Жанр: Сказка
Сказки
...казывал во время представления.
Комедия не стоила ломаного гроша, но сыграна была превосходно.
Исполнители показывались публике только раскрашенной стороной; смотреть
с оборотной на них не полагалось. Все играли замечательно и даже вываливались
за рампу - нитки были слишком длинны, - зато так каждый был виднее.
Склеенная кукла до того расчувствовалась, что расклеилась совсем, а
свинья-копилка ощутила в брюхе такое благодушие, что решила сделать
что-нибудь для одного из актеров - например, упомянуть его в своем завещании
кик достойного быть погребенным вместе с нею, когда придет время.
Все пришли в такой восторг, что даже отказались от чая и перешли прямо
к обмену мнениями - это и называлось играть в людей, причем тут не
было никакого злого умысла, а всего лишь игра... Каждый думал лишь о себе
да о том, что думает свинья с деньгами. А свинья с деньгами думала
больше всех, думала о своем завещании и похоронах. "Когда придет час..."
- а он всегда приходит скорее, чем ожидают. Бац! Свинья свалилась со
шкафа на пол и разлетелась вдребезги. А монеты так и запрыгали, так и
заплясали. Маленькие вертелись волчком, крупные катились солидно.
Особенно долго катилась одна - ей очень хотелось погулять по белу
свету. Так оно и сталось - и она отправилась гулять по свету, и остальные
тоже. А черепки от свиньи отправились в мусорный ящик. Только на
шкафу уже на другой день красовалась новая свинья-копилка. В желудке у
нее было еще пусто, и она не брякала - в этом она была схожа со старой.
Для начала довольно и этого, а мы на этом кончим.
ПОСЛЕДНИЙ СОН СТАРОГО ДУБА
(Рождественская сказка)
В лесу, высоко на круче, на открытом берегу моря стоял старый-престарый
дуб, и было ему ровно триста шестьдесят пять лет, - срок немалый, ну
а для дерева это все равно что для нас, людей, столько же суток. Мы
бодрствуем днем, спим и видим сны ночью. С деревом дело обстоит иначе:
дерево бодрствует три времени года и засыпает только к зиме. Зима - время
его сна, его ночь после долгого дня - весны, лета и осени.
В теплые летние дни вокруг его кроны плясали мухиподенки; они жили,
порхали и были счастливы, а когда одно из этих крошечных созданий в тихом
блаженстве опускалось отдохнуть на большой свежий лист, дуб всякий
раз говорил:
- Бедняжка! Вся твоя жизнь - один-единственный день! Такая короткая...
Как печально!
- Печально? - отвечала поденка. - О чем это ты? Кругом так светло,
тепло и чудесно! Я так рада!
- Да ведь всего один день - и конец!
- Конец? - говорила поденка. - Чему конец? И тебе тоже?
- Нет, я-то, может, проживу тысячи твоих дней, мой день тянется целые
времена года! Ты даже и сосчитать не можешь, как это долго!
- Нет, не понимаю я тебя! У тебя тысячи моих дней, а у меня тысячи
мгновений, и в каждом радость и счастье! Ну, а разве с твоей смертью умрет
и вся краса мира?
- Нет, - отвечал дуб. - Мир будет существовать куда дольше, бесконечно,
я и представить себе не могу, как долго!
- Так, значит, нам с тобой дано поровну, только считаем мы по-разному!
И поденка плясала и кружилась в воздухе, радовалась своим нежным,
изящным, прозрачно-бархатистым крылышкам, радовалась теплому воздуху,
напоенному запахом клевера, шиповника, бузины и жимолости. А как пахли
ясменник, примулы и мята! Воздух был такой душистый, что впору было захмелеть
от него. Что за долгий и чудный был день, полный радости и сладостных
ощущений! А когда солнце садилось, мушка чувствовала такую приятную
усталость, крылья отказывались ее носить, она тихо опускалась на
мягкую колеблющуюся былинку, сникала головой и сладко засыпала. Это была
смерть.
- Бедняжки! - говорил дуб. - Уж слишком короткая у них жизнь!
