до весны. Как умно придумано! Какие они все-таки добрые, люди!..
Вот если б только тут не было так темно, так страшно одиноко...
Хоть бы один зайчишка какой! Славно все-таки было в лесу, когда вокруг
снег, да еще заяц проскочит, пусть даже и перепрыгнет через тебя, хотя
тогда-то я этого терпеть не могла. Все-таки ужасно одиноко здесь наверху!"
- Пип! - сказала вдруг маленькая мышь и выскочила из норы, а за нею
следом еще одна малышка. Они обнюхали елку и стали шмыгать по ее ветвям.
- Тут жутко холодно! - сказали мыши. - А то бы просто благодать!
Правда, старая елка?
- Я вовсе не старая! - отвечала елка. - Есть много деревьев куда
старше меня!
- Откуда ты? - спросили мыши. - И что ты знаешь? - Они были ужасно
любопытные. - Расскажи нам про самое чудесное место на свете! Ты была
там? Ты была когда-нибудь в кладовке, где на полках лежат сыры, а под
потолком висят окорока, где можно плясать по сальным свечам, куда войдешь
тощей, откуда выйдешь жирной?
- Не знаю я такого места, - сказала елка, - зато знаю лес, где солнце
светит и птицы поют!
И рассказала елка все про свою юность, а мыши отродясь ничего такого
не слыхали и, выслушав елку, сказали:
- Ах, как много ты видела! Ах, как счастлива ты была!
- Счастлива? - переспросила елка и задумалась над своими словами. -
Да, пожалуй, веселые были денечки!
И тут рассказала она про сочельник, про то, как ее разубрали пряниками
и свечами.
- О! - сказали мыши. - Какая же ты была счастливая, старая елка!
- Я вовсе не старая! - сказала елка. - Я пришла из лесу только нынешней
зимой! Я в самой поре! Я только что вошла в рост!
- Как славно ты рассказываешь! - сказали мыши и на следующую ночь
привели с собой еще четырех послушать ее, и чем больше елка рассказывала,
тем яснее припоминала все и думала: "А ведь и в самом деле веселые
были денечки! Но они вернутся, вернутся Клумпе-Думпе с лестницы свалился,
а все ж таки принцессу за себя взял, так, может, и я за принца выйду!"
И вспомнился елке этакий хорошенький молоденький дубок, что рос в
лесу, и был он для елки настоящий прекрасный принц.
- А кто такой Клумпе-Думпе? - спросили мыши.
И елка рассказала всю сказку, она запомнила ее слово в слово. И мыши
подпрыгивали от радости чуть ли не до самой ее верхушки.
На следующую ночь мышей пришло куда больше, а в воскресенье явились
даже две крысы. Но крысы сказали, что сказка вовсе не так уж хороша, и
мыши очень огорчились, потому что теперь и им сказка стала меньше нравиться.
- Вы только одну эту историю и знаете? - спросили крысы.
- Только одну! - отвечала елка. - Я слышала ее в самый счастливый вечер
всей моей жизни, но тогда я и не думала, как счастлива я была.
- Чрезвычайно убогая история! А вы не знаете какойнибудь еще - со
шпиком, с сальными свечами? Истории про кладовую?
- Нет, - отвечала елка.
- Так премного благодарны! - сказали крысы и убрались восвояси.
Мыши в конце концов тоже разбежались, и тут елка сказала, вздыхая:
- А все ж хорошо было, когда они сидели вокруг, эти резвые мышки, и
слушали, что я им рассказываю! Теперь и этому конец. Но уж теперь-то я
не упущу случая порадоваться, как только меня снова вынесут на белый
свет!
Но когда это случилось... Да, это было утром, пришли люди и шумно завозились
на чердаке. Ящики передвинули, елку вытащили из угла; ее, правда,
больнехонько шваркнули об пол, но слуга тут же поволок ее к лестнице,
где брезжил дневной свет.