И каждый летний день повторялась та же пляска, тот же разговор, ответ
и засыпание; так повторялось с целыми поколениями поденок, и все они были
одинаково веселы, одинаково счастливы.
Дуб бодрствовал свое утро - весну, свой полдень - лето и свой вечер -
осень, наступала пора засыпать и ему, приближалась его ночь - зима.
Вот запели бури: "Покойной ночи! Покойной ночи! Тут лист упал, там
лист упал! Мы их обрываем, мы их обрываем! Постарайся заснуть! Мы тебя
убаюкаем, мы тебя укачаем! Не правда ли, как хорошо твоим старым ветвям?
Их так и ломит от удовольствия! Спи сладко, спи сладко! Это твоя триста
шестьдесят пятая ночь, ведь ты еще все равно что годовалый малыш! Спи
сладко! Облака сыплют снег, он ляжет простыней, мягким покрывалом вокруг
твоих ног! Спи сладко, приятных тебе снов!"
И дуб сбросил с себя листву, собравшись на покой, готовясь уснуть,
провести в грезах всю долгую зиму, видеть во сне картины пережитого, как
видят их во сне люди.
Он тоже был когда-то маленьким, и колыбелью ему был желудь. По человеческому
счету он был теперь на сороковом десятке. Больше, великолепнее
его не было дерева в лесу. Вершина его высоко возносилась над всеми деревьями
и была видна с моря издалека, служила приметой для моряков. А
дуб и не знал о том, сколько глаз искало его. В его зеленой кроне гнездились
лесные голуби, куковала кукушка, а осенью, когда листья его казались
выкованными из меди, на ветви присаживались перелетные птицы, отдохнуть
перед тем, как пуститься через море. Но сейчас, зимой, дуб стоял
без листьев, и видно было, какие у него изгибистые, узловатые сучья; вороны
и галки по очереди садились на них и говорили о том, какая тяжелая
настала пора, как трудно будет зимой добывать прокорм.
В ночь под рождество дубу приснился самый чудный сон его жизни. Послушаем
же!
Он как будто чувствовал, что время настало праздничное, ему слышался
вокруг звон колоколов, грезился теплый тихий летний день. Он широко раскинул
свою могучую зеленую крону; между его ветвями и листьями играли
солнечные лучи, воздух был напоен ароматом трав и кустов; пестрые бабочки
гонялись друг за другом; мухи-поденки плясали, как будто все только и
существовало для их пляски и веселья. Все, что из года в год переживал и
видел вокруг себя дуб, проходило теперь перед ним словно в праздничном
шествии. Ему виделись конные рыцари и дамы прошлых времен, с перьями на
шляпах и соколами на руке. Они проезжали через лес, трубил охотничий
рог, лаяли собаки. Ему виделись вражеские солдаты в блестящих латах и
пестрых одеждах, с пиками и алебардами; они разбивали палатки, а затем
снимали их. Пылали бивачные костры, люди пели и спали под широко раскинувшимися
ветвями дуба. Ему виделись счастливые влюбленные, они встречались
здесь в лунном свете и вырезали первую букву своих имен на его иссера-зеленой
коре. Веселые странствующие подмастерья, бывало, - с тех
пор прошло много, много лет, - развешивали на его ветвях цитры и эоловы
арфы, и теперь они висели опять и звучали опять так призывно. Лесные голуби
ворковали, словно хотели рассказать, что чувствовало при этом дерево,
кукушка куковала, сколько летних дней ему еще осталось жить.
И вот словно новый поток жизни заструился в нем от самых маленьких
корешков до самых высоких ветвей и листьев. И чудилось ему, что он потягивается,
чуялась жизнь и тепло в корнях там, под землей, чуялось, как
прибывают силы. Он рос все выше и выше, ствол быстро, безостановочно тянулся
ввысь, крона становилась все гуще, все пышнее, все раскидистее. И
чем больше вырастало дерево, тем больше росла в нем радостная жажда вырасти
еще выше, подняться к самому солнцу, сверкающему и горячему.