"Ну вот, это начало новой жизни!" - подумала елка. Она почувствовала
свежий воздух, первый луч солнца, и вот уж она на дворе. Все произошло
так быстро; елка даже забыла оглядеть себя, столько было вокруг такого,
на что стоило посмотреть. Двор примыкал к саду, а в саду все цвело. Через
изгородь перевешивались свежие, душистые розы, стояли в цвету липы,
летали ласточки. "Вить-вить! Вернулась моя женушка!" - щебетали они, но
говорилось это не про елку.
"Уж теперь-то я заживу", - радовалась елка, расправляя ветви. А ветви-то
были все высохшие да пожелтевшие, и лежала она в углу двора в крапиве
и сорняках. Но на верхушке у нее все еще сидела звезда из золоченой
бумаги и сверкала на солнце.
Во дворе весело играли дети - те самые, что в сочельник плясали вокруг
елки и так радовались ей. Самый младший подскочил к елке и сорвал
звезду.
- Поглядите, что еще осталось на этой гадкой старой елке! - сказал он
и стал топтать ее ветви, так что они захрустели под его сапожками.
А елка взглянула на сад в свежем убранстве из цветов, взглянула на
себя и пожалела, что не осталась в своем темном углу на чердаке; вспомнила
свою свежую юность в лесу, и веселый сочельник, и маленьких мышек,
которые с таким удовольствием слушали сказку про Клумпе-Думпе.
- Конец, конец! - сказало бедное деревцо. - Уж хоть бы я радовалась,
пока было время. Конец, конец!
Пришел слуга и разрубил елку на щепки - вышла целая охапка; жарко запылали
они под большим пивоваренным котлом; и так глубоко вздыхала елка,
что каждый вздох был как маленький выстрел; игравшие во дворе дети сбежались
к костру, уселись перед ним и, глядя в огонь, кричали:
- Пиф-иаф!
А елка при каждом выстреле, который был ее глубоким вздохом, вспоминала
то солнечный летний день, то звездную зимнюю ночь в лесу, вспоминала
сочельник и сказку про Клумпе-Думпе - единственную, которую слышала и
умела рассказывать... Так она и сгорела.
Мальчишки играли во дворе, и на груди у самого младшего красовалась
звезда, которую носила елка в самый счастливый вечер своей жизни; он
прошел, и с елкой все кончено, и с этой историей тоже. Кончено, кончено,
и так бывает со всеми историями.
ПАСТУШКА И ТРУБОЧИСТ
Видали вы когда-нибудь старинный-старинный шкаф, почерневший от времени
и украшенный резными завитушками и листьями? Такой вот шкаф - прабабушкино
наследство - стоял в гостиной. Он был весь покрыт резьбой -
розами, тюльпанами и самыми затейливыми завитушками. Между ними выглядывали
оленьи головки с ветвистыми рогами, а на самой середке был вырезан
во весь рост человечек. На него нельзя было глядеть без смеха, да и сам
он ухмылялся от уха до уха - улыбкой такую гримасу никак не назовешь. У
него были козлиные ноги, маленькие рожки на лбу и длинная борода. Дети
звали его обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант Козлоног, потому что
выговорить такое имя трудно и дается такой титул не многим. Зато и вырезать
такую фигуру не легко, ну да все-таки вырезали. Человечек все время
смотрел на подзеркальный столик, где стояла хорошенькая фарфоровая пастушка.
Позолоченные башмаки, юбочка, грациозно подколотая пунцовой розой,
позолоченная шляпа на головке и пастуший посох в руке - ну разве не
красота!
Рядом с нею стоял маленький трубочист, черный, как уголь, но тоже из
фарфора и такой же чистенький и милый, как все иные прочие. Он ведь
только изображал трубочиста, и мастер точно так же мог бы сделать его
принцем - все равно!
Он стоял грациозно, с лестницей в руках, и лицо у него было бело-розовое,
словно у девочки, и это было немножко неправильно, он мог бы быть
и почумазей. Стоял он совсем рядом с пастушкой - как их поставили, так
они и стояли. А раз так, они взяли да обручились. Парочка вышла хоть куда:
оба молоды, оба из одного и того же фарфора и оба одинаково хрупкие.