Вершина дуба уже поднялась над облаками, которые неслись внизу, как
стаи перелетных птиц или белых лебедей.
Дуб видел каждым листком своим, словно у каждого были глаза. Он видел
и звезды среди дня, и были они такие большие, блестящие! Каждая светилась,
словно пара ясных, кротких очей, напоминая о других знакомых глазах
- глазах детей и влюбленных, которые встречались под его кроной.
Дуб переживал чудные, блаженные мгновенья. И все-таки ему недоставало
его лесных друзей... Ему так хотелось, чтобы и все другие деревья, все
кусты, травы и цветы поднялись вместе с ним, ощутили ту же радость, увидели
тот же блеск, что и он. Могучий дуб даже и в эти минуты блаженного
сна не был вполне счастлив: ему хотелось разделить свое счастье со всеми
- и малыми и большими, и чувство это трепетало в каждой его ветке, каждом
листке страстно и горячо, словно в человеческой груди.
Крона дуба шевелилась, словно искала чего-то, словно ей чего-то недоставало;
он поглядел вниз и вдруг услышал запах ясменника, а потом и
еще более сильный запах жимолости и фиалок, и ему показалось даже, что
он слышит кукушку.
И вот сквозь облака проглянули зеленые верхушки леса. Дуб увидал под
собой другие деревья, они тоже росли и тянулись вверх; кусты и травы тоже.
Некоторые даже вырывались из земли с корнями, чтобы лететь быстрее.
Впереди всех была береза; словно белая молния, устремлялся вверх ее
стройный ствол, ветви развевались, как зеленые покрывала и знамена. Все
лесные растения, даже коричневые султаны тростника, поднимались к облакам;
птицы с песнями летели за ними, а на былинке, зыбившейся на ветру,
как длинная зеленая лента, сидел кузнечик и наигрывал крылышком на своей
тонкой ножке. Гудели майские жуки, жужжали пчелы, заливались во все горло
птицы; все в поднебесье пело и ликовало.
"А где же красный водяной цветок? Пусть и он будет с нами! - сказал
дуб. - И голубой колокольчик, и малютка маргаритка!"
Дуб всех хотел видеть возле себя.
"Мы тут, мы тут!" - раздалось со всех сторон.
"А красивый прошлогодний ясменник? А ковер ландышей, что расстилался
здесь год назад? А чудесная дикая яблонька и все те, кто украшал лес
много, много лет? Если б они дожили до этого мгновенья, они были бы с
нами!"
"Мы тут, мы тут!" - раздалось в вышине, будто отвечавшие пролетели
как раз над ним.
"Нет, до чего же хорошо, просто не верится! - ликовал старый дуб. -
Они все тут со мной, и малые и большие! Ни один не забыт! Возможно ли
такое счастье?"
"Все возможно!" - прозвучало в ответ.
И старый дуб, не перестававший расти, почувствовал вдруг, что совсем
отделяется от земли.
"Ничего не может быть лучше! - сказал он. - Теперь меня не удерживают
никакие узы! Я могу взлететь к самому источнику света и блеска! И все
мои дорогие друзья со мною! И малые и большие - все!"
"Все!"
Вот что снилось старому дубу. И пока он грезил, над землей и морем
бушевала страшная буря - это было в рождественскую ночь. Море накатывало
на берег тяжелые валы, дуб скрипел и трещал и был вырван с корнями в ту
самую минуту, когда ему снилось, что он отделяется от земли. Дуб рухнул...
Триста шестьдесят пять лет его жизни стали теперь как один день
для мухи-поденки.
В рождественское утро, когда взошло солнце, буря утихла. Празднично
звонили колокола, изо всех труб, даже из трубы самой бедной хижины, вился
голубой дымок, словно жертвенный фимиам в праздник друидов. Море все
более успокаивалось, и на большом корабле, выдержавшем ночную бурю, подняли
нарядные рождественские флаги.
- А дерева-то нет больше! Ночная буря сокрушила старый дуб, нашу примету
на берегу! - сказали моряки. - Кто нам его заменит? Никто!