Тут же рядом стояла еще одна кукла, втрое больше их ростом, - старый
китаец, умевший кивать головой. Он был тоже фарфоровый и называл себя
дедушкой маленькой пастушки, вот только доказательств у него не хватало.
Он утверждал, что она должна его слушаться, и потому кивал головою
обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержанту Козлоногу, который сватался за
пастушку.
- Хороший у тебя будет муж! - сказал старый китаец. - Похоже, даже из
красного дерева. С ним ты будешь оберунтер-генерал-кригскомиссар-сержантшей.
У него целый шкаф серебра, не говоря уж о том, что лежит в потайных
ящиках.
- Не хочу в темный шкаф! - отвечала пастушка. - Говорят, у него там
одиннадцать фарфоровых жен!
- Ну так будешь двенадцатой! - сказал китаец. - Ночью, как только
старый шкаф закряхтит, сыграем вашу свадьбу, иначе не быть мне китайцем!
Тут он кивнул головой и заснул.
А пастушка расплакалась и, глядя на своего милого - фарфорового трубочиста,
сказала:
- Прошу тебя, убежим со мной куда глаза глядят. Тут нам нельзя оставаться.
- Ради тебя я готов на все! - отвечал трубочист. - Уйдем сейчас же!
Уж наверное я сумею прокормить тебя своим ремеслом.
- Только бы спуститься со столика! - сказала она. - Я не вздохну свободно,
пока мы не будем далеко-далеко!
Трубочист успокаивал ее и показывал, куда ей лучше ступать своей фарфоровой
ножкой, на какой выступ или золоченую завитушку. Его лестница
также сослужила им добрую службу, и в конце концов они благополучно
спустились на пол. Но, взглянув на старый шкаф, они увидели там страшный
переполох. Резные олени вытянули вперед головы, выставили рога и вертели
ими во все стороны, а обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант Козлоног
высоко подпрыгнул и крикнул старому китайцу:
- Они убегают! Убегают!
Пастушка и трубочист испугались и шмыгнули в подоконный ящик.
Тут лежали разрозненные колоды карт, был кое-как установлен кукольный
театр. На сцене шло представление.
Все дамы - бубновые и червонные, трефовые и пиковые - сидели в первом
ряду и обмахивались тюльпанами, а за ними стояли валеты и старались показать,
что и они о двух головах, как все фигуры в картах. В пьесе изображались
страдания влюбленной парочки, которую разлучали, и пастушка
заплакала: это так напомнило ее собственную судьбу.
- Сил моих больше нет! - сказала она трубочисту. - Уйдем отсюда!
Но когда они очутились на полу и взглянули на свой столик, они увидели,
что старый китаец проснулся и раскачивается всем телом - ведь внутри
него перекатывался свинцовый шарик.
- Ай, старый китаец гонится за нами! - вскрикнула пастушка и в отчаянии
упала на свои фарфоровые колени.
- Стой! Придумал! - сказал трубочист. - Видишь вон там, в углу,
большую вазу с сушеными душистыми травами и цветами? Спрячемся в нее!
Ляжем там на розовые и лавандовые лепестки, и если китаец доберется до
нас, засыплем ему глаза солью.
- Ничего из этого не выйдет! - сказала пастушка. - Я знаю, китаец и
ваза были когда-то помолвлены, а от старой дружбы всегда что-нибудь да
остается. Нет, нам одна дорога - пуститься по белу свету!
- А у тебя хватит на это духу? - спросил трубочист. - Ты подумала о
том, как велик свет? О том, что нам уж никогда не вернуться назад?
- Да, да! - отвечала она.
Трубочист пристально посмотрел на нее и сказал:
- Мой путь ведет через дымовую трубу! Хватит ли у тебя мужества залезть
со мной в печку, а потом в дымовую трубу? Там-то уж я знаю, что
делать! Мы поднимемся так высоко, что до нас и не доберутся. Там, на самом
верху, есть дыра, через нее можно выбраться на белый свет!
И он повел ее к печке.
- Как тут черно! - сказала она, но все-таки полезла за ним и в печку,
и в дымоход, где было темно, хоть глаз выколи.
- Ну вот мы и в трубе! - сказал трубочист. - Смотри, смотри! Прямо
над нами сияет чудесная звездочка!
На небе и в самом деле сияла звезда, словно указывая им путь. А они
лезли, карабкались ужасной дорогой все выше и выше. Но трубочист поддерживал
пастушку и подсказывал, куда ей удобнее ставить свои фарфоровые
ножки. Наконец они добрались до самого верха и присели отдохнуть на край
трубы - они очень устали, и не мудрено.
Над ними было усеянное звездами небо, под ними все крыши города, а
кругом на все стороны, и вширь и вдаль, распахнулся вольный мир. Бедная
пастушка никак не думала, что свет так велик. Она склонилась головкой к
плечу трубочиста и заплакала так сильно, что слезы смыли всю позолоту с
ее пояса.
- Это для меня слишком! - сказала пастушка. - Этого мне не вынести!
Свет слишком велик! Ах, как мне хочется обратно на подзеркальный столик!
Не будет у меня ни минуты спокойной, пока я туда не вернусь! Я ведь пошла
за тобой на край света, а теперь ты проводи меня обратно домой, если
любишь меня!
Трубочист стал ее вразумлять, напоминал о старом китайце и обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержанте
Козлоного, но она только рыдала безутешно
да целовала своего трубочиста. Делать нечего, пришлось уступить
ей, хоть это и было неразумно.
И вот они спустились обратно вниз по трубе. Не легко это было! Оказавшись
опять в темной печи, они сначала постояли у дверцы, прислушиваясь
к тому, что делается в комнате. Все было тихо, и они выглянули из
печи. Ах, старый китаец валялся на полу: погнавшись за ними, он свалился
со столика и разбился на три части. Спина отлетела начисто, голова закатилась
в угол. Обер-унтер-генерал-кригскомиссарсержант стоял, как всегда,
на своем месте и раздумывал.
- Какой ужас! - воскликнула пастушка. - Старый дедушка разбился, и
виною этому мы! Ах, я этого не переживу!
И она заломила свои крошечные ручки.
- Его еще можно починить! - сказал трубочист. - Его отлично можно починить!
Только не волнуйся! Ему приклеят спину, а в затылок вгонят хорошую
заклепку, и он опять будет совсем как новый и сможет наговорить нам
кучу неприятных вещей!
- Ты думаешь? - сказала пастушка.
И они снова вскарабкались на свой столик.
- Далеко же мы с тобою ушли! - сказал трубочист. - Не стоило и трудов!
- Только бы дедушку починили! - сказала пастушка. - Или это очень дорого
обойдется?..
Дедушку починили: приклеили ему спину и вогнали в затылок хорошую
заклепку. Он стал как новый, только головой кивать перестал.
- Вы что-то загордились с тех пор, как разбились! - сказал ему
обер-унтер-генерал-кригскомиссар-сержант Козлоног. - Только с чего бы
это? Ну так как, отдадите за меня внучку?
Трубочист и пастушка с мольбой взглянули на старого китайца: они так
боялись, что он кивнет. Но кивать он уже больше не мог, а объяснять посторонним,
что у тебя в затылке заклепка, тоже радости мало. Так и осталась
фарфоровая парочка неразлучна. Пастушка и трубочист благословляли
дедушкину заклепку и любили друг друга, пока не разбились.
ДУРЕНЬ ГАНС
Жил в усадьбе старик хозяин, и было у него два сына, такие умные, что
и вполовину хватило бы. И решили они посвататься к королевне - отчего же
нет? Она сама объявила, что возьмет в мужья того, кто за словом в карман
не лезет.