Вот какою надгробною речью, краткою, но сказанною от чистого сердца,
почтили моряки старый дуб, поверженный бурей на снежный покров. Донеслась
до дуба и старинная песнь, пропетая моряками. Они пели о рождестве,
и звуки песни возносились высоко-высоко к небу, как возносился к нему в
своем последнем сне старый дуб.
СКОРОХОДЫ
Был назначен приз, и даже два, один большой, другой малый, за наибольшую
быстроту - не на состязании, а вообще в течение целого года.
- Я получил первый приз! - сказал заяц. - По-моему, уж можно ожидать
справедливости, если судьи - твои близкие друзья и родные. Однако присудить
второй приз улитке? Мне это даже обидно!
- Но ведь надо же принимать во внимание и усердие, и добрую волю, как
справедливо рассудили высокоуважаемые судьи, и я вполне разделяю их мнение!
- заметил заборный столб, бывший свидетелем присуждения призов. -
Улитке понадобилось полгода, чтобы переползти через порог, но всетаки
она спешила на совесть и даже сломала себе второпях бедренную кость! Она
душой и телом отдавалась своему делу, да еще тащила на спине свой дом!
Такое усердие достойно всяческого поощрения, вот почему ей и присужден
второй приз.
- Могли бы, кажется, и меня взять в расчет! - сказала ласточка. -
Быстрее меня на лету, смею думать, никого нет! Где только я не побывала!
Везде, везде!
- В том-то и беда, - сказал столб. - Уж больно много вы рыскаете!
Вечно рветесь в чужие края, чуть у нас холодком повеет. Вы не патриотка,
а потому и не в счет.
- А если бы я проспала всю зиму в болоте, тогда на меня обратили бы
внимание? - спросила ласточка.
- Принесите справку от самой болотницы, что вы проспали на родине
хоть полгода, тогда посмотрим!
- Я-то заслуживала первого приза, а не второго! - заметила улитка. -
Я ведь знаю, что заяц бегает, только когда думает, что за ним гонятся, -
словом, из трусости! А я смотрела на движение как на свою жизненную задачу
и пострадала при исполнении служебных обязанностей! И уж если кому
и следовало присудить первый приз, так это мне! Но я не люблю поднимать
шум, терпеть не могу!
И она плюнула.
- Я могу засвидетельствовать, что каждый приз был присужден справедливо!
- заявила межевая веха. - Я вообще держусь порядка, меры, расчета.
Уже восьмой раз я имею честь участвовать в присуждении призов, но только
в этот раз настояла на своем. Дело в том, что я всегда присуждаю призы
по алфавиту: для первого приза беру букву с начала, для второго - с конца.
Потрудитесь теперь обратить внимание на мой счет: восьмая буква с
начала - "з", и на первый приз я подала голос за зайца, а восьмая буква
с конца - "у", и на второй приз я подала голос за улитку. В следующий
раз первый приз назначу букве "и", а второй-букве "с". Главное, порядок!
Иначе и опереться не на что.
- Не будь я сам в числе судей, я бы подал голос за себя! - сказал
осел. - Надо принимать во внимание не только быстроту, но и другие качества
- например, груз. На этот раз я, впрочем, не хотел упирать на эти
обстоятельства, равно как и на ум зайца или на ловкость, с какой он путает
следы, спасаясь от погони. Но есть обстоятельство, на которое вообще-то
принято обращать внимание и которое никоим образом нельзя упускать
из виду - это красота. Я взглянул на чудесные, хорошо развитые уши зайца
- на них, право, залюбуешься, - и мне показалось, что я вижу самого себя
в детском возрасте! Вот я и подал голос за зайца.
- Ж-ж-жж! - зажужжала муха. - Я не собираюсь держать речь, хочу
только сказать несколько слов. Уж я-то попроворнее всякого зайца, это я
знаю точно! Недавно я даже подбила одному зайчишке заднюю ногу. Я сидела
на паровозе, я это часто делаю - так лучше всего следить за собственной
быстротой. Заяц долго бежал впереди поезда; он и не подозревал о моем
присутствии. Наконец ему пришлось свернуть в сторону, и тут-то паровоз и
толкнул его в заднюю ногу, а я сидела на паровозе. Заяц остался на месте,
а я помчалась дальше. Кто же победил? Полагаю - я! Только очень он
мне нужен, этот приз!