Двое умников готовились целую неделю; больше времени у них не было,
да и того достаточно: начатки знаний у них были, а это главное. Один
знал наизусть весь латинский словарь и местную газету за три года, с начала
до конца и с конца до начала. Другой изучил всю цеховую премудрость:
что какому цеховому старшине полагается знать; стало быть, мог
рассуждать и о делах государственных - так, по крайней мере, он сам полагал.
Кроме того, он был франт и умел вышивать подтяжки, а это немалое
искусство.
- Королевна будет моей, - говорил и тот и другой.
И вот отец дал каждому чудесного коня; тому, который знал словарь и
газету, - вороного, а тому, который был цеховым знатоком и умел вышивать,
- белого. Оба смазали себе уголки губ рыбьим жиром, чтобы пошевеливались
побыстрей. Все слуги высыпали во двор поглядеть, как они сядут
на коней. И вдруг прибежал третий брат. Всего-то их было трое, да
третьего никто и в расчет не принимал. Далеко ему было до своих ученых
братьев, и называли его попросту Дурень Ганс.
- Вы куда это собрались, что так распарадились? - спросил он.
- Ко двору. Хотим выговорить себе королевну. Или ты не слыхал, о чем
барабанили по всей стране? - И они рассказали ему, в чем дело.
- Эге, так и я с вами, - сказал Дурень Ганс.
Братья только засмеялись и тронулись в путь.
- Отец, давай и мне коня! - закричал Дурень Ганс. - И меня разбирает
охота жениться. Возьмет меня королевна - ладно, а не возьмет - я ее
возьму.
- Полно пустое болтать, - сказал отец. - Не дам я тебе коня. Ты и говорить-то
не умеешь. Вот братья твои - те молодцы.
- Не дашь коня - возьму козла, - сказал Дурень Ганс. - Козел мой
собственный и небось довезет меня. - И он уселся на козла верхом, всадил
ему пятки в бока и помчался по дороге во всю прыть.
- Го-го! Берегись! - крикнул он и запел во все горло.
А братья ехали себе потихоньку, не говоря ни слова: надо же было хорошенько
обдумать заранее все шутки и острые словечки, сразу-то ведь они
в голову не придут.
- Го-го! Вот и я! - закричал им Дурень Ганс. - Гляньте, что я на дороге
нашел. - И он показал им дохлую ворону.
- Дурак, - сказали они. - Куда она тебе?
- Я ее королевне подарю.
- Подари, подари! - засмеялись они и поехали дальше.
- Го-го! Вот и я! Гляньте, что я еще нашел. Это не каждый день на дороге
валяется.
Братья поглядели.
- Дурак, - сказали они. - Это же просто деревянный башмак, да еще без
передка. Ты и его королевне подаришь?
- Непременно, - сказал Дурень Ганс.
Братья засмеялись и уехали вперед.
- Го-го! Вот и я! - опять закричал Дурень Ганс. - Одно к одному. Вот
находка так находка.
- Ну, что ты там еще нашел? - спросили братья.
- О-о, - сказал Дурень Ганс, - просто и слов не подберешь. То-то королевна
обрадуется.
- Тьфу!.. - сказали братья. - Да это грязь из канавы.
- Верно, - сказал Дурень Ганс, - первейшего сорта. На ладони не удержишь,
так и ползет. - И он набил себе грязью карман.
А братья помчались от него во всю прыть; приехали целым часом раньше
и остановились у городских ворот, где женихи записывались в очередь и
получали номерки. Потом их всех выстроили по шести в ряд, да так тесно,
что и не шевельнуться. И хорошо, что так, а то они исполосовали бы ножами
друг другу спины за то лишь, что одни очутились впереди других.
Все жители страны столпились у дворца и заглядывали в окна: всем хотелось
видеть, как королевна принимает женихов. А женихи входили в залу
один за другим, и как кто войдет, так язык у него и отнимается.
- Не годен, - говорила королевна. - Следующий!
Вот вошел старший брат, который знал наизусть словарь. Но он уж позабыл
все, пока стоял в очереди, а тут - паркет скрипучий, потолок зеркальный,
так что видишь самого себя кверху ногами, и у каждого окна по
три писца да по одному писаке, и все записывают каждое слово, чтобы сейчас
же тиснуть в газету да продать за два гроша на углу. Просто ужас! К
тому же печку в зале так натопили, что она раскалилась докрасна.
- Какая жара здесь, - сказал жених.
- Отцу моему вздумалось поджарить молодых петушков, - сказала королевна.
- Э-э... - сказал жених: такого разговора он не ожидал и не нашелся,
что сказать в ответ - сказать-то ведь надо было что-нибудь остроумное. -
Э-э...
- Не годен, - сказала королевна. - Вон!
И пришлось ему убраться восвояси. Вошел второй брат.
- Ужасно жарко здесь, - сказал он.
- Да, мы сегодня поджариваем молодых петушков, - сказала королевна.
- Ка-ак? Ка... - сказал он.
И все писцы записали: "Ка-ак? Ка..."
- Не годен, - сказала королевна. - Вон!
Следующим был Дурень Ганс. Он въехал на козле прямо в зал.
- Ну и жарища тут, - сказал он.
- Это я молодых петушков поджариваю, - сказала королевна.
- Славно, - сказал Дурень Ганс. - Так и мне заодно можно зажарить мою
ворону?
- Отчего же нельзя, - сказала королевна. - А у вас есть в чем жарить?
У меня нет ни кастрюльки, ни сковородки.
- У меня найдется, - ответил Дурень Ганс. - Вот посудина, да еще с
ручкой. - И он вытащил старый деревянный башмак с отколотым передком и
положил в него ворону.
- Да это целый обед! - сказала королевна. - Только где же мы возьмем
подливки?
- У меня в кармане, - ответил Дурень Ганс. - У меня ее хоть отбавляй.
- И он зачерпнул из кармана горсть грязи.
- Вот это я люблю, - сказала королевна. - Ты за словом в карман не
лезешь. Тебя я и возьму в мужья. Но знаешь, каждое наше слово записывается
и завтра попадет в газеты. Видишь, у каждого окна три писца да еще
старший писака. Всех хуже самый главный, он ведь ничего не понимает.
Это уж она припугнуть его хотела. А писцы заржали и посадили на пол
по жирной кляксе.
- Вот так компанийка! - сказал Дурень Ганс. - Сейчас я разуважу самого
главного.
И он недолго думая выворотил карманы и залепил главному писаке все
лицо грязью.
- Ловко, - сказала королевна. - У меня бы так не вышло. Ну да поучусь.
И стал Дурень Ганс королем: женился, надел корону и сел на трон. Мы
же взяли все это прямо из газеты главного писаки, а на нее ведь положиться
нельзя.
СТАРЫЙ УЛИЧНЫЙ ФОНАРЬ
Слыхали вы историю про старый уличный фонарь? Она не то чтобы так уж
занятна, но послушать ее разок не мешает. Так вот, жил-был этакий почтенный
старый уличный фонарь; он честно служил много-много лет и наконец
должен был выйти в отставку.
Последний вечер висел фонарь на своем столбе, освещая улицу, и на душе
у него было как у старой балерины, которая в последний раз выступает
на сцене и знает, что завтра будет всеми забыта в своей каморке.