"А по-моему, - подумала дикая роза, вслух она ничего не сказала, не в
ее характере это было, хотя и лучше было бы, если б она высказалась, -
по-моему, и первого и второго приза заслуживает солнечный луч! Он вмиг
пробегает безмерное пространство от солнца до земли и пробуждает от сна
всю природу. Поцелуи его дарят красоту - мы, розы, алеем и благоухаем от
них. А высокие судьи, кажется, совсем и не заметили его! Будь я лучом, я
бы отплатила им солнечным ударом... Нет, это отняло бы у них последний
ум, а они им и так небогаты. Лучше промолчать. В лесу мир и тишина! Как
хорошо цвести, благоухать, упиваться светом и жить в сказаниях и песнях!
Но солнечный луч переживет нас всех!"
- А какой первый приз? - спросил дождевой червь. Он проспал событие и
только-только явился на сборный пункт.
- Свободный вход в огород с капустой! - ответил осел. - Я сам назначал
призы! Первый приз должен был получить заяц, и я, как мыслящий и деятельный
член судейской комиссии, обратил надлежащее внимание на потребности
и нужды зайца. Теперь он обеспечен. А улитке мы предоставили право
сидеть на придорожном камне, греться на солнце и лакомиться мхом. Кроме
того, она избрана одним из главных судей в соревнованиях по бегу. Хорошо
ведь иметь специалиста в комиссии, как это называется у людей. И, скажу
прямо, судя по такому прекрасному началу, мы вправе ожидать в будущем
многого!
ВЕТЕР РАССКАЗЫВАЕТ О ВАЛЬДЕМАРЕ ДО И ЕГО ДОЧЕРЯХ
Пронесется ветер над травой, и по ней пробежит зыбь, как по воде;
пронесется над нивою, и она взволнуется, как море. Так танцует ветер. А
послушай его рассказы! Он поет их, и голос его звучит по-разному: в лесу
- так, в слуховых окнах, щелях и трещинах стен - иначе. Видишь, как он
гонит по небу облака, точно стада овец?
Слышишь, как он воет в открытых воротах, будто сторож трубит в рог? А
как странно гудит он в дымоходе, врываясь в камин! Пламя вспыхивает и
разлетается искрами, озаряя дальние углы комнаты, и сидеть тут, слушая
его, тепло и покойно. Пусть рассказывает только он один! Сказок и историй
он знает больше, чем все мы, вместе взятые. Слушай же, он начинает
рассказ!
"У-у-уу! Лети дальше!" - это его припев.
- На берегу Большого Бельта стоит старый замок с толстыми красными
стенами, - начал ветер. - Я знаю там каждый камень, я видел их все, еще
когда они сидели в стенах замка Марека Стига. Замок снесли, а камни
опять пошли в дело, из них сложили новые стены, новый замок, в другом
месте - в усадьбе Борребю, он стоит там и поныне.
Знавал я и высокородных владельцев и владетельниц замка, много их поколений
сменилось на моих глазах. Сейчас я расскажу о Вальдемаре До и
его дочерях!
Высоко держал он свою голову - в нем текла королевская кровь. И умел
он не только оленей травить да кубки осушать, а кое-что получше, а что
именно - "поживем-увидим", говаривал он.
Супруга его, облаченная в парчовое платье, гордо ступала по блестящему
мозаичному полу. Роскошна была обивка стен, дорого плачено за изящную
резную мебель. Много золотой и серебряной утвари принесла госпожа в приданое.
В погребах хранилось немецкое пиво - пока там вообще чтолибо хранилось.
В конюшнях ржали холеные вороные кони. Богато жили в замке Ворребю
- пока богатство еще держалось.