Завтрашний день страшил старого служаку: он должен был впервые
явиться в ратушу и предстать перед "тридцатью шестью отцами города", которые
решат, годен он еще к службе или нет. Возможно, его еще отправят
освещать какой-нибудь мост или пошлют в провинцию на какую-нибудь фабрику,
а возможно, просто сдадут в переплавку, и тогда из него может получиться
что угодно. И вот его мучила мысль: сохранит ли он воспоминание о
том, что был когда-то уличным фонарем. Так или иначе, он знал, что ему в
любом случае придется расстаться с ночным сторожем и его женой, которые
стали для него все равно что родная семья. Оба они - и фонарь и сторож -
поступили на службу одновременно. Жена сторожа тогда высоко метила и,
проходя мимо фонаря, удостаивала его взглядом только по вечерам, а днем
никогда. В последние же годы, когда все трое - и сторож, и его жена, и
фонарь - состарились, она тоже стала ухаживать за фонарем, чистить лампу
и наливать в нее ворвань. Честные люди были эти старики, ни разу не обделили
фонарь ни на капельку.
Итак, светил он на улице последний вечер, а поутру должен был отправиться
в ратушу. Мрачные эти мысли не давали ему покоя, и не мудрено,
что и горел он неважно. Впрочем, мелькали у него и другие мысли; он многое
видел, на многое довелось ему пролить свет, быть может, он не уступал
в этом всем "тридцати шести отцам города". Но он молчал и об этом.
Он ведь был почтенный старый фонарь и не хотел никого обижать, а уж свое
начальство тем более.
А между тем многое вспоминалось ему, и время от времени пламя его
вспыхивало как бы от таких примерно мыслей:
"Да, и обо мне кто-нибудь вспомнит! Вот хоть бы тот красивый юноша...
Много лет прошло с тех пор. Он подошел ко мне с письмом в руках. Письмо
было на розовой бумаге, тонкой-претонкой, с золотым обрезом, и написано
изящным женским почерком. Он прочел его дважды, поцеловал и поднял на
меня сияющие глаза. "Я самый счастливый человек на свете!" - говорили
они. Да, только он да я знали, что написала в своем первом письме его
любимая.
Помню я и другие глаза... Удивительно, как перескакивают мысли! По
нашей улице двигалась пышная похоронная процессия. На обитой бархатом
повозке везли в гробу молодую прекрасную женщину. Сколько было венков и
цветов! А факелов горело столько, что они совсем затмили мой свет. Тротуары
были заполнены людьми, провожавшими гроб. Но когда факелы скрылись
из виду, я огляделся и увидел человека, который стоял у моего столба и
плакал. - Никогда мне не забыть взгляда его скорбных глаз, смотревших на
меня!"
И много о чем еще вспоминал старый уличный фонарь в этот последний
вечер. Часовой, сменяющийся с поста, тот хоть знает, кто заступит его
место, и может перекинуться со своим товарищем несколькими словами. А
фонарь не знал, кто придет ему на смену, и не мог рассказать ни о дожде
и непогоде, ни о том, как месяц освещает тротуар и с какой стороны дует
ветер.
В это-то время на мостик через водосточную канаву и явились три кандидата
на освобождающееся место, полагавшие, что назначение на должность
зависит от самого фонаря. Первым была селедочная головка, светящаяся в
темноте; она полагала, что ее появление на столбе значительно сократит
расход ворвани. Вторым была гнилушка, которая тоже светилась и, по ее
словам, даже ярче, чем вяленая треска; к тому же она считала себя последним
остатком всего леса. Третьим кандидатом был светлячок; откуда он
взялся, фонарь никак не мог взять в толк, но тем не менее светлячок был
тут и тоже светился, хотя селедочная головка и гнилушка клятвенно уверяли,
что он светит только временами, а потому не в счет.
Старый фонарь сказал, что ни один из них не светит настолько ярко,
чтобы служить уличным фонарем, но ему, конечно, не поверили. А узнав,
что назначение на должность зависит вовсе не от него, все трое выразили
глубокое удовлетворение - он ведь слишком стар, чтобы сделать верный выбор.
В это время из-за угла налетел ветер и шепнул фонарю под колпак:
- Что такое? Говорят, ты уходишь завтра в отставку? И я вижу тебя
здесь в последний раз? Ну, так вот тебе от меня подарок. Я проветрю твою
черепную коробку, и ты будешь не только ясно и отчетливо помнить все,
что видел и слышал сам,
...Закладка в соц.сетях