Были у хозяев и дети, три нежных девушки: Ида, Йоханна и Анна Дортея.
Я еще помню их имена.
Богатые то были люди, знатные, родившиеся и выросшие в роскоши.
У-у-уу! Лети дальше! - пропел ветер и продолжал свой рассказ: - Тут не
случалось мне видеть, как в других старинных замках, чтобы высокородная
госпожа вместе со своими девушками сидела в парадном зале за прялкой.
Нет, она играла на звучной лютне и пела, да не одни только старые датские
песни, а и чужеземные, на других языках. Тут шло гостеванье и пированье,
гости наезжали и из дальних и из ближних мест, гремела музыка,
звенели бокалы, и даже мне не под силу было их перекрыть! Тут с блеском
и треском гуляла спесь, тут были господа, но не было радости.
Стоял майский вечер, - продолжал ветер, - я шел с запада. Я видел,
как разбивались о ютландский берег корабли, я пронесся над вересковой
пустошью и зеленым лесистым побережьем, я, запыхавшись и отдуваясь, прошумел
над островом Фюн и Большим Бельтом и улегся только у берегов Зеландии,
близ Борребю, в великолепном дубовом лесу - он был еще цел тогда.
По лесу бродили парни из окрестных деревень и собирали хворост и ветви,
самые крупные и сухие. Они возвращались с ними в селение, складывали
их в кучи, поджигали и с песнями принимались плясать вокруг. Девушки не
отставали от парней.
Я лежал смирно, - рассказывал ветер, - и лишь тихонько дул на ветку,
положенную самым красивым парнем. Она вспыхнула, вспыхнула ярче всех, и
парня назвали королем праздника, а он выбрал себе из девушек королеву.
То-то было веселья и радости - больше, чем в богатом господском замке
Борребю.
Тем временем к замку подъезжала запряженная шестерней золоченая карета.
В ней сидела госпожа и три ее дочери, три нежных, юных, прелестных
цветка: роза, лилия и бледный гиацинт. Сама мать была как пышный тюльпан
и не отвечала ни на один книксен, ни на один поклон, которыми приветствовали
ее приостановившие игру поселяне. Тюльпан словно боялся сломать
свой хрупкий стебель.
"А вы, роза, лилия и бледный гиацинт, - да, я видел их всех троих, -
чьими королевами будете вы? - думал я. - Вашим королем будет гордый рыцарь,
а то, пожалуй, и принц!" У-у-уу! Лети дальше! Лети дальше!
Так вот, карета проехала, и поселяне вновь пустились в пляс. Госпожа
совершала летний объезд своих владений - Борребю, Тьеребю, всех селений
окрест.
А ночью, когда я поднялся, - продолжал ветер, - высокородная госпожа
легла, чтобы уже не встать. С нею случилось то, что случается со всеми
людьми, ничего нового. Вальдемар До стоял несколько минут серьезный и
задумчивый. Гордое дерево гнется, но не ломается, думалось ему. Дочери
плакали, дворня тоже утирала глаза платками. Госпожа До поспешила дальше
из этого мира, полетел дальше и я! У-у-уу! - сказал ветер.
Я вернулся назад - я часто возвращался, - проносясь над островом Фюн
и Большим Бельтом, и улегся на морской берег в Борребю, близ великолепного
дубового леса. В нем вили себе гнезда орланы, вяхири, синие вороны
и даже черные аисты. Стояла ранняя весна. Одни птицы еще сидели на яйцах,
другие уже вывели птенцов. Ах, как летали, как кричали птичьи стаи!
В лесу раздавались удары топоров, дубы были обречены на сруб. Вальдемар
До собирался построить дорогой корабль - военный трехпалубный корабль,
его обещал купить король. Вот почему валили лес - примету моряков, прибежище
птиц. Летали кругами вспугнутые сорокопуты - их гнезда были разорены.
Орланы и прочие лесные птицы лишались своих жилищ. Они как шальные
кружили в воздухе, крича от страха и злобы. Я понимал их. А вороны и
галки кричали громко и насмешливо: "Крах! Вон из гнезда! Крах! Крах!"
Посреди леса, возле артели лесорубов, стояли Вальдемар До и три его
дочери. Все они смеялись над дикими криками птиц, все, кроме младшей,
Анны Дортеи. Ей было жаль птиц, и когда настал черед полузасохшего дуба,
на голых ветвях которого ютилось гнездо черного аиста с уже выведенными
птенцами, она попросила не рубить дерево, попросила со слезами на глазах,
и дуб пощадили ради черного аиста - стоило ли разговаривать из-за
одного дерева!
Затем пошла пилка и рубка - строили трехпалубный корабль. Сам строитель
был незнатного рода, но благородной души человек. Глаза и лоб обличали
в нем ум, и Вальдемар До охотно слушал его рассказы. Заслушивалась
их и молоденькая Ида, старшая дочь, которой было пятнадцать лет. Строитель
же, сооружая корабль для Вальдемара До, строил воздушный замок и
для себя, в котором он и Ида сидели рядышком, как муж и жена. Так оно и
сталось бы, будь его замок с каменными стенами, с валами и рвами, с лесом
и садом. Только где уж воробью соваться в танец журавлей! Как ни
умен был молодой строитель, он все же был бедняк. У-у-уу! Умчался я, умчался
и он - не смел он больше там оставаться, а Ида примирилась со своей
судьбой, что же ей было делать?..
В конюшнях ржали вороные кони, на них стоило поглядеть, и на них глядели.
Адмирал, посланный самим королем для осмотра и покупки нового военного
корабля, громко восхищался ретивыми конями. Я хорошо все слышал,
ведь я прошел за господами в открытые двери и сыпал им под ноги золотую
солому, - рассказывал ветер. - Вальдемар До хотел получить золото, а адмирал
- вороных коней, оттого-то он и нахваливал их. Но его не поняли, и
дело не сладилось. Корабль как стоял, так и остался стоять на берегу,
прикрытый досками, - ноев ковчег, которому не суждено было пуститься в
путь. У-у-уу! Лети дальше! Лети дальше! Жалко было смотреть на него!
Зимою, когда земля лежала под снегом, плавучие льды забили весь
Бельт, а я нагонял их на берег, - говорил ветер. - Зимою прилетали стаи
ворон и воронов, одни чернее других. Птицы садились на заброшенный,
мертвый, одинокий корабль, стоявший на берегу, и хрипло кричали о загубленном
лесе, о разоренных дорогих им гнездах, о бесприютных старых птицах
о бездомных молодых, и все ради этого величественного хлама - гордого
корабля, которому не суждено выйти в море.
Я вскрутил снежный вихрь, и снег ложился вокруг корабля и накрывал
его, словно разбушевавшиеся волны. Я дал ему послушать свой голос и музыку
бури. Моя совесть чиста: я сделал свое дело, познакомил его со
всем, что полагается знать кораблю. У-у-уу! Лети дальше!
Прошла и зима. Зима и лето проходят, как проношусь я, как проносится
снег, как облетает яблоневый цвет и падают листья. Лети дальше! Лети
дальше! Лети дальше! Так же и с людьми...
Но дочери были еще молоды. Ида по-прежнему цвела, словно роза, как и
в то время, когда любовался ею строитель корабля. Я часто играл ее распущенными
русыми волосами, когда она задумчиво стояла под яблоней в саду,
не замечая, как я осыпаю ее цветами. Она смотрела на красное солнышко
и золотой небосвод, просвечивавший между темными деревьями и кустами.
Сестра ее, Йоханна, была как стройная блестящая лилия; она была горда
и надменна и с такой же тонкой талией, какая была у матери. Она любила
заходить в большой зал, где висели портреты предков. Знатные дамы были
изображены в бархатных и шелковых платьях и затканных жемчугом шапочках,
прикрывавших заплетенные в косы волосы. Как прекрасны были они! Мужья их
были в стальных доспехах или дорогих мантиях на беличьем меху с высокими
стоячими голубыми воротниками. Мечи они носили не на пояс
...Закладка в соц.сетях
